По пути с тишиной

      Эту странную привычку Трандуил обнаруживает еще в далеком детстве, когда вдруг замечает непривычно быстрое и оглушающе громкое биение сердца матери. Та улыбается, натянуто, тошнотворно фальшиво и слезы рассеянно утирает, думая, что он не замечает ничего. Бормочет, что обязательно все хорошо будет и лихорадочно поправляет ему волосы. Пальцы у матери предательски дрожат и Трандуил даже думать не желает, что с ними происходит.       В странной нише, куда мама затолкнула его, зажимая рот рукой, будто боясь, что сын закричит, пахнет сыростью и плесенью, а глаза у нее сверкают необычно ярко и как-то непонятно горько. Трандуил тогда внезапно остро ощущает приближение чего-то неуловимо плохого, пусть до конца и не может понять.       Осознать это ему было суждено многим позже — то была последняя их встреча. Спустя минуту мама испуганно распахивает глаза, хватается за грудь, разглядывает пальцы, в крови измазанные и кажется искренне не понимает. Повисает тишина, столь оглушительно звенящая, что ему дурно становится.       После является отец, во все стороны летит кровь и еще что — Трандуил не замечает, словно очарованный вслушиваясь в грохот его сердца. Тот крепко хватает за руку и тащит куда-то, хотя, пожалуй, и сам не знает, что делает. Трандуил помнит лишь, что в тот миг ему казалось, будто ничего на целом свете нет лучше звука этого биения.       Спустя много столетий ему вновь приходится понять свою в то мгновение абсолютную правоту. Отца тоже забирает Тишина, давно ставшая ему самому злейшим из врагов. И Трандуил отступает тогда, безвольно опустив руки — слишком боится.       Часами, веками позже он будет корить себя за это, кричать, бушевать, злиться, ненавидеть всех и себя все сильнее и сильнее. Тишину не удается утопить в крови, ни своей, ни чужой; не заглушить криками, саму душу раздирающими; не успокоить, не уничтожить, не убить...       Когда-то после появляется та, чьи глаза сияют спокойным светом звезд. В ней нет ни капли их проклятого огня тишины — ему оттого лишь лучше. Она приносит умиротворение, и надежно скрывает под пологом вечерней полутьмы его шрамы и всевозможные уродства, излишне настоящие для того, чтобы их можно было заживить.       В одно диковинное мгновение она дарует Трандуилу нечто куда большее, чем мог бы он желать — грохот. Двух сердец с лихвой достаточно, чтобы тишину заглушить, запирая навеки. Но Трандуил чересчур хорошо знаком с самим собою и мечом, зависшим над его шеей сколько лет назад под названием «Судьба» для глупой веры.       Ее сердце в конце концов тоже затихает. Оттого тишина звучит лишь громче и в сто крат больнее.       У Леголаса сердце бьется иначе. Или, быть может, это он иначе слышит — не разобрать во век. Но слышать его выше всех сил. Уж лучше тишина, чем очередное излишне громкое сердце, что того и гляди затихнет. Трандуил хочет думать так.       Пока сам не криво улыбается, лихорадочно смахивая непрошеные слезы и дрожащими пальцами пытается пульс нащупать, потому что не слышит больше. Бормочет, что обязательно все хорошо будет и лихорадочно поправляет сыну волосы. Пульса нет. Его сердце вдруг странно затихает, и тишина ударяет со всех сторон, придавливая Трандуила к земле.       Но мгновение спустя Леголас широко распахивает глаза, испуганно смотря на него, и Трандуил, пошатываясь, падает на землю. Внезапно приходит особенно острое осознание, что если тишина придет снова — это будет концом. Если. Но если больше не значит «когда».