Happiness

Мне было двенадцать лет.

      Прекрасный столичный город Q, полный торговыми центрами и небоскребами, который никогда не спит. Обычный солнечный день, залитая солнцем зеленая лужайка во дворе и мелодичное пение птиц. Маленький мальчик двенадцати лет стоял у зеркала расчесывая длинные белоснежные волосы, параллельно тихо подпевая чириканью пернатых. Это я, мое имя — Александр Ёсиока (ударение на «о»), можно просто Саня. На тот момент мне двенадцать и я омега. И в этот день все и началось… — Ну ты там скоро? —в комнату заглянула такого же возраста девочка с подстриженными под каре фиолетовыми волосами— моя младшая сестра. С рождения у нее была некоторая патология — белые кошачьи ушки и хвост. У меня же— гетерохромия, мой правый глаз был карим, как у мамы, а левый — красным, как у папы. Не думаю, что это большая проблема, учитывая, как странен наш мир. Она игриво взмахнула пушистым хвостом, подбежав ко мне. — Сейчас, — я зажмурил один глаз, когда слишком сильно дернул спутавшийся локон.       Сегодня по идее должен быть прекрасный день, ведь наша мама приехала из трехмесячной командировки! Наши родители оба очень много работают, чтобы прокормить нас, поэтому так вышло, что мы живем одни. Каждый месяц они кидают нам деньги, так что все нормально. Отец не смог приехать, к сожалению. Но мама была здесь, и я очень рад этому! Мы решили сходить погулять, погода позволяла, да и мама очень долго нас не видела. Оля — моя сестра — была уже полностью готова: белая футболка с логотипом «Nasa», что была ей явно на размер больше, и классические джинсы.       Я решил не заплетать волосы, из-за которых кстати в классе со мной почти никто не общается, что странно, ведь что такого в том, что я «похож на девчонку»? Люди странные. По крайней мере, у меня было несколько близких друзей, мы дружили вшестером. Но о них чуть позже. Сегодня, двадцать четвертого августа две тысячи двенадцатого года, был только наш с Олей и мамой день! У нас было столько планов, что на пальцах не сосчитать.       Я наконец закончил с непослушными волосами, что доставали мне до пояса и надел салатовую футболку в сочетании с черными шортами. Оля любезно подождала меня, и мы вместе обулись и вышли во двор, где спокойно стояла наша мама с прической в точности, как у младшей. Она мило улыбнулась нам, а мы встали по обе стороны от нее. Я откинул волосы от своего лица и направился вперед. Мы решили сначала пойти на площадку, которая была достаточно далеко но не настолько, чтобы приходилось ехать на машине или автобусе. Мама с Олей завязали беседу о чем-то. Мама крепко держала нас обоих за руки и я, не отпуская ее, начал думать о своем. Параллельно мы продолжали идти вдоль по улице. Я выдохнул, ощущая неимоверную жару. Обычно такая погода стоит в середине лета, в июле, а не в конце августа. Я явно немного не понимаю этот мир. И как только вдали показалась площадка, моя сестра тут же рванула от нас, что мама лишь успела в след крикнуть: — Аккуратнее! Я не сразу поспешил за ней. Я проводил маму до ближайшей лавочки, что находилась недалеко от качелей, на которых Оля, что младше меня на целых пять минут, вовсю раскачивалась. Я потянулся, выгнув спину и плюхнулся на вторую свободную качелю. Я не сильно раскачивался, ведь так бывало, что меня начинает укачивать от малейших движений. — О! —рядом сидящая увидела что-то у себя в телефоне, когда решила проверить уведомления. — Че там? — поинтересовался я. — Смотри, — она пододвинулась и показала экран телефона, — гороскоп для нас на сегодня. «Стрельцам сегодня лучше не выходить из дома. Остерегайтесь людных мест и машин!» —Ой, — я вернулся на свое место, — да бред это все! —Скорее всего, — кивнула Оля, — Ну и ладно! — она улыбнулась мне, убрав телефон в карман. Она любит всякие подобные штуки по типу ритуалов и гороскопов, хотя тоже не особо верит.       Оля ухватилась за цепи и с силой качнулась, позволяя ветру развивать ее фиолетовые волосы, отдающие серым оттенком. Да, она всегда была ярче меня. Все время улыбалась, не унывала, в то время как я продолжал сдаваться после первой неудачи. Тем не менее, никто вокруг не считает меня слабым. Или не говорят… Ладно, мне как-то чихать на мнение других людей. Расти спокойным и даже немного мрачным не так плохо, хотя на самом деле все зависит от окружения. А также, мои друзья всегда заставляют меня улыбаться. Ну иногда я считаю, что мне стоит измениться… В любом случае, не думаю, что сегодня подходящий день для раздумий о моем тщетном бытие.       Я спрыгнул с качелей, а песок разлетелся под ногами. Пару раз хрустнув пальцами, я облокотился на ограду рядом с сестрой. Она загадочно посмотрела на меня, на ее лице растянулась детская улыбка. Повторив мои действия, она резко подбежала ко мне, чуть шлепнув по плечу: — Ты водишь!       Я тут же оживился. Я не дам этой кошке снова выиграть! Я со смехом рванул за ней. Она мастерски уклонялась от меня, оббегала все столбы и преграды. В принципе, моя тройка по физ-ре оправдана. Я не глядя гонялся за ней. Было видно, что она скоро выдохнется. И вот она наконец остановилась, упираясь в свои колени руками, пытаясь отдышаться. Я подошёл к ней и положил руку на ее макушку, легко улыбнувшись. Мы так и стояли рядом, пока до меня наконец не дошло, где мы находимся. Я с ужасом в глазах от осознавания всего попытался оттолкнуть Олю к тротуару, но яркий свет фар и звук тормоза машины оборвал все. Я не успел.

***

…Я ничего не вижу… Почему здесь так темно…? — Саня! — я услышал взволнованный голос матери, — Ты очнулся! — А? — я наконец начал чувствовать свое тело. Я ощущал капельницу, присоединённую к моей руке, а также жуткую боль в области глаз. Я все еще ничего не вижу. Послышались чьи-то быстрые шаги. — Как ты себя чувствуешь? — незнакомый мужской голос. Наверное, это врач. — Не очень… — признался я, — Что случилось? — Вас… С-сбила машина, — надрывной голос мамы. Я подскочил: — Что с Олей?! — Она в порядке. Я облегченно выдохнул. Главное, что с ней все хорошо. Но тут же резкая боль прошлась по всему моему телу и я с криком упал на больничную койку. Из-за темноты, которую я только и мог видеть, я чуть было не свалился напрочь с кровати, но чужие руки поймали меня. — Не двигайся, тебе нужен отдых. Я послушно лёг, но всё же боль в глазах была невыносимой, пульсирующей. Также ломило коленки и левую руку. Я ощутил укол в области руки. Видимо, это обезболивающее. Я сдавленно выдохнул, но нежная рука мамы успокаивающе гладила меня по голове. Наконец, я решился спросить: — Почему я ничего не вижу? И тут же почувствовал, как в воздухе повисло напряжение. Через несколько секунд тишины, доктор ответил: — Понимаешь… Когда вас сбило, осколки от стекла машины попали по твоим глазам, поэтому они пострадали больше всего. Но не волнуйся, совсем скоро ты сможешь видеть. Мамина рука тут же исчезла с моей головы. Я хотел вновь подняться, но был слишком слаб для этого. Даже не знаю, как на это реагировать… По крайней мере, главное, что видеть смогу. — Пока что тебе нужно лежать и по возможности ничего не делать, — вновь заговорил врач, — скорее всего, бинт снимут через неделю. Я слабо кивнул. Это все как-то странно… Все произошло так быстро, я только сейчас смог до конца понять ситуацию. Да, я помню. Белая фура, яркий свет и невыносимая боль. А Оля… Это ведь из-за меня… Надо как можно скорее встретиться с ней. Завтра. Или, когда начну видеть… Усталость взяла свое. — Братик! Ты в порядке! — я услышал родной голос. Я удивленно вскинул брови, проснувшись. Я не видел ее, но точно знал, кто это был. Я почувствовал, как она обнимает меня одной рукой, уткнувшись в плечо. И незамедлительно обнял ее в ответ: — Прости меня. — Нет, ты не виноват. Все-таки я сама выбежала на дорогу, — готов поклясться, ее ушки грустно опустились. Она снова обняла меня. И уже тут я почувствовал, что половину ее лица закрывает что-то. Маска? — Что с тобой? — Не волнуйся. — Ты можешь ходить? — Да, мои ноги не пострадали, — она присела на койку рядом, — Только рука, пару ссадин и… — она замялась. — И? — Да нет… Ничего. В общем, я еще зайду к тебе. Поправляйся. И прости.       Звук удаляющихся шагов и хлопок двери. Я недоуменно опустил голову. Видимо, не успел до конца проснуться. Ко мне никто не больше не заходил, поэтому было много времени подумать. И я уже начала лучше думать и осознавать ситуацию. Я чуть не умер. Человеческая жизнь так хрупка, словно нитка, которую можно оборвать одним движением. Живое так легко сделать неживым. И этим «неживым» чуть было не стал я. И Оля. Я рисковал ее жизнью. Я запустил целую руку в волосы, нервно перебирая их. И теперь я не вижу ничего. А с сестрой явно что-то не так. Это ведь… неправильно. Почему именно мы? Я устало откинулся на подушку. И тут же вспомнился тот гребанный гороскоп. Твою мать.       Я много читал про аварии, но никогда не думал, что окажусь в самом центре этой самой, извините за тавтологию, аварии. Это действительно было больно. Но быстро. Помню, что первое время ужасно болела голова. Ну, хотя бы, врач сказал, что я смогу видеть. Смогу ведь?       День прошел как в тумане. Я беседовал с доктором, с мамой и Олей. Оказалось, что у меня с ногами тоже все в целом в порядке, если не считать сильных ушибов. Так что через пару дней мне будет можно вставать с койки и даже снять бинт с глаз.       На пятый день пребывания в больнице было уже неимоверно скучно. Жить в темноте так невесело… а так я мог хотя бы почитать или позалипать в телефоне. Благо, мама с Олей не забывали меня навещать. Даже папа приехал пару раз. Оля оправилась довольно быстро. Да, ее рука все еще была сломана, и она не снимала загадочную маску, но была в лучшем состоянии.       Я лежал, слушая приглушенное пение птиц за окном, раздумывая о всяком. Мои размышления прервали какие-то голоса за дверью. За это время я стал лучше ориентироваться без зрения, так что даже посторонние звуки не помешали мне это услышать. Мне было запрещено вставать, но я нарушил правила, аккуратно скинул с себя одеяло и осторожно опустил ноги на больничный пол. Подняться было не слишком трудно. Я поддержал равновесие руками и как можно тише пошагал к двери, держа руки перед собой, дабы не напороться ни на что. Наконец, дверь. Я повернулся к ней спиной и сел на пол перед ней, прислонившись и слушая: — И правда ничего нельзя сделать? — К сожалению. Мы до последнего надеялись, но его правый глаз уже не спасти. — Как же так… — Повезло еще, что левый и зрение не пошатнулось. Все же, не стоит пока что говорить ему об этом. Что? Как? В смысле? Я различил голоса мамы и своего врача и почувствовал, как задрожал всем телом. В смысле «не спасти»? Из моих уст вырвался нервный смешок. Это же не может быть… Шорох по ту сторону заставил меня подскочить и в буквальном смысле, не видя ничего перед собой одним прыжком преодолеть расстояние до кровати. В комнату зашел доктор. — Завтра мы снимем тебе повязку. Как ты себя чувствуешь? — Н-нор-рмально… — выдавил я, стараясь везти себя естественно. Не получалось. Но никто видимо не обратил на это внимание, на мое счастье. Мы по беседовали с врачом, и он ушел. Я облегченно выдохнул. Что это все значит? Очевидно, Саня, ты все слышал! Я невольно прикоснулся к бинту, к тому месту, где были глаза. А потом обреченно опустил руку на мягкую постель.       Сегодня. Сегодня я буду видеть. И увижу, что со мной. Рядом стояли Оля с мамой, а передо мной сидел врач. Я ощущал напряжение, висевшее в воздухе. Мои близкие явно волновались. И вот, на моем лице больше нет ничего. Я зажмуриваюсь, а потом постепенно открываю глаза. В комнате по понятным причинам сделали приглушенный свет. С правого бока от меня была та самая темная дверь, слева окно и тумбочка. Обычная палата.       Да, я был прав — половину лица моей сестры закрывала черная тканевая маска. Я перевел все еще расфокусированный взгляд вперед и взял зеркало, которое мне протягивал доктор. Я сглотнул, осознавая, что меня ждет. И не ошибся. Мой правый глаз. Я ошарашенно смотрел в зеркало, мама и Оля сразу поникли. На месте правого глаза была дыра. Просто черная дыра. Я притронулся к своей щеке и провел по ней вверх рукой, осматривая себя. Это было ужасно. Я, не выдержав, сунул зеркало обратно врачу, закрывая глаза и уткнувшись лицом в целую руку. Почему я выгляжу так отвратно? Почему я, блять, вообще забыл о мире вокруг и не смотрел, сука, по сторонам?! Я такой идиот…       Врач понимающе взял вещь и встал с кровати, рукой уводя маму и Олю за собой. Напоследок Оля подбадривающе сжала мое плечо, а потом, с горечью глянув на меня, ушла.       Я не разговаривал ни с кем еще два дня. И они со мной. Хорошо, что все понимали, что меня лучше не трогать. Как бы грустно не было это говорить, единственный целый глаз уже привык к свету, и я мог нормально видеть. Теперь мне можно было вставать, и я нервно ходил по палате, стараясь даже не смотреть в сторону зеркала, висящего над тумбочкой, на которой лежали, если не ошибаюсь, какие-то бумаги и бутылка воды, а может и еще что-то. Я кусал губы, не находя себе места. Вселенная явно была не благосклонна ко мне, ведь я все же каким-то образом оказался прямо перед зеркалом. Терять нечего — я поднял взгляд на свое отражение: спутанные, уже совсем не белоснежные волосы, синяки под глазами, кровоподтёки около носа и рта и помятая больничная рубашка. Как же отвратительно… Я сжал руки в кулаки и посмотрел вниз: на тумбочке, среди названных выше вещей, лежали обычные ножницы для бумаги. Что-то в голове щелкнуло, и я дрожащей рукой взял их, сглатывая и чувствуя мурашки по всему телу. Я вновь посмотрел на себя, а потом на ножницы в моей руке. Глубоко вдохнув, я взял прядь своих волос и сначала не решившись, отрезал чуть ли не всю длину. Я ощущал этот ком в горле, но продолжал совершенно не понимая, зачем я это делаю, отрезать собственные волосы. Весь комод и пол были усыпаны когда-то белыми, словно снег, волосами. Моя рука дрожала, но я сделал это и вновь посмотрел на себя. Теперь мои волосы стали короткие, с чуть неровными краями. На вряд ли меня отныне смогут путать с девочкой. Я повертел головой в разные стороны, смотря на себя. Зачем я это сделал? Не знаю. Также обычно делают во всяких депрессивных дорамах, да? Я грустно хихикнул, понимая, на сколько глупый это был шаг. Вряд ли смена имиджа как-то упростит мое существование. Я ощутил, как по левой щеке медленно скатывается слеза. А затем еще одна. Я сжал рукой край мебели, всхлипывая и смотря на человека в зеркале, жизнь которого резко пошла по наклонной.       Было немного забавно смотреть на удивленные лица Оли и мамы. Они округленными глазами смотрели на меня. Я легко улыбнулся, сжимая передвижную капельницу, присоединенную к моей руке. — Сань… — грустно проговорила мама, с жалостью смотря на меня. Я наверно действительно больше не вызываю никаких чувств, кроме жалости. Тут у мамы зазвонил телефон, и она подняла трубку, кивнула и посмотрела на нас: — Меня срочно вызывают на работу. Я и так слишком долго отсутствовала… Простите меня. Я буду звонить каждый день, — она виновато посмотрела на нас последний раз и удалилась. Да, она предупреждала, что так может случиться. Оля грустно вздохнула и подошла ко мне. Я вопросительно посмотрел на нее, и она в ту же секунду крепко обняла меня, на столько, на сколько это было возможно. Я поджал губы и обнял ее в ответ, зарывшись носом в ее плечо. Спустя минуту таких объятий она отодвинулась от меня и сжимая мою руку, спросила: — Ты же хочешь увидеть, что здесь? — склонила она голову, имея ввиду не дававшую мне покоя маску. Я напрягся и слабо кивнул. Она тоскливо прикрыла глаза, начав медленно стягивать ткань с лица. И я пришел в ужас. Совсем недавно зашитые, до конца не зажившие шрамы. Один проходил по нижней части носа, второй, что был на правой щеке, шел от виска по направлению к тому, что на носу. И третий, который тянулся от уха до рта. — Ужасно, да? — усмехнулась она. Я отчаянно опустил плечи, а мои руки упали по швам. Я смотрел на пострадавшую из-за меня сестру, думая о своей новоприобретённой инвалидности, о том, сколько боли я причинил родителям. И осознание медленно пришло ко мне… Лучше бы я умер тогда.