И целый мир в руках

Аж дыхание перехватывает. С тобой это в первый раз…

Он сжигает тебя, как пожар.

Как же нужно любить человека, чтобы он стал твоим миром?

      — Мистер Кан, — злобный прищур зеленоватых глаз опутывает собой вмиг оледеневшее тело оппонента. — И это вы приносите мне на подпись? — Бровь скептически ведется вверх, выдавая почти высшую степень раздражения.       — Шеф, мы проверяли документы несколько раз, но видимо глаз замылился. — Начал было оправдываться мужчина лет сорока.       — Замылился, говоришь. У тебя? А может у твоей секретарши из отдела по продажам, с которой вы облюбовали самые завидные и продуктивные места нашего офиса? Что там у нас по списку: кладовая, закрытый конференц-зал, — главный продолжает вещать загробным голосом, артистично загибая пальцы. — Ого, как же я мог забыть про парковку для сотрудников?       — Господин Мин, клянусь, этого больше не повторится.       — Почему-то, в то время, когда нужно было досконально проверять ценные бумаги, каждую закорючку, написанную на них, удостовериваться в подлинности печатей и соответствии всех выплат, вы решили, что лобызания и рукоблудство с сотрудницей — куда более важное занятие. — Графин с прохладной водой с грузным стуком опускается на деревянную поверхность стола. Полнейшую тишину нарушали лишь настенные часы и быстро забившееся сердце. — И это при всем при том, что у вас уже есть семья.       — Господин Мин, я больше не допущу такой оплошности.       — Оплошности? — Сарказм так и плещется в хриплом низком голосе. — Конечно не допустишь. На выходе у кабинета заберете коробку со своими вещами и положенную зарплату за последний месяц у секретаря. — Глаза тут же показывают полную незаинтересованность в продолжении диалога и отвращение к сотруднику, кхм, бывшему сотруднику.       

***

             На четвертом этаже, где располагались офисы глав отделов, стояла самая настоящая истерика. А любая истерика сопровождается несколькими вещами: гневные крики и брань в сторону начальства, летающие предметы и напуганные коллеги.       Из кабинета вылетает какая-то папка с пустыми бумажками.              — Да как посмел этот…этот, так со мной поступить?!              За папкой отправляется канцелярский органайзер.              — Да кто он такой, чтобы вмешиваться в мою личную жизнь?!              В полете на юг уже вещи посерьезней — степлер и дырокол.       — Он омега, которому положено дома сидеть, а не рушить чужие жизни!              Запыхавшийся, раскрасневшийся мужчина выкатывается из отделенной импровизированной комнаты, окончательно удостоверившись, что все вещи действительно были собраны, и тяжелой походкой отправляется к лифту, совершенно игнорируя недоуменные и порой напуганные взгляды вокруг.              Его провожают четверо сотрудников, что вышли изначально залить в свои желудки пару стаканчиков вредного кофе из кофемашины, но наткнулись на очередную сцену.              — Воу, наш Босс и впрямь пугает. Очередное увольнение. — Говорит один, прижавшись в испуге от криков к другому.       — У меня от его взгляда всегда мурашки по телу и морозец во внутренностях. Я его конечно уважаю за всё, что он делает для компании, но меня всего выворачивает в его кабинете.       — Жаль Кана, ну подумаешь, с девушкой шашни крутил, это ж его дело, а у мужика и жена, и ребенок, куда он теперь. — Взгрустнул третий.       — На работе работать нужно, а не заниматься чем ни попадя. Главный финансист должен заниматься финансами, вам ли не знать, как это ответственно. — Раздался серьезный четвертый голос.       — Ты так говоришь, потому что сам на его место метишь.       — Айщ, не говори так. Но ты всегда защищаешь нашего босса-грымзу, и это подозрительно.       — А ведь правда, Гуки всегда на его стороне. — Невысокий паренек поворачивается к альфе с черными, как кофейная гуща глазами. — Почему?              Чонгук отпивает свой подостывший американо, откидывает голову назад и думает: а вправду, почему же?       Честно говоря, он не может дать точный ответ на этот вопрос, ведь он не будет целостным, его невозможно сформулировать настолько ёмко, что он сможет вместить в себя столь большое количество причин.       Если вспомнить. То их первая встреча произошла ровно два года назад, когда маленький несмышлёный мальчик — выпускник сеульского университета с экономического факультета, который считал себя достаточно взрослым для этого большого мира, оказался на пороге высотного главного здания корпорации Мин, что занимается конструированием, разработкой и поставкой дорогущего медицинского оборудования. Чон пришел туда как стажер, но из головного офиса его выставили глупым щенком, и не «кто-то» выставил, а именно он. Мин Юнги — самый молодой председатель, а по совместительству, первый омега, занимающий столь высокий пост в столь закостенелой философии семейного бизнеса. У Мин Юнги нет братьев, нет сестер, а у его отца не было выбора. У Мин Юнги не было свободного времени, вредных привычек, плохой компании и низких оценок, а у его отца опять же — не было выбора.       У Мин Юнги не было чувств, не было сердца, везде и всегда его сопровождали холодные расчеты, многие даже шутили, что у того вместо внутренностей чипы встроены и микросхемы, а в мозгу настоящий многофункциональный калькулятор. Кроме того, тот факт, что человек начинал свой карьерный рост с помощника менеджера продаж, показывает то, насколько высок профессионализм этого омеги — высок, как и его амбиции, высок как и его IQ, высок как и его стандарты, высок как этаж, на котором спустя тяжелейшие четыре года разместился кабинете с табличкой «Председатель корпорации Мин — Мин Юнги».       О боссе ходили самые настоящие кошмарики по офису, но они вызывали помимо страха еще и уважение, а Гук так и вовсе восхищением преисполнялся к этому жуткому человеку.       Жуткому ли?       Двадцатитрехлетний альфа знатно растерялся, когда вместо уже нарисованного в голове высокого, накачанного, мафиозновыглядящего мужчины, перед ним предстает щупленький, маленький паренек с тончайшей кожей и выпирающими косточками. И все бы ничего, но даже кресло, в котором он сидит больше ему в полтора раза, стол слишком массивный для этого…мхм…омежки.       Ан нет, стоило только взглянуть в эти лисьи глаза, что вечно смотрят с прищуром свысока — сердечная мышца забилась где-то в пятках. И ведь не зря же в Древнем Египте у всех священных и опасных кошек глаза были изумрудами, они магнитят, манят, манипулируют, завлекают, гипнотизируют и губят, полностью и без остатка. Стоило руке взять ручку и начать выводить какие-то слова, Чон готов был сам себе глаза вырвать, потому что невозможно наблюдать за прибегающей по взбухшим венам кровью к пальцам, за сухожилиями и перекатывающимися под кожей косточками. Юнги второй рукой берется за стакан, затем отклоняется и приставляет краешек к губам. У альфы сердечный приступ, остановочка, нехватка кислорода или мозгов, а может — самообладания, но эта капелька, плавно стекающая по дергающемуся кадыку, стала жизненно необходима.       Жуткий человек? Тут разве что жутко-красивый, жутко-изящный, жутко-грациозный и жутко-сексуальный.              Глухой выдох. Щелчок отложенной авторучки Viscontitorpedо за два с половиной миллиона вон.              — Мин Юнги.              И всё, больше Чонгук себя альфой не считает, ибо что-то внутри слишком сильно сжалось от этого томного, хриплого голоса, кажется, даже мурашки по телу растеклись лужицей от подобного.       — Чон Чонгук — стажер. Я иду на повышенную стипендию. У меня высокий рейтинг и статистика, хорошие отзывы учителей и еще много наград. Я выбрал именно эту компанию для своей стажировки не только потому, что мне позволяют знания, но и потому, что… — Дальше он тараторил заученный стандартный текст, который готовил на все собеседования, ведь паренек действительно был хорош, но вместо удивления, восхищения или чего-то подобного, Мин лишь насмешливо хмыкнул.       — Ну что ж, семь пядей во лбу, вот и проверим. Иди в маркетинговый отдел, найди там человека по фамилии Ким, он ответственный за рекламу, и помоги ему с работой.              И всё, альфа не понял подвоха, хотя брюнет даже дал подсказку этому амбициозному мальчишке. Ну вот на кой черт финансисту идти в отдел маркетинга, да еще и помогать рекламщику? Гуку всего-то и надо было сказать, что ему нужен финансовый отдел, а не вот это вот все.       Впрочем, в первый же день паренька выгнали взашей из офиса, но не кто-то его выгонял, а он. И нет, совсем не потому что, поняв свой просак, Чон устроил драку с охранником, который пытался выпнуть его после закрытия офиса; не потому что в 12 ночи, проходя у одинокого засохшего фикуса, Юнги наткнулся на такого же грустного альфу, словно это его не поливали целую вечность; не потому что в здании не осталось ни души, а мальчишку жалко и не потому что шеф слишком устал и не собирался ни с кем разговаривать и просить Гука звездануться по-хорошему из его компании. Именно он выгнал Чонгука, потому что только ему позволено делать подобное, а еще в тот самый день председатель понял, какая же заноза в заднице ему досталась по жизни.       Чонгук понял, что отныне это хриплое «Мин Юнги» — должно быть с ним всю его жизнь.       

***

             Чон был бы не Чоном не добившись этой стажировки, и именно тогда началось знакомство этих двоих. В то время, пока все боялись и уважали Мина, альфа им любовался и внимал всем его замечаниям. Председатель был действительно великим человеком уже в свои 26, многое умел. Знал, вычислял, за всем следил и буквально в каждой сфере чувствовал себя, как рыба в воде, как пират в море. С подобным не то, что сравниться, с этим справиться никто не мог.       Все, кто говорил о неправильности омежьего происхождения босса, отказывались от сотрудничества или грезили о легкой наживе с малолетнего меланхоличного сынишки именитой семьи, по приходе в кабинет теряли всю свою спесь, головки опускали под этим тяжелым пронизывающим взглядом, лебезили перед отчеканенной вымеренной и повелевающей речью, на всё соглашались, а после их ухода бедная секретарша веничком выметала разбитое альфье эго.       Да, председатель пугал.       Да, этот холодный принц замораживал всех в своей обители.       Кроме одного человека, одного бракованного альфы.       Чонгук подмечал куда больше, чем остальные: справедливость, умеренную отчужденность, кропотливость в работе, уверенность и непоколебимость. Но было то, что уж очень не нравилось Чону — омега работал слишком много, слишком для человека. И когда усталость копится, приумножается, так еще и приправляется человеческой тупостью и дегенератизмом сотрудников, о которых Мин все же заботится — происходят вот такие срывы. Холодом режущее увольнение, чистые факты нелицеприятной биографии, изгнание с позором, а потом…

***

      — Я еще раз повторяю, в какой момент времени ты вдруг возомнил себя архи-большим специалистом в области, в которой ты подобен слепому котенку? — Повышение голоса редкость, но от этих криков вздрагивает не только секретарша, но еще и несколько этажей ниже. — Ты хоть понимаешь, что это не твоя обязанность?       — На все сто процентов.       — Сто процентов? Сто процентов здесь только твоей зарвавшейся самоуверенности, мистер Чон. Кто, скажи мне на милость, будет нести ответственность за эту статистическую смету? И ради Бога, ответь, откуда эти данные и каким образом ты вообще их достал?       — Я готов нести всю ответственность самостоятельно. Поскольку я тоже работаю в финансовом отделе и видел, что мистер Кан не справляется и допускает ошибки, я решил продублировать все документы еще раз. — Говорит, конечно, мягко и четко, а в глазах усмешка, потому что наблюдать как в чужом взгляде черти танцуют фламенко — чистое и неподдельное удовольствие.       — Вот скажи мне, семь пядей во лбу, почему этим занимался именно ты? И что вообще должен был сделать сотрудник, увидевший финансовые несостыковки у начальства? — Пыхтит омега, голос еще ниже прежнего, венки вздутые переливаются сине-зеленым. Он ослабляет идеально завязанный галстук на выглаженной рубашке.       — Что же? — Нет, Гук не Гук без игры, он делает ход, мягкий выпад, приглашая чертей станцевать что-то более горячее. Ну нравится ему наблюдать за подобным председателем.       — Доложить об этом более высокопоставленному начальству, а не своевольничать! — Юнги встает и жестко хлопает ладонями по деревянной поверхности, в последствии сжимая их в кулаки.              Чонгук хмыкает как-то по-своему, теребит запонки, пытаясь их снять, а затем, не говоря ни слова, в пару шагов преодолевает расстояние до боссовского стола.       — Ты можешь сжимать кулаки для удара и повышать на меня голос, но мы оба знаем, кто по ночам сжимает в своих кулачках простыни и кричит мое имя. — Томный шепот с пусанским акцентом в самое ушко начальника.              Черти Юнги осторожно вкладывают свою ладонь в протянутое предложение, но Чонгук их жалеть не собирается. Он лишь обманчиво мягко ведет руками по пиджаку омеги, левой рукой поддевая плечики и стаскивая уже ненужную одежду, а второй зарывается в шелковые волосы. Зарывается, впивается подушечками пальцев в затылок, не давая отстраниться, но при этом едва осязаемо проходится губами по лбу, скулам, подбородку. Маленькие пальчики начинают порывисто расстегивать пуговицы, омежка ждет более активных действий. А альфа дразнится, щекочет своим опаляющим дыханием, вновь у уха проходится, ладонями придерживая за лопатки, так доверчиво подставленную шейку целует, ключицы, невесомо совсем цепочки себя оставляет.       Юн теряется в этих ощущениях, в этих контрастах, отгибается весь, опираясь на дорогущую вещь из дуба, да в рубашке не до конца снятой путается. Гук смотрит в эти полуприкрытые глаза, на трепещущие от предвкушения ресницы, нервно подрагивающий кадык, и даже не замечает, как языком задевает особо эрогенную и чувствительную зону…зато замечает омега — его глухой стон с застревающим рычанием сладкой карамельной патокой льется в уши. Брюнет посасывает горошинку соска, втягивает кожу, оставляя после себя чуть лопнувшие капилляры, но тут же все зацеловывает, как бы извиняясь.       — Снимай уже с себя всё. — Извергает полушепотом, не терпящим возражений, Юнги и вновь откидывается на стол, призывно разводя колени в сторону. Это уже не танцы, это уже коррида. Податливое, взмокшее тело самого холодного и горького мальчика, которое сейчас столь горячо и сладко только для тебя одного.       Бляшка ремня стремительно исчезает с пояса брюк, а играющая на губах усмешка, не предвещает ничего хорошего…она предвещает слишком хорошее.       — Не так быстро…              Альфа опускается на корточки перед открытым сокровищем и припадает губами к молочной коже бедер.       Нет, он же не может так поступить?       Такое мучение слишком жестоко, потому что брюнет в нетерпении елозит по поверхности, ведь ему недостаточно, слишком мягко, слишком ласково, Гук подобен перышку, которое перекатывается по тебе, оставляя мление и чувство неудовлетворенности.       Вдруг язык очерчивает эллипс вокруг ануса, стимулируя дополнительные сокращения, а также вызывая новые звуки из горла своего мальчика.              Это началось два года назад. Уже тогда пожары не могли сравниться с жаром химии этих двоих, ни один ураган не разрушал устаканившийся мир, как эти двое, ни один океан так не манил и не страшил одновременно, как чувства этих двоих…               Чонгук вылизывает каждый сантиметр, миллиметр, ни одной эмоции на чужом лице не пропускает, ладонями собирает эту плавящуюся негу и вкушает ее подобно вампиру. Ему уже становится тяжело сдерживаться, но это его любимая игра, сначала вознести до небес, подарить эту плюшевую невесомость, а потом обрушить в самую пучину, загрести лапами в самое жерло вулкана. Вот только Юнги с радостью и сам в эти лапища пойдет, и сам себя низвергнет, к своему персональному бурлящему котлу поступью царей отправится.       С причмоком оторвавшись от смакования сахарного тела, альфа с вожделением смотрит на эти манящие губки, что уже через секунду растянутся в идеальный инструмент для постанываний. Омега перенимает на себя инициативу, стоило почувствовать проникновение головки, как тот начинает какой-то смятый животный поцелуй, делясь своими чувствами, делясь своей злостью, запалом, огнем и возбуждением.       Первые толчки были похожи на то, как дикий оголодавший хищник наконец дорвался до самой заветной и питательной добычи — резкие, местами грубоватые, рваные, такие, какие были нужны…но эта качель движется вновь в другую сторону.       — Советую держаться… — Шепчет разгоряченно, слегка запыхавшись.              И Юнги повинуется, полностью и беспрекословно — он окольцовывает ослабевшими тоненькими ручками мощную шею, утыкается носиком в напряженную грудную мышцу и слизывает соленую капельку пота. Он чувствует, как его тельце не просто подхватывают, его буквально поднимают на себе и перемещают куда-то по кабинету. Мину глаза открыть страшно, ведь кто знает, что этот безумный решил…он совсем свои мозги в такие моменты вытрахивает. Однако все встает на свои места, когда полуоголенная спина соприкасается с прохладой стекла…прохладой панорамного окна двадцать пятого этажа.       Гук любит его прямо на весу, придерживая того за упругие ягодицы, и уповает на силу омежки, которого, к слову, опять шмаляет от одной эмоции к другой, потому что Чон двигается уже медленно, поменяв тактику, слишком медленно, намного глубже, чем прежде, задевая комок нервов не раз, омега его в себе зажимает, стеночками сдавливает, сильнее подстрекает. Он двигается плавно, имеет с оттяжкой, говорит своим телом как умеет, через хрипы все передает, через каждое новое погружение и этот ритм — походящий на затянувшийся вечер в жаркой Саламанке, сопровождаемый игрой на испанской гитаре и бокалом терпкого выдержанного красного вина. А Юнги плавится как под тем же испанским горячим солнцем, пальчиками в шею чужую вцепляется и хнычет о большем. И Гук дает больше, больше, чем в этой природе существует, больше даже, чем знают в этой вселенной, он отдает всего себя и чуточку больше. Они горят вместе как спички, как лучи заката, млеют как угли под ночным небом прямо под звёздами.       Брюнет особо ярко вскрикивает и окончательно повисает на своем альфе. Тот тоже очень близок к разрядке и, делая последние фрикции, заставляет Юна поднять голову и взглянуть в глубину глаз.       — Знаешь, что я вижу сейчас перед собой?       — Город и меня. — Отвечает удовлетворенно, и слова опять тонут в мычании, потому что Гук ускоряется. Все внутри сводит, упоение дрожью в конечностях отдает, фейерверк в глазах, такой карий-карий, довольный-довольный.              Чонгук кончает с хрипотцой в голосе (у Мина научился) на живот, опускает свою голову тому на плечо, держит легкое тело надежно в руках. Сжимает свое сокровище самое драгоценное из драгоценных, отпускать не собирается, наоборот сильнее к груди прижимает.              — Нет. Я вижу и держу в руках целый мир.       

***

             Мин сидит в кресле, накинув на себя растянутую рубашку и брюки, курит и отвлеченно рассматривает разводы на запотевшем окне: следы от ладоней, следы от трения спины о стекло и следы…их очень страстной любви.        Юн выдыхает, когда к его же тлеющему фильтру припадает Гук.       — Пора бросать курить. Мне не нравится, что ты куришь.       — Я это делаю из-за тебя. Вот как только совесть проснется, ты прекратишь, и я за компанию. — Выпуская клубы дыма через нос, отвечает альфа. — И что ты так завороженно разглядываешь?       — Думаю, что мне жаль уборщицу и мою секретаршу. — Он переводит лисьи хитрые глазенки в сторону персонального Аполлона. — Потому что, кажется, мне понравилась твоя терапия, а вредных и тупых клиентов с сотрудниками у меня слишком много бывает.              Чонгук приглушенно смеется и тормошит рукой взмокшие брюнетные волосы, меж пальцев локоны пропускает и еще пуще улыбается своей кроличьей улыбкой.              — И я в их числе?       — А куда ты денешься. Кроме того, с завтрашнего дня приступай к новым обязанностям.       — Я повышен?       — И от твоего шила в одном месте бывает толк. Я заранее изучил документы, что ты составлял за моей спиной, думал, я не узнаю? Так что, будь добр, отныне делай это официально. Хорошо, руководитель отдела финансов?       — Ничего не обещаю, мой мир.              

      

      

Любить во крови и плоти, отдаваясь целиком, — и чтобы он любил так же.

      

Чтобы обнимать его, сколько захочешь, сливаться с ним раз за разом. Чтобы проводить пальцем по каждому сантиметру его тела, и чтобы он делал то же самое с тобой. Чтобы даже после своей смерти отпечататься в его сердце, как рассказ, как отражение.

      

Чтобы в своих воспоминаниях он каждую ночь любил тебя.

             Верь, что исчезнут печали, тревоги, стрессы,       Как под мартовским солнцем растает колючий снег.       Это просто такое время, такой вот нелёгкий месяц,       Старые шрамы всегда болят по весне.              Не опускай руки, улыбайся шире и пей вино,       Поживи без горькой скорби и памяти по утраченному.       Слишком много пережито и преодолено,       Чтобы вот так сейчас всё заканчивать.              Не трать время на выяснения отношений с идиотами и врагами.       Будь кому-то лучиком солнца в полной темноте.       Это закон вселенной: если почва теряется под ногами,       Значит, время пришло взлететь.