Тайна Купидонова Лука

Тревожная соловьиная трель дверного звонка разносится по однокомнатной квартире. Звук гармонично дополняется частыми громкими ударами в саму дверь, мелодия даже не прекращается ни на секунду, это слышится так, словно на кнопку усердно нажимают, буквально требуя открыть и не оставляя ни единого шанса сделать вид, что никого нет дома. Эрос ловит себя на мысли, что в последний раз к нему так ломился только Серёжа, когда неожиданно для самого себя начал встречаться с Мишей. Но сейчас один его брат в Париже вместе с сестрами, а другой в таком состоянии, что он еле себя на ногах носит, вряд ли у него найдётся столько сил долбить в двери. - Там пожар что ли?! - кричит Полька, на ходу натягивая джинсы и застегивая их. Подсознание легким чувством стыда за привычную формулировку царапается где-то внутри. Нельзя после того, что было, так шутить, но, если б Полька сначала думал, а потом делал и говорил, жизнь его была бы, наверное, невероятно скучной. На вопрос не отзываются, но уверенный стук не прекращается, становится только настойчивее, и Муравьёву уже хочется пойти и проверить, выключил ли он воду в ванной, не затопил ли опять соседей снизу, но только нигде ничего не шумит, кроме неизвестного, стоящего за дверью и неустанно нажимающего на многострадальный звонок. Он там еще кнопку в стенку не вдавил? А то пусть хоть тысячу на ремонт оставит. - Да я иду! Хватит насиловать мою дверь! Иду! - кричит Муравьёв, наспех натягивая на плечи рубашку на пару размеров больше и удаляясь в прихожую. Инстинкт самосохранения, если когда-то и существовал, явно уже отказал, а ангел-хранитель, если такой у Купидона и имелся, где-то в стороне умывал руки. Посмотреть в глазок на того, кто так агрессивно ломится в двери, наверное, решение лохов, а Полька не лох, он так делать не будет! И что, что там может быть маньяк с ножом, и что, что так и убить могут! Муравьёв проворачивает ключ в замочной скважине и, распахивая двери, тут же тянется к ним рукой, чтоб захлопнуть назад. Ему невероятно хочется дернуть на себя дверь, желательно так, чтоб стоящему на пороге по лицу еще заехать, а по возможности и зубы выбить. Persona non grata дышит тяжело, будто от длительного бега, хватается пальцами за дверь, не давая ее закрыть, и смотрит так умоляюще, так испуганно, что по рукам невольно проходит легкая дрожь маленькими ударами тока. - Чего приперся? Адресом ошибся? Через неделю вспомнил, что что-то забыл и понял, что меня забыл на Невском? Или что, ушел за сигаретами, потерялся и пришел напечатать объявление "отдамся в добрые руки"? - язвит Муравьёв и дверью резко дергает, угрожая прищемить чужие пальцы об железный косяк. - Принтер сломался, книжки не читая, пылесос у меня есть. Пиздуй отсюда. - Поля! - Умоляюще зовёт Кузьмин и, дверь его на себя дергая, бесцеремонно через порог чужой квартиры перешагивает, в объятья Муравьёвские падая, если это так назвать можно. Младший Апостол руки вперед выставляет, противясь касаниям, упираясь ладонями в грудь Анастасия и отодвигая его от себя, а тот несмотря на все движения оппонента тянет его к себе, устраивает подбородок на кудрявой макушке и кольцо рук смыкает за острыми лопатками. - Я сказал, пиздуй отсюда, а не сюда, - плюется ядом Эрос и, от чужих рук уворачиваясь, морщится брезгливо, матерясь сквозь сжатые зубы. - Отлипни от меня. - Поля, - тихо шепчет Стас, и у Купидона сердце сжимается болезненно от этого зова, руки сводит дрожью. Ему хочется пасть в эти объятья, лбом прижаться к сильной груди, за торс обхватить и больше не отстраняться, втянуть поглубже этот запах парфюма на перепачканной одежде, до полного отсутствия места в легких втянуть аромат чужих сигарет с кнопкой. Может, это желание постоянно касаться и быть рядом смертные и называют любовью? - Руки, блять, убери, - агрессивно рычит Апостол и, отталкивая от себя Кузьмина, в сторону отходит, рубашку застегивая и даже не глядя на стоящего рядом парня. - Обнимай тех, с кем всю неделю провел. А лучше к ним и пиздуй. - Поля, да послушай меня! Я с ума схожу, ты понимаешь! - испуганно выдает Кузьмин, взглядом неверящим, полным страха скользя по чужому лицу. - Мне помощь нужна, Поля! Муравьёв замирает на секунду, сжимая пальцами пуговицу, и, бровь слегка поднимая, взгляд молча переводит на стенку. Однажды он такое уже слышал. Еще несколько месяцев назад здесь сидел Серёжка, за голову хватался и краснел отчаянно, будто ему придется Польке говорить о том, что сам Муравьёв-младший никогда не знал. Он тогда так бормотал смущенно, заикался, как в пятнадцать лет, когда к сестре без стука зашел случайно, и воспоминания об этом вызывают нежную, но печальную улыбку. Сейчас Серёжка тоже хватается за голову, лбом об стену стучится. И воет, как волчонок подстреленный. И бормочет тихо, запивая очередную дозу таблеток. Но тогда, давно, он еще был счастлив, хотя сам об этом не знал. Тогда он уже был влюблен, и Поля это видел - вокруг брата розовыми огоньками и бликами плясали отсветы и искры даже в той комнате, где света не было вовсе. "Поля! Ты не понимаешь! У меня с головой проблемы!" - сокрушался тогда Серёжка, ходил из кухни в комнату и постоянно отворачивался спиной, будто боясь в глаза брату смотреть. - "Мне обнаженные парни мерещатся! Мне к психиатру надо, а не на свидание, Поля! Я разговаривать с ним не могу нормально! Я смотрю на него, и... И... И не могу!" Брат тогда укорял за неуместный смех над этой "серьезной проблемой", чуть не позвонил первому же психологу из интернета, который занимается терапией с оговорочкой по Фрейду. Все это Поля уже видел. Тогда, когда Серёжа впервые пошел на свидание с Мишей. Тогда, когда они ночами гуляли по набережным и паркам, целовались под соснами. Тогда, когда все еще было хорошо, и они хотя бы разговаривали. Кажется, это было в прошлой жизни. Сейчас в том же углу, где когда-то сидел Серёжа, ютится Кузьмин, прижимаясь к стенам всем телом, прячась в их бетонных объятьях, как выброшенный котёнок. Он поднимает голову и, взглядом разбитым, истощенным скользя по лицу Купидона, губу закусывает. В бесконечно глубоких глазах абсолютно пусто. В этом доме он не желанный гость, его не любят. К нему не кинутся на шею, не прижмут к себе, не примут ласково, как заблудшую овечку, не сделают ему чая с мятой и не поцелуют трепетно, нежно, словно самого дорогого касаясь. Потому что он не самое дорогое. Кузьмин это чувствует, в разъяснениях не нуждается. Встать бы, уйти, пока не поздно - опять же начнутся эти разговоры по душам, опять подтвердится все то, что и так известно Стасу. Ипполит протягивает руку сидящему на полу юноше и, дожидаясь, когда тот робко коснется чужой ладони собственной, обхватывает его руку, крепко сжимая и на себя дергая. Руки у Стасика холодные, с расцарапанными костяшками, по которым Апостол словно случайно скользит большим пальцем, ссадин касаясь нежно, будто жалея их и боль пытаясь успокоить. Как только Кузьмин встает на ноги, Полька руку одергивает и, отходя немного назад, кивает на шкаф в прихожей. - Куртку повесишь, тапочки сам возьмешь. Я пока чайник поставлю, - уже спокойнее выдыхает Муравьёв и, глядя на настенные часы, губы поджимает задумчиво. - У тебя полчаса, через полчаса за мной должны приехать. Стасик молча кивает и, куртку вешая в специально отведенное для этого место, сбрасывает ботинки, медленно надевая пушистые Полькины тапочки, и, неловко шлепая подошвами домашней обуви об пол, проходит в кухню, останавливаясь в дверях и опираясь на косяк плечом. Ипполит, в застегнутой на две нижних пуговки рубашке, чуть спадающей с плеча, в потертых домашних джинсах выглядит слишком уютно. Даже молчание в кухне, прерываемое только посторонними звуками, уже не кажется напряженным. Муравьёв ставит чайник. Он вытаскивает баночку с заваркой с полки - лучшую, вообще-то, заварку в его доме! - и, медленно пересыпая ложкой чайные листья, сосоедоточенно их рассматривает. Стаса торопить не хочется. Пусть сам расскажет, сам поделится, не вытягивать же из него слова. - Я заблудился, Поль, - смущенно начинает Кузьмин и, медленно подходя сзади, робко касается плеча брюнета, аккуратно возвращая на место спадающую рубашку нежным, заботливым жестом. - Может, заблядился? - язвит Апостол, замирая на секунду от касания к светлой коже чужих пальцев и, чуть подаваясь корпусом назад, неосознанно льнет к желанным касаниям сильных рук. - Ты же мне не поверишь, если я скажу правду, Кис, - выдыхает тихо в темные кудри, где-то совсем над ушком, Стас, чувствуя, как к его пальцам, задержавшимся на плече, ближе приникает собеседник. - Я ведь правда не хотел тогда исчезать. Всю неделю же сгорал от ревности... - И к кому ревновал? - лениво, праздно интересуется Ипполит, заливая кипятком заварку, и, медленно отодвигая от себя фарфоровый чайник, лицом разворачивается к собеседнику. - Кто тогда.. Провожал тебя у метро, Поль? - тихо и робко, совсем не так, как в своих мыслях, спрашивает Стасик, уже готовясь отступать назад, извиняться за неуместные вопросы. Кто он такой, чтоб спрашивать Муравьёва о его личной жизни? - Мой лучший друг, - тихо признается Полька, голову виновато опуская, и, плечами передергивая, будто стараясь с себя сбросить груз воспоминаний о Мишке, взгляд в бок отводит. - С братом моим встречается... Встречался... Еще неделю назад... - Прости, - тут же извиняется Кузьмин и, утягивая парнишку в свои объятья, успокаивающе по спине поглаживает, носом ведя по волнам черных кудрей. - Я не хотел, Поль... А тогда.. Я правда тогда потерялся. Представляешь, вот я от тебя всего на шаг отошел.. Моргнул... Глаза открываю, а вокруг все незнакомое... Мы же с тобой в кофейне были, Поль, так вот я открываю глаза, а вокруг трущобы какие-то, ни души... И тебя нет. Верится в это слабо  Не в компьютерной игре живут же. Тем более, Эрос, уже почти две тысячи лет по планете ходящий, уж точно знает, что не бывает такого, чтоб оказаться в другом месте! Не владеют они телепортацией! Только Аполлон может солнечным светом рассыпаться, а Стас к этому не имеет никакого отношения, как и к богам в целом. Потому что, если бы Стас был бессмертным, Полька бы уже его любил, уже бы губами прижимался к шее, а не просто робко ютился в объятьях, прятался на его груди и обнимал едва-едва, будто спугнуть боясь. Пальцы Польки неловко касаются чужого торса, едва-едва прислоняются к одежде парня, так, словно даже не хочется этого делать, и Стас чувствует это, медленно разрывая объятья и отходя в сторону. Отстраняться желания никакого нет - он бы и еще полдня  так стоял, да только, если Муравьёву неприятно, принуждать его не за чем. смысла в этом совсем никакого. Юноша медленно опирается на стену плечами и, глядя, как парнишка оборачивается спиной, вынимая сервизные чашки и чуть вставая для этого на носочки, думает, что все он сделал правильно - хотя бы сегодня не грузил его чувствами и не лез целоваться, когда этого никому не хочется. Как Апостол хмурится и прикусывает внутреннюю сторону щеки, Кузьмин тоже не замечает, считая неправильным так долго на Полю пялиться. Он ему кто, чтоб так его рассматривать? Любимый человек, парень, друг? Стас уверен, что он для Апостола даже статуса знакомого не заслужил. Полька уверен, что человек, стоящий сзади него, если и не составляет весь его мир, то точно находится в центре и занимает бóльшую его часть. Или займет. Вот сейчас только Рылеев оправится от новости о том, что сгорела роща его сестры, вероятно, с ней вместе, они лук украдут, и точно Стаса полюбить получится! Муравьёв наливает немного заварки в чашки и разбавляет ее кипятком, переставляя их на поднос вместе с чайничком. Изящные пальцы ловко обхватывают витые ручки подноса с двух сторон, и Ипполит оборачивается к неловко прилипшему к стенке Тасе. - Иди в комнату, я сейчас принесу поднос, конфеты, и мы все обсудим, - успокаивающе произносит Полька и, сдувая вензель упавшей на глаза кудряшки, выходит из кухни. Сзади слышатся тихие шаги Кузьмина, шарканье его тапочек об пол, и Муравьёву даже кажется, что, когда он наклонится, чтобы поставить поднос на стол, Стас подойдет сзади, обнимет за талию и куснет за ухом. По крайней мере, этого бы очень хотелось. Только Кузьмин так не делает: он останавливается у подоконника и спрашивает, может ли открыть форточку.  Поля безразлично кивает и, пожимая плечом, выходит из комнаты, оставляя повисшее в воздухе "делай, что хочешь". Стасу душно. Ему кажется, что в комнате воздуха нет совсем, что, если он не ощутит сейчас холодного ветра, это будет смерти подобно. Он ловко раскрывает форточку и, словно одержимый, подставляя лицо холодному колючему ветру, проходящему через москитную сетку, глаза закрывает, закидывая назад голову и выдыхая счастливо. - Стась, ты будешь "Рафаэлло"? Или тебе достать шоколадные? - с кухни кричит Поля и, выдерживая паузу, чтоб собеседник ответил, шумно захлопывает холодильник, нарушая этим уже привычную тишину. - Стас? Ответа не слышно ни после первого вопроса, ни после второго. Муравьёву страшно. Кузьмин никогда не молчит, не игнорирует его. Поля медленно выходит из кухни и, застывая в гостиной, до крови прикусывает губу, глядя на диван. В комнате пусто. Нет ни души. Ипполит судорожно дергает за дверь уборной, совмещенной с ванной, но она вопреки его ожиданиям легко поддаётся. В той комнате тоже пусто. В прихожей все еще висит куртка Стаса, стоит его обувь. Значит, он не мог никуда уйти! Но с другой стороны, куда можно задеваться в однокомнатной квартире?! Ответа нет. Есть только сильный пронизывающий ветер, раздувающий шторы парусом, и наворачивающиеся на глаза слезы. А ведь ради этого козла Поля жизнью рисковать собирался! А если бы он умер?! Ради Стаса они устроили эпидемию мирового масштаба! А он вот так!

***

Паша знал, что на многие вопросы вселенная никогда не даст ответа. Например, почему после зимы идет весна, а не осень, не лето, не вторая зима? Или кто построил египетские пирамиды? Или почему земля не стоит на трех слонах, а они на черепахе, а она на китах? Или, что самое главное, почему Трубецкой решил, что ему можно ходить к Пестелю, как к себе домой? Ни Ник, ни сам повелитель волн даже не поняли, как тут оказался Сергей. Это было удивительно - один раз не закрыл дверь, и у вас дома завелся Трубецкой. А вместе с ним сегодня завелся еще и Поля. Божок даже выдавить из себя приветствия не смог, только какие-то нечленораздельные звуки издал, порог переступил, спрятался в ванной и завыл так истошно, что, кажется, еще немного, и сюда стая волков сбежится подвывать. - Нет, я не могу так больше, это уже все границы переходит. Усыпи его, - завыл Пестель, с двух сторон головы подушки к ушам прижимая и зубы сжимая до скрежета. - Сколько это уже длится? Вечность? - Час, двадцать четыре минуты и тридцать семь секунд, - максимально точно отвечает Трубецкой, глядя на наручные часы и откидываясь назад на Мишкином кресле. По спине невольно проходит дрожь. - У меня голова сейчас просто взорвется. Коля, усыпи его! - молит Пестель, глядя на суженого своими щенячьими глазками. - Ради меня! - Так нельзя. Не по-дружески это, - резонно отмечает Романов, отпивая немного из чашки с чаем и отставляя ее на стол. - Он же твой двоюродный внук, Паш... - И что? Это дает ему право выть, как сирена, в моей ванне уже час? - ноет Пестель, присаживаясь на диване, и, стакан воды ледяной поднимая с тумбочки, прикладывает сосуд ко лбу, бормоча себе под нос еле слышно. - Как же я спокойно жил последнюю неделю, пока Серёжка на таблетках сидел... Романов молча подходит сзади к повелителю волн и, прижимая средний и указательный пальцы обеих рук к чужим вискам, мягко их массирует, и его запястья покрывает легкий едва видный эфир. Трубецкой резко поворачивает к ним голову, отрываясь от только что вытащенного из кармана брюк телефона, и, бровь вскидывая, смотрит требовательно на обоих Верховных, взглядом меж них скользя. - Вы посадили Прометея на таблетки?! - вспыхивает Гермес и, нервно подергивая запонку рубашки, непонимающе хмурится, не находя слов. - Это всяко лучше, чем на цепь, - саркастично отзывается Посейдон и, улыбаясь так мерзко-гаденько, голову откидывает на грудь стоящего за его спиной Ника, подставляя голову нежным касаниям. Вой, всхлипы и плач в ванной так и не утихают, и от этого надрывного кашля Купидона от нехватки воздуха сердце в груди сжимается, замирает, будто его пронизывают сотни иголок. Но даже это сейчас не важно в сравнении с тем, что говорят Верховные. Гермес, как бог мудрости, начинает однозначно сомневаться в том, что у всех Верховных есть хоть немного ума - один от нечего делать выпустил Прометея, прекратил его контролировать, никому не сказав про это, другие два его посадили на таблетки без консультации Аполлона. В том, что златокудрый не был осведомлен, сомнений не возникало - последнюю неделю он никуда не выходил, был постоянно возле Мишеля, почти не спал, и его личный телефон уже практически стал их общим. - Как вы могли?! - Взрывается Гермес, хватая в руки жезл, и, направляя его на Романова, ловким прокручиванием стилуса меж пальцев трансформирует его в божественный артефакт. Златая жердь, увитая двумя агрессивно шипящими змеями, вспыхивает в ладонях лучами солнечного света и отраженного сияния электрических ламп. На правила о том, что против Посейдона и Морфея нельзя применять силу, становится мгновенно плевать. Спор должен быть решен в пользу Гермеса и в кратчайшие сроки, потому что иначе можно искусственно развить у Апостола зависимость от этих таблеток. - Как вы смели без Аполлона выдать ему хоть какие-нибудь медикаменты?! Кем себя возомнили?! Вершителями судеб лучших друзей?! Вы можете точно высчитать дозировку?! Вы лучше всего понимаете, какие именно таблетки ему нужны?! - не успокаивается Гермес, и змея с жезла медленно перебирается на его руку, обвиваясь вокруг нее и распахивая клыкастую пасть с громким шипением. - Послушай меня! - повышает голос Пестель, вставая с места и отодвигая Романова за свою спину одним движением руки, плечом прикрывая его от жезла и вытягивающейся в их сторону змеи. - Когда твой лучший друг три дня подряд пытается засунуть руку в горящую конфорку каждый раз, когда тебя нет рядом, не нужен Аполлон, чтоб понять, что без антидепрессантов не обойтись! У тебя есть другое решение этой проблемы?! Ты можешь как-то заставить его перестать тушить сигареты о свои руки, убедить его, что, даже если он в жерло вулкана прыгнет и, как ему хочется, испытает ту же боль, что и Ди, никому не станет лучше?! Если ты знаешь, как это сделать, то я послушаю! А если нет, убери от Морфея свою змеиную палку, пока она у тебя не торчит сам знаешь, откуда! - Замолчите оба, - прерывает перепалку Ник опуская ладонь на плечо Пестеля и слабо его сжимая, будто стараясь успокоить. - Сергей прав. - Слава богу! - Выдыхает Трубецкой и, змею с руки обратно перегоняя на жезл, ловко прокручивает его в руке, обращая в стилус снова и пряча его в карман брюк. - Хоть кто-то прозрел! - Морф, ты не должен с ним соглашаться под магическим воздействием, - мягко напоминает Пашка, встревоженный взгляд через плечо бросая на стоящего сзади и хмуря брови. - Если он тебя принудил, дай мне знать. - Паш, он прав, - убежденно повторяет Романов, обходя повелителя волн и останавливаясь у окна спиной к присутствующим. Ник выдерживает паузу и, голову поднимая, скрещивает на груди руки. - Ему нужны не антидепрессанты, Паш. Ему нужен Миша. Пестель недолго молчит и, кивая то ли своим мыслям, то ли словам Николая, поджимает губы. Пожалуй, он определенно прав. - Я позвоню Серёже, - предупреждает Паша и, подхватывая лежащий на столе телефон, уходит в кухню, чтобы шум чужих разговоров ему не мешал. - Я вызову такси, - оповещает Коля, открывая приложение на смартфоне и лениво садясь в привычное ему кресло. - Я уже написал Мише, он ждет, - тихо подает голос Поля, зависший на пороге комнаты, и, неловко ступая босыми ногами, останавливается сзади Гермеса, лбом упираясь ему в лопатку и совсем по-детски обнимая не за торс, а за все тело, сковывая движения рук. - Спасибо тебе, Серый.. - Не за что, - усмехается Трубецкой и, выпутываясь из объятий неудобных, треплет кудрявую макушку парня. - Семья же.

***

Открытая дверь квартиры Рылеева видится светом в конце тоннеля после марафонского забега по лестницам сначала Серёжиного дома, а потом и Аполлоновой многоэтажки. Из квартиры сладко пахнет травами, крепким только-только заваренным чаем и ароматными булочками, и это только мотивирует доползти до порога. Коля поднимается первым, входит в квартиру и рукопожатием здоровается с Кондратием. - Где он? - с порога уточняет Романов, останавливаясь у стены, чтоб пропустить проходящего вперед Трубецкого. Как только Сергей переступает порог и сбрасывает на ходу обувь, он заключает в объятья стоящего у дверей Аполлона, и златокудрый льнет к нему, как преданный щенок к ласковым рукам хозяина. Объятья не длятся больше десяти секунд - кифаред отстраняется, ведёт плечами от ощутимого сквозняка, и, через плечо переводчика выглядывая, кивает Коле на двери. - Прикрой, пожалуйста, - просит Рылеев и руку протягивает, жестом предлагая Романову отдать пальто, но тот качает головой, многозначительно глядя на лестничную клетку, будто ожидая, что причина "дня открытых дверей" себя проявит. - Да иди ты, блять, чего встал, весь проход собой занял. Кисейная, твою мать, барышня! - ругается Пестель и, пинком грубым выталкивая старшего Муравьёва-Апостола из остановившегося лифта, выходит сам. Где-то за Пашкиным плечом маячит неприметная кудрявая макушка Поли, и он, ловко обходя брата и друга, проскальзывает в квартиру, по пути скидывая домашние тапочки и проходя в гостиную, попутно кивком здороваясь с Рылеевым. Взгляд Купидон не поднимает, глаза стыдливо прячет за вихрами челки, но его опухшие и покрасневшие щеки не скрываются от взгляда Аполлона, и тому без слов понятно, что друг определенно плакал. Остается только выяснить причину. - Где Дионис? - Пашка повторяет вопрос Романова, едва переступая порог, и, за руку рывком втягивает в квартиру Серёжу, резким движением захлопывая за ним двери с громким звуком, от которого Рылеев поморщился болезненно. Мишель медленно, чуть прихрамывая, показывается в дверях кухни и приветливо кивает Паше. Серёжа встречается с ним взглядом, и, тут же стыдливо отворачиваясь, наощупь пытается схватить ручку входной двери, за что получает грубый шлепок по запястью от Пестеля. Бестужев улыбается нежно, искренне, глядя на такое привычное общение друзей, и, вперед шагая, руку протягивает Муравьёву, останавливаясь в двух шагах от него. - Идем, я чай заварил с чабрецом, как ты любишь, - счастливо выдыхает Мишель тихим, дрожащим от искренности шепотом, и Муравьёв, отшатываясь назад, руки собственные за спину заводит, будто боясь коснуться, согласиться на предложение чая, поддаться эйфории, накрывающей при виде Мишки. Касаться нельзя. Говорить с Мишей нельзя. Быть с ним - ни в коем случае. Сознание затуманено, весь мир видится через призму полного безразличия, смешанного с каким-то странным, физически ощутимым, но ментально не существующим счастьем. Вроде вот он Мишка, растрепанный, как всегда, вот запястья его родные, сотни раз целованные с узлами сплетенных вен под тонкой белой кожей. И вот на торсе даже свежие царапины, под домашние трико уходящие - точно опять на себя кошек укладывал. И улыбается он так до боли знакомо. Так, словно ничего не было, словно он всю неделю ждал, когда Серёжа придет, как обычно, в прихожей мазанет губами по скуле, в ухо шумно поцелует и рассмеется так по-детски. Только Муравьёв точно знает, что, когда винодел обернется спиной, там места живого не будет. Он уверен, что разлет лопаток, который он раньше так старательно выцеловывал, все еще изрезан следами, оставленными пламенем. Его пламенем. С которым он не справился. Серёжа медленно отступает назад, упираясь спиной в двери, и, выставляя вперед дрожащие ладони в оборонительном жесте, прячет лицо в воротнике-стойке драпового пальто. - Не подходи! Не подходи, пожалуйста, - чуть повышает голос Апостол, и, стараясь еще отодвинуться назад, неловко топчется на месте. - Я не дам тебе снова это испытать! - Серёжа замолкает и, губу прикусывая, опускает руки, глядя на Мишу с непередаваемой болью в глазах. - Я не дам тебе снова обжечься. - А что, если я сам этого хочу? - азартно усмехается Мишель и, сдувая с глаз челку, кокетливо подмигивает, делая маленький шаг вперед. Муравьёв снова пытается шагнуть назад, но тут же получает толчок сзади в плечи, от которого спотыкается об собственную ногу и перескскивает на два шага вперед, оказываясь слишком близко к Бестужеву. Запредельно. Стоит ему шевельнуться, и он коснется протянутой вперед руки винодела. И Апостол бы упал перед Мишкой на колени, осыпал бы костяшки поцелуями, носом бы очертил каждую линию на ладони, да только кто ему давал права касаться блондина после того, что он сделал? Прометей отшатывается от возлюбленного, как от огня, и, взгляд не поднимая, спиной разворачивается, останавливаясь возле Паши и подталкивая его к двери. - Нам пора, - выдыхает Муравьёв-Апостол, и, активнее подталкивая друга, шарф на шее затягивает. - Пора?! Чтоб ты опять ныл неделю? Чтоб я сидел и смотрел, как твои запястья превращаются в шахматную доску? - заводится Пестель, и, демонстративно срывая с чужой шеи шарф, снимает обувь, проходя в квартиру. Коля ловко поворачивает в двери ключи и, перебрасывая их Трубецкому, который ловит звенящий брелками предмет налету, проходит вместе с олимпийскими "Сидом и Нэнси" в гостиную, закрывая за собой двери. - Я запрещаю тебе, - спокойно, холодно и отстраненно выплевывает Бестужев, с неприкрытым презрением глядя в спину Серёжи. - Я запрещаю тебе меня касаться. В принципе, этого стоило ожидать. Было бы странно, если бы Мишель кинулся на шею, расцеловал и сказал спасибо за нанесенные ему увечья. Можно было и самому догадаться, что точка была поставлена тогда, когда впервые за долгое время Прометей прибегнул к использованию собственных сил. Сейчас просто Миша озвучил то, что уже и так было понятно всем. - Эй, стоп, а чего нам делать теперь? - берет ситуацию в свои руки Пестель, шокировано глядя на то, как Дионис уходит в кухню, ни на секунду даже взглядом не задерживаясь на поникшей черной макушке. - Да мне похуй, - безразлично выдыхает Мишель, из-за косяка голову высовывая и на Пашу глядя. - Ты можешь на чай остаться. - А я?.. - подает голос Серёжа, через плечо неловко глядя на говорящего, пытаясь ему в глаза заглянуть. - А ты можешь меня послушать и катиться на все четыре стороны, - пожимает плечом Миша и тут же болезненно морщится, сдерживая сдавленный скулеж. Винодел медленно выходит в коридор и, руки на груди скрещивая, смотрит в глаза наконец повернувшемуся к нему Сереже. Он бы и сам сейчас подошел ближе, схватил за шею, лбом собственным к чужому прижался, оставил бы россыпь хаотичных поцелуев на лице. Только сейчас кто-то один из них должен быть сильным, и, если хоть на секунду свою слабость показать, потом уже может быть поздно. Серёжка взгляд опускает, прячет его, как нашкодивший котёнок, в комок сжаться пытается, топчется неловко, будто стараясь под землю провалиться. - Если бы я хотел, чтобы ты умер, я бы тебя там бросил в твоем ебучем огне, забрал котов и ушел. Если бы мы хотели тебе выбирать памятник и оградку, Паша бы за тобой не пришел и не контролировал бы твои силы сейчас. Если бы мне на твою жизнь было плевать, я бы тебя от скалы не пытался тогда оторвать! Не стирал бы ладони в кровь о твои цепи! Я бы не забрал Пегаса, из-за меня не разбился бы Аполлон! Так что смирись с тем, что твоя жизнь тебе не принадлежит! И когда в следующий раз ты возьмешь свое поганое лезвие, позвони мне и спроси: "Миш, а можно я вскроюсь? Тебе удобно через три дня на похороны прийти? А через девять дней на поминки? Ты речь подготовь только, Миш!" - срывается на крик Бестужев и, с комода сбрасывая золотой лавровый венок на подставке, вдыхает глубоко, оборачиваясь к Пестелю и возвращая себе привычную громкость голоса. - Пойдем, Паш, там чай стынет. Муравьёв с ужасом всматривается в лицо Мишеля и, вперед шагая, аккуратно захватывает его запястье двумя пальцами - большим и указательным, голову опуская и неловко, неумело, будто впервые это делая, поцелуем прижимается к чужим подушечкам пальцев. Он плавно скользит губами по его внутренней части ладони, чуть подрагивая, и, будто извиняясь за доставленную боль, губами прижимается к линии жизни. От собственной паршивости становится страшно. Руки сводит дрожью, в уголках глаз покалывает, и, кажется, впервые за последнюю неделю он смотрит на жизнь трезво: Миша бы испытал куда больше боли, если бы его похоронил. Серёжа, два дня не верящий, что Рюмин жив, совершенно забыл подумать, что то же самое испытает и его партнер, если с ним что-то случится. - Я боюсь, что я снова тебя опалю, - едва слышно выдыхает Муравьёв, на колени опускаясь и лбом прижимаясь к чужим нежным ладоням. - Ты никогда не простишь меня за то, что я сделал... - Ты не виноват, что Зевсу плевать на все, что нельзя трахать, - тихо, успокаивающе шепчет Мишель, присаживаясь рядом и носом утыкаясь в черную макушку. - Зато теперь я могу всем рассказывать, что у меня парень - огонь! В буквальном смысле. Серёжа ближе придвигается, робко голову опуская на его плечо, и, едва различимо отзываясь нечленораздельным звуком, носом чуть шмыгает, смеясь сдавленно. В объятьях у Мишки тепло и спокойно. Если держать руки на его бедрах, а не на пояснице, как это было привычно, даже легче становится. Бестужев молча прижимается губами к чужому виску и, поднимая его голову за подбородок, лбом трется о чужой лоб, в глаза заглядывая и придерживая его за щеки обеими руками. На губах Серёжки появляется еле заметная улыбка - вымученная, усталая, виноватая, но все же счастливая. Где-то на краю сознания слышится, как тихо-тихо закрывается кухонная дверь, как в комнате перешептывается Поля с Рылеевым. Вокруг Серёжиного запястья алой полосой завивается тонкая виноградная лоза.

***

Сказочный долбоеб Поль 03:24 Поля 03:24 Поль 03:24 Поля, послушай меня 03:25

Ипполит Иванович Чего тебе? 03:40 Мне вообще по барабану, чего там у тебя случилось такого, что ты убежал от меня без обуви и куртки. 03:40 Стас, не приходи больше. 03:45 И не звони. 03:46

Сказочный долбоеб Послушай меня 03:46 Поль, я потерялся, я не знаю, что я здесь делаю 03:47 Мне страшно 03:48

Ипполит Иванович Где ты? 03:50

Сказочный долбоеб В Петропавловске 03:50

Ипполит Иванович Какого ты делаешь в Петропавловской крепости в четыре утра? 03:52

Сказочный долбоеб Я не в Петропавловке. Я в Петропавлов_С_ке. В Петропавловске, сука, Камчатском. 03:53