Тайна Купидонова Лука

Тяжелые шаги громкими ударами каблуков туфель разносятся по комнате, будто метрономом отбивая одному ходящему известный и понятный ритм. В два заметных желтовато-серых, пробивающихся сквозь тяжелую завесу питерских туч, солнечных лучах тусклого рассвета длинными тенями по полу вытягиваются причудливые силуэты. - Прекрати маячить, - устало выдыхает Пестель, потирая ноющие виски двумя пальцами, и кофе в его стакане, закручиваясь гребнем волны, выплескивается на стол в сторону ходящего по комнате Гермеса. - Ты никогда не задумывался начать бегать? Там ты бы никого не бесил своим хождением по мукам. - Почему вы не заставили его взять вторую стрелу? - почти неслышным шепотом по-змеиному тихо выдыхает обманщик. - Почему вы дали ему уйти с одной стрелой? Их должно быть две! Купидон обещал мне! - Надо же, бога обмана кто-то обманул, - тихо отшучивается Романов, вальяжно вытягиваясь на диване, словно большой пушистый кот, изнеженный домашними ласками. - Как же так могло случиться.... Стилус в руках быстроногого сверкает, переливается, начиная трансформироваться, и тут же вокруг него закручивается влажный вихрь кофе. - Я тебе уже сказал, еще раз ты на него свою палку наставишь, и я другой жезл тебе сломаю, - напоминает Пестель, возвращая напиток в его обычное вместилище и делая маленький глоток. - Это было не в наших силах. И правда, заставить Аполлона украсть две стрелы вместо одной никто не смог бы. Как объяснить, что Гермес согласился помогать только при условии, что в конечном итоге Купидон заставит златокудрого влюбиться в обманщика? Да и, если даже объяснить получилось бы, вряд ли кифаред, зная, что одной из стрел пронзят его, захотел бы ее взять. Он, в конце концов, не дурак, чтоб самому себе вырыть могилу (в прямом смысле этого слова). А Посейдон, хоть и не считал себя семи пядей во лбу, был уверен, что для его талантливого племянничка все уже и без стрелы решено. Вариантов, кажется, не так уж и много - либо Трубецкой сам заметит, что его готовы любить и без стрел, либо им придется подождать еще пару тысячелетий, пока до него дойдет. Купидон бросает короткий взгляд на запястье Гермеса и, усмехаясь при виде натянутой малиновой ленты, чешет пальцами кудрявую макушку. - Тебе она не нужна, Серёж, - усмехается Ипполит, подмигивая Трубецкому, и медленно выходит в коридор, прикрывая за собой дверь в гостиную. Юноша робко останавливается возле косяка и, заглядывая в кухню, фокусирует внимание на стоящем возле стола Аполлоне. Тот робко касается пальцами витиеватого оружия бога любви, тут же, как от огня, ладонь одергивая. В то, что они все здесь, собираются таким заниматься, не верится до сих пор.  Аполло сводит брови, качает головой, и растрепанные золотые кудри на его плечах чуть подпрыгивают от этого. - Дай Зевс, передумает еще, - едва слышно шепчет кифаред, взглядом недовольным скользя по золоченой стреле, лежащей рядом с луком. - Не передумаю, - подает голос Полька, проходя в кухню, и усмехается тихо, останавливаясь возле фильтра с водой. Говорить ничего не хочется. Переубеждать Ипполита - дело гиблое, даже не из-за его юношеского максимализма, нет. Скорее, из-за того, что нельзя врать богу любви о том, что без любви прожить можно. Особенно, когда ты сам тайно-не-тайно влюблен. Особенно, когда две недели назад ваш общий лучший друг чуть не сгорел в адском пламени Прометея за право быть с ним до последнего вздоха. Особенно, когда его брат предпринял несколько попыток самоубийства, рассчитывая, что так искупит свою вину перед любимым человеком. - Аполло, - тихо зовет Муравьёв и, подходя сзади к собеседнику, останавливается в полуметре от него, губу прикусывая неловко. - Я слушаю, - тихо кивает кифаред и, поднимая со стола златое оружие, пальцами скользит по его изгибам, ведет ладонью по лежащей рядом единственной стреле и наконец поворачивает голову в сторону владельца предмета. - Что случилось? - Ты мог бы, - тихо начинает Эрот и, присаживаясь рядом, неловко пальцы обоих рук сплетает, глядя на них сосредоточенно. - Погадать мне? Я хотел бы знать, есть ли смысл... Рылеев молча кивает. В просьбе действительно есть причина вернуться к тому, чего делать не хочется. Никогда еще Аполлоновы гадания не приводили ни к чему хорошему: Гермес, падение Олимпа, пожар, где сгорает Мишель почти заживо. От воспоминания плечи невольно дергаются. Уже, вроде, почти две недели прошло, и плечи винодела больше не терзают его болями, они даже заросли, шрамы затянутся со дня на день, но забыть не получается. Мишка все еще скулит во сне, и Серёжа каждый раз, слыша, как тот шумно выдыхает, сдвигается на другую часть постели, чтоб не задеть, не опалить, не касаться. Хотя днем снова все возвращается на круги своя: Бестужев позволяет объятья, целует даже сам, настойчиво запрыгивает на чужие колени и отпускает неприличные шутки. От этого тает и Муравьёв, и даже Гермес немного. - Ты уверен, что ты готов услышать? - тихо спрашивает Аполлон и, руку протягивая к ладони Ипполита, мягко расправляет ее, разжимая чужие стиснутые пальцы. - Подумай перед этим. - Я готов, - соглашается Апостол, руку вытягивая покорно, и усмехаясь нервно. - Мне надо знать, оправданно ли я рискую жизнью. Парнишка сейчас кажется не по годам взрослым. Розовый эфир, заполняющий комнату на рассвете, путается в кудрях - в черных и в золотых - и яркими бликами играет на радужках глаз обоих. Купидон улыбается нежно, замечая вокруг чужого запястья малиновую ленту, уходящую в соседнюю комнату, и ему даже хочется коснуться эфемерного пятна, прочувствовать кончиками пальцев собственный триумф. Аполлон прикрывает глаза и, пальцами касаясь запястья Эроса, ведет выше, к ладони, к изгибам мелких прожилок. В воздухе чувствуется тепло, даже становится жарко, и руку одернуть хочется от такой горячей поверхности. Теплый летний ветер резким порывом ударяет в лицо, и, кажется, подбрасывает лежащие на плечах златые кудри. - Я вижу ветер, - тихо шепчет Аполлон, и магия, витавшая вокруг его пальцев, одним им осязаемая, рассыпается, как карточный домик от неловкого движения. - То, что ждет тебя - ветер. - Поясни, - настойчиво хмурится Полька, руку немного одергивая. - Что ты имеешь в виду? - Я не знаю, - обессиленно и потерянно шепчет Рылеев, выпуская ладонь парнишки. - Я правда не могу ничего больше сказать... Твое предназначение - ветер. Это все, Эри. В кухне зависает тяжелая, гнетущая тишина. Оседает пепловой пылью в легких, вызывая психосоматическое, моральное удушье - хочется откашляться, выдохнуть большим и колючим облаком, избавиться от мерзкого ощущения, тяжелых мыслей. Спрашивать бесполезно, кифаред ничего не скажет. Ему нечего. Он, может, и бесконечно хотел бы пояснить что-то, но даже самому себе он истолковать то тепло, которое ощутил, никак не может. В комнату спокойно проходит Бестужев и, забирая с кухонного комода чашку недопитого чая, делает глоток, улыбаясь сонно, разморенно, но все же счастливо. Неловкость исчезает, становится проще. В окно вытянутой костлявой рукой стучит лысая ветка вяза, раскачиваемая ветром, будто, если ты распахнешь форточку, войдет внутрь, сядет вот здесь, на подоконнике, и расскажет о птицах, находивших в ее кроне приют. - Вы бы вернулись, пока дебильный с верховным всю хату не залили кофе, - лениво тянет винодел и, на носочки приподнимаясь, открывает навесные ящики поочередно, тут же закрывая их. - А где тут у тебя ликерчик? - Время - девяти утра еще нет, - напоминает Аполло, укоризненно цокая языком и следя, как друг копается в его шкафах. - Если день не начинается с ликерчика, он обречен на провал! Тем более, такой важный! - Резонно замечает Дионис и, на Польку глядя, волосы его растрепывает пальцами. - Поль, пивка для рывка? - Я и так готов, - усмехается Купидон и, в висок Рюмина упираясь лбом, слабо пихает его двумя пальцами под ребра, пытаясь пощекотать. - В вашем новом мире с любовью мне найдется местечко? - Найдется, даже два, - улыбается Мишель и, обнимая одной рукой Ипполита за плечо, подбородком жмется к кудрявой пушистой макушке. - Уйди от него, заразишься. У Ди либидо передается воздушно-капельным, - язвит Трубецкой, проходя в кухню, и молча останавливается возле Аполлона, тут же припадающего к широкой груди разлетом лопаток. Может, и правда не нужна вторая стрела? Ипполит выходит из кухни в гостиную, подсаживается к Морфею. Тихий шепот доносится едва слышным мурчанием, разбирать которое никто даже не пытается. Думается, что, если б Морфей не обладал таким убаюкивающим кошачьим тембром, разговор вышел бы куда тяжелее. В гостиную возвращается Аполлон тихо, за ним следом проходит Гермес, и оба благосклонно кивают Пестелю, уже разложившему диван. Хоть кто-то из них подумал о том, куда положить человека, пробитого стрелой насквозь. Морфей молча касается руки Купидона, обещает сделать все, что будет в его силах. И Эри верит - так по-детски, как только он может, как никому другому уже не под силу. В Морфея, наверное, никогда так не верили, люди редко о нем думали, почти не строили храмов. Но сейчас нить, сплетенная мойрами и хранящая информацию о судьбе Купидона, была именно в руках Романова, и у него бы не хватило ни сил, ни желания дать ей порваться. Полька молча покидает комнату и, скрываясь на кухне, забирает со стола оружие. Лук кажется очень легким, в руках лежит максимально правильно, и на губах даже снова появляется легкая улыбка - нежная, детская, игривая и азартная. Смотреть на нее даже немного больно. Одно неловкое движение, неудачная шутка с Фортуной, и уже через десять минут улыбка это застынет навеки на бледных, синеватых губах. И больше они не двинутся. И искрящиеся глаза закроются. Ипполит покручивает в руках стрелу и, охватывая ее наконечник пальцами, жмурится так довольно и счастливо, что у присутствующих сердце щемит болезненно. Даже у стоящего сзади Мишки, который это не видит. Вокруг худых муравьёвских пальцев играет розовое облако, крутится легким воздушным вихрем, порывами цветочного ветерка. Он стискивает стрелу, и все поцелуи, оставленные Стасом когда-то на его ладонях, то нежное дыхание, ощущаемое Кузьминым где-то в районе плеча во время объятий, те поглаживания по талии и спине при прощании - все оседает в один расширяющийся между руками шар. Он крутится, словно энергетическая юла, бьется в разные стороны и, падая на наконечник стрелы, зависает на нем, вращаясь все медленнее, уменьшаясь постепенно. - Стрела заряжена, - вдохновенно шепчет Эри и, оглядывая неерпеливым взглядом присутствующих, приглашающе поднимает вверх оружие, счастливо и искренне улыбаясь, надеясь, что вот сейчас кто-то согласится исполнить его мечту, возьмет лук, выстрелит, и все резко наладится! - Даже не смотри на меня вот так, - хмыкает Трубецкой, пожимая плечами и разводя руками в стороны, словно раскаиваясь в собственном бессилии. - Я тысячу лет не стрелял. Купидон покручивает в руках заряженную стрелу и, оборачиваясь к стоящему у шкафа Аполлону, протягивает ему искрящееся оружие, поднимая взгляд разбитый, умоляющий и глядя так, будто, если Аполлон стрелу не возьмет сейчас, Эрос прямо здесь умрет. - Мне нельзя, Эри. Любая стрела, которой я коснусь, будет заражена. Это убьет тебя, если не сейчас, то сразу после, - мягко поясняет Аполлон, обессиленно опуская голову и пальцами длинными зарываясь в пушистое облако златых кудрей. Купидон медленно кивает, соглашаясь со словами покровителя искусств, и, снова оборачиваясь к Трубецкому, настойчиво вкладывает стрелу ему в руки. Быстроногий рычит, отказывается, руки одергивая, но, чувствуя, как на его запястье сжимаются хрупкие пальцы мальчишки, теряет весь пыл. Делать этого не хочется, и это даже не вопрос морали - желание Трубецкого брать в руки оружие в принципе минимально, тем более, если применять его нужно к Ипполиту. - Стопэ! - командует Пестель, и Поля с Серёжей замирают, сжимая с двух концов стрелу в ладонях, и малиновое сияние острия приятно щекочет и греет ладонь Ипполита. - Серёге нельзя! Миша стрелять будет! - Чего Миша делать будет? - уточняет Рюмин, неловко в ладонь прокашливаясь и медленно к двери отступая, плечом прижимаясь к косяку комнаты. - Я, знаете, утюг дома не выключил... - Стрелять будет Миша, - подтверждает Ник, кивая согласно и делая маленький глоток из чашки, а после, губы салфеткой промакивая, взглядом присутствующих окидывает и приступает к пояснению. - Дионис здесь самый слабый, он истощен. Сейчас март. - Еще и пожар, - вставляет свои пять центов Трубецкой, согласно кивая и подбородок пальцами почесывая. - Все верно... Нам нельзя. - Нам нельзя, - эхом отзывается Аполлон и руку тянет к луку лежащему на столе, но тут же одергивает ее, в карманы пряча ладони и губу закусывая виновато. - Миш, давай. - Вы... Вы!.. - Бестужев жадно хватает губами воздух, задыхаясь от возмущения, и, брови вскидывая, смеется нервно, беззвучно, ногтями царапая дверной косяк и рот приоткрывая и сразу же закрывая, как рыба, на берег выброшенная. - Вы! Вы... все ебнулись тут что ли? - наконец выплевывает Бестужев, шагая вперед, прохаживаясь по комнате и неверяще качая головой. - Он же мой лучший друг! Он брат моего парня! Вы реально думаете, что я сам, своей рукой! Вот этими руками! - Мишель выставляет вперед ладони показательно, будто демонстрируя их аристократичную белизну, невинность и то, что со времен Троянской войны на его руках ни капли крови не было. - Вот этими руками убью его?! Давящий взгляд Поли он спиной ноющей чувствует, но не оборачивается, боясь увидеть укор в трусости. Гнетущая тишина царит недолго, и со стороны кажется, что весь мир, контролируемый руками шести богов, застыл в этом беззвучии точно так, как и они сами - недвижно, напряженно, как сдавленные пружины, готовые разорваться, выпрямиться в любую секунду и, отталкивая друг друга, сплестись еще крепче. Никто не решается нарушить молчания. Осколками Олимпа и Парнаса на плечи падает тяжелая гора осознания - Паша прав. Кроме Миши сделать это некому, кроме Миши никому больше нельзя. Аполлону до ноющей боли под сердцем хочется притянуть к себе младшего, спрятать его в объятьях, зарыться в пшеничные волосы и убедить, что это и правда единственный выход. Больше некому. Сдерживает только то, что это может еще сильнее расшатать и без того напуганного Мишеля. Трубецкой с ужасом осознает, что Дионис в руках оружие-то держал последний раз еще на войне с титанами, кажется. Он же пацифист, ему принципы не позволяют даже в подворотне подраться, какое оружие! Обернуться к Ипполиту Мише все же приходится, и от того, как пронзительно смотрит Муравьёв, страшно становится, и с губ Рюмина невольно срывается подобие всхлипа. Полька смотрит Серёжкиными  глазами, такими же, с тем же разрезом век, с теми же морщинками в уголках. Он улыбается так счастливо, так неверяще, как улыбался только один человек. Только однажды. Мишель понимает, что такое выражение лица  - умоляющее, счастливое до одури, с шальной улыбкой и искрами в глазах, с чуть краснеющими от запала щеками - он видел последний раз в тот день, когда Прометей похитил огонь. Бестужев обессиленно падает в чужие объятья, прижимаясь носом к макушке Польки и до боли сжимая его плечи. Мишель крупно дрожит, его руки едва ли слушаются и могут обхватить друга, окольцевав собой его тело. Ему не хочется. Ни секунды не хочется здесь находиться, это видеть, а тем более принимать в этом участие. - Я не могу... Я не могу, Эри, - дрожащим шепотом выдыхает в черные кудри Мишель, всхлипывая надрывно и головой качая, с полным неверием продолжая говорить. - Ты же умрешь... Я не могу убить тебя... - Но зато умру счастливым, познав любовь, - вдохновенно шепчет Ипполит, сжимая запястье Мишеля и уверенно отстраняя его от себя, медленно вкладывая в руку товарища стрелу. - Я не смогу, Поль... Я не смогу... Это же насмерть, с концами, Эри... - качает головой Бестужев, осторожно сжимая в объятьях парнишку и будто игнорируя то, что ему в сжатую ладонь уверенно пытаются протиснуть оружие. - Я не смогу... - Ты сможешь, - убежденно кивает Поля, заглядывая в глаза с такой нежностью, что отказать ему невозможно. - Я так делал, и ты сможешь. И не насмерть это. Я обязательно выживу, слышишь? Верить хочется. Невозможно усомниться в том, что Поля постарается выжить. Мишель еще раз заглядывает в его глаза, всматривается к них то ли как в зеркало чужой души, то ли как в напоминание о Серёжке, поддержки которого сейчас так не хватает, и, губу прикусывая, кивает неуверенно, стрелу принимая и сжимая ее пальцами. Ипполит медленно передает другу лук и отстраняется, спешно отходя в сторону и занимая свое место. - Я не хочу, - тихо, неверяще шепчет Рюмин и головой качает, будто надеясь, что все это навязчивые мысли, все это сон, это не реальность. - Я не могу! Не могу! Я не хочу и не буду! Он жмурит глаза, боясь открыть их и увидеть в руках вложенное Купидоном оружие, пятится к стене и, оседая на пол, в волосы зарывается пальцами свободной руки, сжимая их до боли. Это не по-настоящему. Это неправда. Это все - жалкие игры его больного сознания, похмельный бред. Это не на самом деле. Это все вымысел, ложь, грязные шутки вселенной. - Я не хочу еще раз убить за любовь лучшего друга! - срывается на крик Мишель, и голос его дрожит предательски, голосовые связки болезненно сводит. Хочется упасть, завопить, зарыдать, а лучше проснуться. Открыть глаза где-то в своей постели с тремя кошками, с Серёжкой рядом, повернуться и "ты знаешь, такой сон странный приснился! Будто мы боги Олимпа, вершители судеб! Будто твой Полька - Купидон, а его парень, Стасик, пытался с собой покончить, с моста прыгнул! А твои друзья школьные - верховные Боги, повелители волн и снов! Бред такой, Серёж! Зато как забавно!" Мишель открывает глаза. Пальцы крепко сжимают стрелу, блестящую и заряженную. Апостол стоит у противоположной стены, раскинув руки, расправив грудную клетку, как на распятии. Не сон. Не бред. Не забавно. - А если он умрет! - надрывно вскрикивает Мишель и отшатывается от протянутой Аполлоном руки. - Я не хочу! Я не убью своего лучшего друга! Пусть живет без любви, но хотя бы живет! - Жизнь без любви - жалкое существование, - замечает Романов и, поднимая винодела на ноги с пола, отходит от него. - Кроме тебя некому. Если это сделаю я, он умрет точно. Ты оставляешь хотя бы шанс. Звучит обнадеживающе. У него, наверное, точно получится. По крайней мере, так у Польки хоть есть надежда, то выживет, справится! А иначе и этого бы не было! А так уже нельзя, так неправильно. Мишель свободной рукой достаёт из кармана домашних брюк наушники, втыкает их в телефон и, запуская музыку на проигрывание, постепенно успокаивается. Сейчас наберется сил, перестанет отвлекаться на посторонние шумы, все сделает быстро и аккуратно. Он что, не стрелял ни разу что ли! Тем более, он криворукий, намеренно-то убить никого не может с первого раза, что говорить про сейчас. Дуракам везет. Повезет и им с Полей. Когда песня прокручивается на повторе во второй раз, Бестужев целится. Вкладывает стрелу, оттягивает тетиву. Жмурится. Музыка в наушниках перекрывает посторонние звуки - голос Паши, шуршание Аполлона возле дивана, щелчок замка и хлопок входной двери. Он резко отпускает тетиву, силой выталкивая стрелу. Музыку перекрывает болезненный, громкий, практически оглушительный крик Поли. У Мишки сил только бросить лук на пол, шагнуть к стене и завыть, стереть с щек слезу и, лучше, самому запереться где-то, не выходить. Не видеть. Наушники падают на пол. - Твою мать! - остро, как холодным лезвием, воздух разрезает до боли знакомый голос, и пальцы сводит болезненной дрожью - руки гудят, будто от напряжения. Дионис открывает глаза. Он медленно поднимает голову и, взглядом натыкаясь на стоящую в гостиной - непонятно, откуда взявшуюся - фигуру Прометея, смотрит на него, как щенок побитый, заикаясь и задыхаясь болезненными, рваными всхлипами. - Серёж, - он зовет тихо, моля о поддержке, ощущая, как весь мир схлопывается до одного холодного и уже такого чужого взгляда Муравьёва. - Вон пошел, - выплевывает старший Апостол и, за плечи резко поднимая Бестужева, с силой его выталкивает в прихожую, даже бровью не дергая, когда тот впечатывается еще больной спиной в стену. - Зря я не сжег тебя. Все видится, как в тумане. Вот Пашка выталкивает Муравьёва в ванную, вокруг шумит вода, бьются беспокойными барашками волны в раковине, от ладоней Пестеля веет влажной прохладой. В комнате кто-то шумит, ворчит, ругается. Слышится странный говор, кажется родным и напоминает неизвестный самому Серёже древнегреческий. Паша смеется, шутит - хоть где-то Трубецкой пригодился - а Апостолу совсем не до шуток. Как развидеть картину, где один твой любимый человек на поражение стреляет по другому, он не знает. Как хоть немного оправдать Мишку (сделать это до боли хочется, где-то на подкорке сознания бьется мысль, что никогда, никогда бы Рюмин никому осознанно не причинил бы боли), тоже непонятно. Вроде, вот он - родной, домашний, в пушистых тапочках, с кошками. И вот он же, домашний. С оружием в руках стреляет в грудь Поле и даже не кривится, когда тот с воем и хрипом падает на землю. - Послушай, это его воля, успокойся, - через толщу воды и тяжелую вату пробивается Пашкин голос, доходит до сознания. Серёжа не верит. Не может. Не хочет. Его брат, конечно, дурак, но не до такой степени, чтоб умолять пристрелить его. Дверь в ванную комнату хлопает, внутрь заглядывает Трубецкой - взъерошенный, чуть испуганный, наклоняется к Пашке, шепчет сбивчиво. А может не шепчет. Серёжа не слышит, не пытается даже, не хочет. Ему не интересно, русский это или древнегреческий. Ему интересно, как дальше жить в мире, где тот, кого он любил больше жизни, только что убил его брата. Как смотреть в глаза родителям, Матвею и объяснять эту ситуацию. Как хоронить Полю. Что-то шумит там, за пределами комнаты, может, квартиры или даже вселенной. Паша выходит за Трубецким, и Серёжа необдуманно плетется за Пестелем. Ему, если честно, все равно, куда. Хоть на тот свет. Но один он остаться не готов. Небо в окне черное, слишком темное, даже для Питера. Тяжелые облака клубятся, сверкают молнии. Кажется, даже ночью светлее. В очертаниях молнии мерещится громадная птица, в ушах Прометея снова отдается орлиный вой. Руки дрожат. Страшно. Резким порывом ветра распахивает окно. На пол, будто из ниоткуда - как здоровая дождевая капля, закинутая ветром, - вываливается парнишка, испуганно, ошалело оглядывая квартиру. - Я тебя знаю! - он вцепляется в Пашины брюки, поднимается на ноги и, хватая Пестеля за свободную руку, стискивает ее крепко и трясет энергично. - Я Стас! Помнишь? Вы меня из Невы вытащили! Там еще какой-то мужик золотой был! И! И еще конь! С крыльями! По колено такой! Ты помнишь? Я Стас! Он захлопывает окно и, снова глядя на Пашу, подбегает к нему, будто совсем не замечая стоящего за спиной Пестеля Серёжу. - Боже, как же я рад, что это ты! В каком я городе? Какая это страна? Ты не поверишь! Я пришел к парню, он меня чаем поил! Я моргнул! И я в чужой квартире! Выходит какая-то тетка старая в бигудях, орет на меня, на улицу еще выгнала! Это ужас! А я никак не могу Поле пояснить, куда я делся! Я сам не понимаю! - оправдывается Кузьмин и, оглядываясь наконец вокруг себя, замечает лежащего на диване Полю. Парнишка весь перемотан бинтами поперек груди, в ладони сжимает окровавленную золотую стрелу, и у Стаса сердце удар пропускает. Так не должно быть! Губы Польки бледные, почти прозрачные, на и без того изящных тонких руках каждую венку видно. - Поля... - едва слышно выдыхает Кузьмин. Ему уже не интересно, что за мужик с Муравьёвым был у метро, да и остальные в комнате ему как-то тоже фиолетовы. - Кто ж тебя так... Серёжа выходит из транса только когда слышит имя брата. Он потерянным взглядом скользит по телу Ипполита, по его едва вздымающейся груди. Но вздымающейся! То есть, есть шанс, что он выживет! - Ему надо в больницу, - шепчет Апостол и, проходя по комнате, собирает раскиданные Полины вещи - мобильный, наушники, рубашку, лук, хватает за руку Стаса на автомате, тут же отпуская его. - В больницу надо.. Полю надо в больницу... Ему помогут.. - Его никто, лучше Аполлона не вылечит, - возвращает в реальность Гермес, щелкая перед лицом Апостола пальцами, но, не отмечая никакой реакции, взгляд переводит на Морфея. - Усыпи его. Романов кивает и, подходя к Серёжке сзади, касается пальцами его висков, мягко массируя. Глаза Апостола закрываются сами собой, хотя он отчаянно противится - нельзя, не время! Он нужен Поле! Поля без него не справится! Поле нужна поддержка, а лучше врач! Подсознание тихо царапает черепную коробку изнутри, ненавязчиво напоминая: тебе нужен Миша. Муравьёв отмахивается - Миши для него больше нет. Через тяжелую, липкую дрему слышится грохот грома, на внутренней стороне века то и дело мелькает яркое световое пятно с черным отпечатком в виде парящего орла. Птичий крик отдается в ушах тревожным набатом. Что-то больно приземляется на живот, мышцы торса напрягаются, и Серёжа открывает глаза. В комнате темно. Возле освещаемого молниями окна маячит какой-то силуэт. В воздухе вихрем то и дело подбрасываются предметы - книги, кружит лавровый венок. - Прости! Бога ради! - эмоционально выдает человек у окна и, включая свет торшера, отходит от него, будто боясь касаться предметов. - Я не знаю, что это! Я случайно на тебя книгу бросил! Я просто нервничаю, а мне сказали не выходить отсюда... - Кто ты вообще? - тихо, потерянно спрашивает Серёжа, чуть испуганно оглядывая постель. Вроде, следов пепла нет. - Стас, я же говорил, - представляется Кузьмин снова и, вдыхая тяжело, присаживается на подоконник. - Там.. Какой-то важный мужик приехал, сказали, к Поле не лезть... А я не могу от него отойти, меня всего две недели не было, я вернулся, а его уже стрелой проткнули... Мне бы поговорить с ним, а там мужик этот важный... - Как ты поговоришь с человеком в коме? - язвит Апостол, сглатывая шумно и болезненно морщась. Осознавать это все дико противно. - Он уже полчаса в сознании, - тихо говорит Стас, нервно перебирая край свитера, и виновато плечом жмет. - Там Матвей какой-то меня вытолкал.. Я, кстати, твой телефон отключил, ничего? Тебе раз двести звонили. - Родители, наверное.. - скулит Серёжа, даже не дергаясь в сторону телефона. - Нет, Миша какой-то. - Правильно сделал, - кивает Муравьёв и, к стене отворачиваясь, укутывает плечи пледом. - Нет никакого Миши. Матвей.. Он меня искал? - Нет, он пришел, стал орать, про зефир спрашивал. Голодный, наверное, - предполагает Кузьмин и плечом жмет. - А ты его знаешь? Ответить Серёжа не успевает. В спальню проходит Трубецкой и, глядя на стоящего у окна Кузьмина, кивает ему в сторону гостиной, откуда только что зашел. - Зевс хочет вас видеть. Обоих. Зефира тоже, - оповещает Гермес и, выходя в гостиную, останавливается позади кресла, в котором дремал Аполлон. Златокудрый чуть дрогнул, но, ощутив прикосновение к плечу, тут же успокоился, укладываясь назад. Зевс окинул взглядом Аполло и стоящего позади него Гермеса и, улыбнувшись благосклонно быстроногому, кивнул им. - Я не знаю, про какой зефир вы говорили, но у меня его нет! - признается Стас, выходя в гостиную, и, тут же замолкая, подходит к дивану, присаживаясь возле него и на Польку глядя. - Я говорил о тебе, - подает голос Матвей и, резким движением закидывая голову Анастасия назад и зарываясь в его волосы пальцами. Старший из Апостолов помолчал недолго и, отдернув ладонь от волос Стаса, продолжил. - Поздравляю с обретением сосуда, Зефир. Ипполит чуть дернулся от произнесенного имени и, схватив Кузьмина за руку, дернул его на себя. - Так Зефир.. Ветер, о котором говорил Аполло.. Это ты, - тихо захрипел Муравьёв и, стиснув его ладонь, потянул Стаса вниз. - Ты о чем? - непонимающе уточнил Кузьмин и, наклоняясь ниже, уложил Польку назад. - Куда ты вскочил, дурачье... - Ни о чем, - усмехнулся Купидон и, вперед подавшись, впервые сам прижался к губам Стаса поцелуем, жмурясь счастливо, и ощущая, как по телу разрывается тепло, как ладони дрожью сводит ощущения радости.

***

Громкими глубокими битами по ушам бьёт музыка, на танцполе хаотично дергаются тела, в страстном поцелуе пары отступают назад, врезаются в стены у уборной. Вот, конце зала, где-то в вип-комнате по бокалам плещется последнее вино бутылки, без тоста компания поднимает сосуды вверх и с характерным звоном ударяется ими. - И все же, я никогда не пойму, каким нужно быть идиотом, чтоб попросить проткнуть тебя стрелой и ради этого начать эпидемию мирового масштаба, - нервно усмехается Серёжа, отпивая немного из своего фужера. - Влюбленным, - отвечает Кузьмин и, удобнее укладывая руку на талии Поли, губами прижимается к его виску. - Не говори, что тебе это не знакомо. Апостолы молчат. Эри, незаметно осматривая чужое запястье, усмехается, тут же переключая внимание на сидящего рядом Стаса. - У тебя самого парень хоть есть? А то из Полькиных рассказов ничего не понятно. Может, мы б тебе помогли чем? - предлагает Стасик, позволяя младшему удобно устроить на его плече кудрявую макушку и тут же награждая ее нежным поцелуем. - Есть, - тихо отзывается Серёжа, вино в бокале покатывая. - Только он об этом пока не знает. Ипполит усмехается. В воздухе зависает недосказанное "знает". - Тогда сходи и принеси еще вина! - требует Полька, кивая в сторону выхода из комнаты. - Давай, иди, я никуда не пойду, а Тася не может, на него уже я лёг. Отказывать младшему бесполезно. Апостол хмыкает и, запоминая номер их стола, покидает комнату. Полька, провожая его взглядом, победно улыбается, замечая, как вокруг чужого запястья чуть опаленной лозой крепко обвивается виноград. Он подставляет ладонь, и Стас, усмехаясь, отбивает ему "пять". Муравьёв фокусируется на сплетении вен Кузьмина и, носом прислоняясь к той части его руки, где над точкой биения пульса заплетается маленький вихрь, оставляет мимолетный поцелуй. Серёжа, протискиваясь сквозь толпу, останавливается у барной стойки и, глядя на пустую бутылку вина в руках, хмурится недовольно. Кто просил Полю брать испанское вино? Это же не прочитать! - А повторить можно? - громко, чтоб точно было слышно, просит Серёжа, делая паузу в попытке прочитать это скопище букв. - Тебе все можно, - усмехается бармен. Муравьёв вздрагивает от ласковых, слишком любимых ноток в голосе, и, взгляд поднимая, на Мишку смотрит. Верить не хочется, даже не получается, страшно. - Вы тут с Полей до скольки? - спрашивает Мишель, подхватывая пустую бутылку из рук Муравьёва и меняя ее на полную. - Не знаю, - честно, растерянно отзывается Апостол. - А ты... Свободен?.. Ну.. Когда-нибудь, Миш... - Когда-нибудь точно свободен, - улыбается Бестужев и, ключи из кармана вытаскивая, надевает их на горлышко бутылки, с трудом проталкивая. - Я сегодня до шести работаю, а завтра выходной. Заходи, если хочешь. Только к кошкам больше не води экзорцистов. Серёжа усмехается виновато и кивает, забирая бутылку. Он зайдет. Давно он не хотел ничего так сильно. Муравьёв цепляется пальцами свободной руки за манжет форменной рубашки Бестужева и, как только тот стискивает его ладонь в своей, облегченно выдыхает. С лозы, оплетающей их запястья, постепенно исчезают подпалины, сменяясь яркими виноградными листами.