part 1.
10 апреля 2021 г., 13:02
Холодный лес в тумане выглядел завораживающе. Мокрая трава и сырая земля ощущались морозом на босых ногах. Воздух был лёгким, набирался полной грудью, выдыхая не углекислый газ, а умиротворение, которое так давно не чувствовал Чонгук. Дождь прошёл, температура упала, предположительно, до минус двух, но ему нравилась такая погода. Деревья вокруг чёткие, серое небо не плывёт перед глазами. Привычный треск пропал. Чонгук потрогал свою голову. Целая.
Внутри было тихо. Ни удушающей боли, ни сонливости, ни желания вскрыться. Сон тоже был снят, как рукой. Это пугало, причём больше, чем прежде. Тревожность и ожидание чего-то разрастались в душе его, корнями врастая в лёгкие. Что-то должно произойти — знал точно. Но что именно — остаётся лишь ждать. Слишком тихо. От этого и слишком страшно.
Треск.
Сердце забилось как бешеное, ведь трещит уже не голова, а что-то на огромной поляне, среди деревьев, стволов и листвы, в которых Чонгук заперт, как в клетке. Это «что-то» может напасть, а ещё хуже — убить. Начиная накручивать себя представлениями о том, как с ним могут расправиться, он чаще замотал головой, оглядывая местность вокруг, метаясь в тревожных состояниях, что накрывали непрерывными волнами. А поляна, ранее приятная и спокойная, обратилась в Ад. Место сужалось; воздух давил, Чонгук хватал ртом кислород, которого не было. А места всё меньше и меньше. Треск всё громче и громче. Он схватился за голову, закрывал уши, моля прекратить все мучения. Что-то приближалось. И не успев опомниться, выпрыгнуло, сильно и резко ударило. Боль. Пронзающая боль в солнечном сплетении. Оленьи рога прошли насквозь, пробив грудь.
Вскочил, присев на кровати, оперевшись руками. Грудь часто вздымалась, Чонгук пытался отдышаться от сна, что выступал за самую настоящую реальность. Он давно привык к кошмарам, настолько неподдельным, что заставляли верить в происходящее, и это было причиной его боязни закрывать глаза. Поэтому, отчасти, он разучился спать. Отойдя от случившегося, парень поднял голову и огляделся.
— Где я?
Спросил он сам у себя, оглядывая помещение: двухспальная кровать, белое постельное бельё и синий плед, которым он был накрыт. Его любимый цвет, кстати. Светлые стены кремового цвета, комод, небольшие тёплые картины; одна ему даже приглянулась — поле подсолнухов в солнечный день, голубое небо и атмосфера лета; полупрозрачные занавески, скорее для интерьера с узором каких-то цветов; не до конца опущенные шторы; настольные лампы с двух сторон; в углу комнаты шкаф и кресло-качалка; на полу — белый пушистый ковер и под ним рыжеватого цвета паркет. Все гармонировало друг с другом и создавало чувство безопасности. Только ответа на вопрос он не нашёл.
Голубая, мягкая, свободная футболка приятно прилегала к коже, что было непривычно, но ему нравилось. Серые спортивные штаны и белые носки — тоже не его. Так что же было вчера после сеанса, и куда он пошёл после? Почему он не чувствует себя мёртвым, как обычно это бывало по утрам? А самое главное — где боль в голове, с которой он так свыкся? Как-будто прогнал соседа по комнате. Но сосед был раздражительным и мешающим, потому даже не жаль.
Он свесил ноги с кровати, почувствовал белый ковёр ногами — был как облачко. Подошёл к двери, открыл и выглянул с комнаты в коридор. Тихо. Но эта тишина не угнетала. Скорее, нагоняла лёгкий страх, что сам незаметно крался за спиной Чонгука. Спустился по лестнице и осознание пырнуло его будто ножом. Кабинет психиатра. На втором этаже он никогда не был, потому и не узнал сразу. Уже зародившаяся тревога, была смахнута рукою по лбу. Он облегчённо выдохнул и аккуратно спрыгнул с последних ступеней. Одна из дверей была открыта; лился ручьём солнечный свет и цвел в воздухе запах чего-то съедобного. Как же неловко сейчас заходить в дверной проём и будто по-обыденному говорить «доброе утро».
— Доброе утро, Чонгук.
Тэхён стоял спиной в полосатом фартуке, завязанном на талии и с самого утра в выглаженной белой рубашке (А с чего взял, что сейчас утро?). Он лопаткой переворачивал мясо, что жарилось на раскалённой сковороде, оно и вызывало тот приятный запах. Доктор, что сейчас выступал в роли шеф-повара, улыбался своему пациенту, что сейчас был просто Чонгуком, вызывая странные ощущения спокойствия.
Чонгук неуклюже перебирая ногами, подошёл ближе, осматривая содержимое на столе.
— Тебе… помочь? — он поднял взгляд на Тэхёна, что уже выключил плиту. — Видимо, я опоздал.
— Я бы и не позволил тебе мне помогать, — продолжая выполнять кулинарные махинации, охотно поддерживал разговор он. — И не потому, что я наслышан о твоих кулинарных навыках. — поставил сковороду на деревянную доску и указал Чонгуку направление рукой. — Пройди в столовую и подожди меня там. Пара минут и я сразу же приду.
Чонгук покачал головой в одобрительном согласии и поплёлся по указанному пути. Столовая была комнатой очень просторной: огромный стол человек на десять; стулья с удобными спинками; уже расставленные столовые приборы на двоих; две тонких восковых свечи ровно посередине; синие стены, на одной из них расположен камин, картины и небольшой торшер, а на другой — растительность… Чонгук подошёл к стене, на которой был изображён тёмный лес, а прямо на стене были прикреплены доски, как ограда, земля и разные растения. Выглядело необычно, но очень заинтересовало его внимание. Причём ведь даже не искусственные. Шаги прервали изучение Чонгука и он быстро сел за ближайший стул, делая вид, что интерьер вообще никак его не привлёк и не вызвал вопросов. Весь дом, честно говоря, был таким — в своём неповторимом, необычном вкусе и специфике. Одна комната могла делиться на зоны, как это и было со столовой, за «растительной стеной» которой было место отдыха. Так непривычно, но вызывало больше интереса. Соответствует хозяину.
— Оленина под соусом из лесных ягод. — торжествующе произнёс Тэхён с улыбкой на лице и блюдом в руке, уже разложенным по тарелкам. Чонгука знатно передёрнуло после слова «оленина», ведь в сознании тут же всплыли оленьи рога, что пронзили его во сне. Выглядело как из самых лучших ресторанов, да и пахло так же. Голод дал о себе знать, звуком из преисподней. Тэхён кротко усмехнулся и поставил перед Чонгуком его порцию.
Они обменялись фразами «приятного аппетита» и принялись расправляться с едой. Умело управляясь с ножом, Тэхён разрезал мясо на кусочки, Чонгук же изредка поглядывая, повторял те же действия. Наконец забыв об утреннем кошмаре, закинул в рот, растворился в блаженстве. Слова «вкусно» было недостаточно и описать свои эмоции он не мог, потому молча распробовал каждый кусочек.
— Я вижу, тебе понравилось. — Тэхён был доволен, что смог угодить.
— Да, это просто потрясающе. — Чонгук остановился принимать пищу и сидел с столовыми приборами в руках, подняв взгляд на Тэхёна. — Правда, я никогда не ел оленину. У неё всегда такой своеобразный вкус?
— Именно так. Также, наличие приправ и соуса, само собой, влияют на вкус, как и на любое мясо, но этот неизменный привкус есть только у неё. — Тэхён говорил с расстановкой и интересом; было видно, что отрасль кулинарии ему близка и занимался он ей не раз в неделю. Тем более, такие блюда не получаются идеальными с первого раза, а это было именно таким.
Разблокировано новое познание: психиатр ещё является и отличным поваром.
— А почему… — Чонгук застыл, опустил взгляд в тарелку и будто бы копался в себе, пытаясь достать хоть что-то. — Почему я чувствую себя в порядке? Точнее… Я всё ещё не чувствую себя прям здорово и дыра, что разрасталась во мне, всё ещё живёт и прогрессирует, но… Нет той усталости или тупой боли. И треска черепной коробки.
— Новые препараты и их верное употребление могут творить чудеса, Чонгук. — он улыбнулся и продолжил отрезать ножом новый кусочек мяса.
— Стойте, — парень откашлялся, когда дошло, что совершил ошибку. — Стой, — усмехнулся и пытался правильно переварить услышанное. — верное употребление? Я же их ещё не принимал.
— Чонгук, ты спишь у меня уже неделю.
Ступор. Больше ничего. Наверное слуховые галлюцинации — не иначе.
Целую неделю он лежал на кровати. Целую неделю не открывал глаз? И доставлял хлопот и неудобства; не отчитывался на работе, что сегодня не сможет прийти на смену; не звонил близким, диктуя заученное «всё в порядке»; не кормил своих любимых и драгоценных собак.
Он вскочил из-за стола так резко, что ножки стула проехались скрежетом по полу.
— Не может быть, — Он усмехался сам себе, словно сумасшедший. Чонгук и раньше не помнил себя и своих действий, но чтобы у него выпала целая неделя, не отметившись буквально ничем — никогда. Бывало ощущение того, что, да, день прошёл точно, пускай как во сне. Но не так. Не должно так быть. Паника сожрала его тут же, настигнув на том самом месте, — в шикарной столовой с уже полупустыми тарелками. Его трясло и мысли, ранее приведённые в порядок, посыпались словно книги с полок, раскрывая страницы. Но все страницы были пусты. Он не помнил ничего совсем. — Не может быть. — протараторил снова в полубреду, всё ещё не веря самому себе.
— Чонгук, успокойся, иначе тебе станет хуже. — Тэхён не поднимал глаз, был сконцентрирован на содержимом в тарелке, а не пациенте (читать как: друге), что сейчас бился внутренне в конвульсиях, а снаружи застыл покрытый толстым льдом.
— Не может быть, — говорил он на повторе с пустыми глазами, что разбивали пространство взглядом; находился опять между двух параллелей и не мог спрыгнуть с одной на другую, как бы не старался. Тошнота подступила к горлу, цепи, что мешали двигаться, усилили своё давление, а воздуха было всё меньше. Задыхался.
— Чонгук, — Тэхён находился в полном спокойствии; положил столовые приборы на стол, отодвинул стул и подошёл к окаменевшей кукле со звуковым эффектом, кнопка которой сломалась — повторяет одно и тоже. Взял его лицо в свои руки и легко тряся, пытался привести в чувства, не выражая своих переживаний. Возможно, их просто не было. — Смотри на меня, Чонгук, только на меня. — руки крепко давили на его щёчки, сцепив. — Ты должен взять себя в руки. Сконцентрируйся на своём теле, возьми его под контроль. У тебя паническая атака, ты должен с ней справиться.
Чонгук медленно приходил в себя, слушая пониженный голос, что лился в уши; через секунд тридцать его полностью отпустило, а слова отдавались эхом. Руки доктора спустились на шею, а строгие глаза заглядывали в чонгуковы сумасшедшие карие, что вернулись обратно. Дыхание восстановилось соответствуя норме, но лёгкие ноты страха сидели до сих пор.
Живёт он с этими нотами; заучил уже каждую так, что может играть симфонию с закрытыми глазами.
Парень смотрел в глаза человеку, что был рядом с ним, когда он проходил через панику. А рядом в такие моменты ещё не было никого. Так вот, как чувствует себя спасённый? Чонгук опустил голову и понял, что сам не замечал сжатые в крепких кулаках рукава рубашки психиатра. Тут же отпустил их.
— Простите.
— Сколько раз я просил забыть это слово?
Чонгук чувствовал себя виноватым, оттого и не поднимал упавшего взгляда, снова изучая полы великолепного дома. Тёплые руки Тэхёна, в которых было так спокойно, опустились, и он вернулся на своё место. За ним повторил и Чонгук, которому в горло уже и кусок не лез. Его будто отчитали, а этого он не терпел.
Смотри на меня, Чонгук, только на меня.
— Сколько проблем я Вам… — вздохнул. — тебе принёс?
— Ноль, — Тэхён снова пробивал холодным взглядом, но среди этих льдин чувствовалось тепло. — Я сам поручился за тебя, потому прошу больше не поднимать эту тему.
Тишина. Неловкая и долгая; уже не та, с которой хотелось сидеть.
— Мои собаки… Я бы хотел их проведать, если ты не против…
— Накормлены и напоены, если ты об этом. К слову, перепачкали мне весь костюм. Они у тебя игривые, — добавил уже с доброй улыбкой, на которую Чонгук смотрел из-под лба. Странно видеть таким своего психиатра, что полгода пред тобой проявлял лишь малый спектр эмоций, держась непробиваемой скалой. Чонгук чувствует себя особенным, ведь не уверен в том, что все видели его, Тэхёна, искреннюю улыбку. Стоит подметить — что она привлекательна. Но парень не улыбался в ответ, хоть и приятно было слышать о своих четвероногих друзьях — не было сил. Ему явно было лучше, но не до конца. И «до конца» уже никогда не будет. Тоска по ним капала на сердце и напоминала о их пушистой шерсти, что была по всему дому; о добрых глазах-бусинах каждого из пяти, что переживали о больном хозяине, который валялся где-нибудь на холодном полу и страдал от потери координации, душевной пожирающей боли, треска головы и прогрессирующего нервоза; тыкали своим мокрым носом в щёку и скулили, желая дать любовь и поддержку, которую тот не получал ни от кого. Собаки всегда у Чонгука были на первом месте.
Минуту.
— А где ты взял ключи? — снова свёл брови к переносице, напрягая мозги.
— Твоя мать, очень добрая и приветливая женщина, решила мне посодействовать, а я и не был против.
— Только не говори мне, что ты рассказал ей о том, что со мной. — Чонгук до звёздочек в глазах сжал веки, как будто ударили. Если мать обо всём узнает, то точно устоит целую трагическую эпопею в стихах, а ведь он просто развил свой нервоз до крайней точки и не способный к нормальному существованию, теперь кочует у своего психиатра, что, оказывается, ухаживает за ним и его собаками уже с неделю. Никаких поводов для переживания. Просто ещё её криков и нотаций не хватало о том, что нужно было сразу говорить об ухудшениях, пить препараты, следить за чистотой сознания. Но плюсы есть везде — всё выслушивать будет не он, а его сестра, потому что с матерью они в ссоре, уже как года два. Ничего нового.
— Так нужно было. Отреагировала она лучше, чем я предполагал, — всё это время Тэхён, в отличие от Чонгука, редко прерывал зрительный контакт. Он так делал всегда, а эта его привычка ужасно нервировала парня. За полгода, что он ходит на сеансы давно уже должен превратиться в Антарктиду, ибо выдерживает каждый раз на себе тяжёлые и холодные взгляды. Некомфортно, но и не особо отталкивает. — Если опустить все негативные отклики о твоей безалаберности, что я услышал… Довольно спокойно.
— Я бы удивился, если было бы иначе.
На слова Тэхён лишь улыбнулся.
И с тем, с которым хорошо. Мысли, заполнившие его голову, выветрились вместе с тревожностью, что медленно нагоняла, пока он был один, но сейчас, в данную минуту, его ничего не волнует. Успокоительное дошло само, отлично повлияв на высшую нервную деятельность.
— Как обстоят дела с делом? — Тэхён встал со стола и прошёлся к доске, проведя пальцами по красным нитям, что отмечали местонахождения жертв. Он рассматривал каждую деталь, будто гипнотизируя девушек с фотографии, вглядывался своим острым взглядом.
— Я считаю, он — врач. — кротко дал ответ Чонгук, допивав свой кофе.
— Обоснуешь?
— Разрезы были сделаны умелой рукой, но не настолько профессиональной, как у каких-нибудь хирургов. Они смотрятся очень аккуратно... — нахмурился и забегал зрачками по полу помещению, будто резко осознал какую-то догадку, ударившая его будто молния. — будто он практиковался раньше, — закончил начатое. — Но, возможно не на людях...
Тэхён всё это время стоял спиной, но когда Чонгук начал размышлять и озвучивать свои мысли, повернулся. Его явно интересовали все догадки и то, как парень к ним приходит; он смотрел с большим интересом, чуть сщурив глаза и внимательно слушая.
— Почему ты не допускаешь возможности, что он может быть специалистом в сфере кулинарии?
— Только об этом подумал... — всё ещё задумчиво произносил он, а потом резко, будто выпав из размышлений и вернувшись в реальность, поднял взгляд на Тэхёна, ударившись о его привлеченные глаза. — Ты абсолютно прав, Тэхён.
***
Деревянный двухэтажный дом располагался загородом. На вид явно не новый — белая краска фасада кое-где отваливалась, заброшенный, разросшийся сад выглядел умершим, да и в принципе, жилище смотрелось далеко не сказочным диснейлендом или богатым дворцом с башнями, как у некоторых; только синяя крыша сглаживала недостатки. Колеса лексуса остановились, прерывая получасовое непрерывное движение, сопровождающееся полным молчанием. Чонгук был сыт разговорами с самого утра; раньше он не размыкал рта неделями, даже когда выходил на работу; в такие дни он брал дело и заваливался в какое-нибудь уединённое место, чаще всего — к себе же домой, дабы ему не мешали. А сейчас столько слов, да ещё и такой груз информации. Он всё ещё не может выкинуть из головы все фразы, что произносил Ким с целью успокоения. Ты должен взять себя в руки. Дрожь прошлась медленным шагом по его телу. Не помнить было в разы лучше. Вышел из машины, осматривая собственный дома, будто что-то чужое, будто видет впервые эти колонны, с узорами наверху, широкие окна и крышу, на которой стоял своими же ступнями в полусонном состоянии. В белые двери бились громкие звуки больших лап, что оставлялись собаками с внутренней стороны. Чонгук впервые за месяц широко улыбнулся. А может быть и не за месяц — не помнит, но за последние две недели — точно. Тэхён кинул ему дубликат ключей, которые одолжила миссис Чон, поначалу подозревавшая психиатра во взломе и обмане, но узнав о критическом состоянии сына, тут же смягчилась и впопыхах, на грани слёз доставала их из сумки, что всегда носила с собой. Её беспокойство о Чонгуке тронуло даже такого, как Тэхён. Он успокаивал женщину, что сначала казалась до безумия стойкой, но даже такие умеют плакать. Приобнимая за плечи и оказывая ту стандартную психологическую помощь, которую может оказать любой человек, Тэхён уже сделал вывод: сын и мать находятся в ссоре. Причём серьёзной. Несмотря на весь водопад, что лился из её глаз, она не спросила ни адреса, ни то, как до него можно будет дозвониться, достучаться. А переживание и страх были неподдельными — его не обмануть. Взойдя на террасу словно на пьедестал, оглянулся: игрушки собак, увядшие растения в пыльных горшках, старый стул — всё на своих местах. Вдохнул сгусток пыли, что спокойно прошёл по трахее дальше. И открыл дверь. Десять лап повалили его на грязные доски прямо в светло-голубой рубашке, взятой у Тэхёна. Вещи испортил явно, но зато улыбался искренне ясно, скрашивая непогоду и тёмные тучи. Пять языков всё никак не переставали вымывать оставшейся осадок боли, что был с самого утра, как бы ладони не отталкивали пушистые морды. — Эй, ребята, хватит! — Чонгук сел, наконец отбившись от армии плюшевых, что ни на лапу от него не отходили, а тот лишь смеялся, пытаясь увернуться от новых нападок. — Я тоже по вам скучал. — он трепал каждого по шерсти за ушком поочередно. — Я так и не выучил их имён, — проскочил сквозь уши его голос. Тэхён стоял рядом, не заходя на террасу, хоть та была просторной и смотрел на счастливого Чонгука, что как ребёнок радовался своим четвероногим приятелям. И вправду, собаки стояли у него на первом месте, а сами они никогда не дадут своему хозяину заскучать. — Буду рад, если познакомишь. Окончательно выбравшись с боя, Чонгук поднялся на ноги и повернулся к психиатру, смотря прищуренными от радости глазами; губы его были приоткрыты, а схватка сбила дыхание, которое он сейчас приводил в норму. — Я думаю, они будут не против поближе узнать того, кто не дал умереть им с голоду. — широко улыбнулся, а Тэхён поддался давлению счастья, что было слишком много и проявил неподдельную ухмылку. Они прошли в обветшалый, но довольно неплохой дом. Внутри всё было очень даже уютно и сочеталось друг с другом, сверкая синими и морскими тонами; книжные шкафы, стены, занавески, элементы декора держали в себе оттенки спокойствия. Помимо этого важную роль в интерьере играли бежевые и кремовые цвета, каковыми были кресла, пара диванов и рамки окон с дверьми. Пыль возглавила правление в доме и летала кристаликами на слабых лучах солнца, что пробивались сквозь помутневшие стекла. Книги огромными стопками были напиханы на все возможные полки, из некоторых вываливались и выглядывали листы. Из примечательного в доме ещё была переполненная верхней одеждой вешалка, хотя дом давно пустовал, заваленные бумагами и какой-то кучей отчётов стол, запасы корма, каменный камин, аляпистый ковёр и, куда же без них, — пять мисок с кормом и водой, столько же спальных подушек разбросаны по полу, каждая цветом отличающаяся от другой. С пылью царствовал ещё слабый запах сырости и собак, что не сильно удивляло. — Как дома себя ты, конечно, не почувствуешь, — Чонгук шёл впереди, проходясь в обуви по паркету и рассматривая свои вещи, будто в чьём-то доме, приговаривал по пути. — Но, вроде неплохо. Можешь присесть. — махнул рукой на кремовое, бархатное кресло, приятное на ощупь. Тэхён последовал приглашению, усевшись на самый край. — Итак, — сам Чонгук сел на соседнее, коричневого цвета кресло, продолжая начесывать собак за ухом. — Это малыш Куки, — он подозвал к себе пятнистую дворняжку, похожую на маленького медвежонка, с тёмными глазками, по размеру сильно отличавшейся от других своей крохотностью. — Белла, — потрепал по голове белое облачко с ярко-голубыми глазами, её размеры и обильный торчащий во все стороны мех привлекали к себе и пробуждали желание погладить милую мордочку. — Тсу-вон, но можно просто Тсу, — тёмно-коричневого цвета короткошёрстый пёс с большими добрыми, но недоверчивыми глазами; в отличие от остальных был менее ласковым и редко подходил к Тэхёну, когда он заглядывал к ним для проверки корма, зато Чонгука побежал сбивать с ног самым первым. — Вольт, — массивная, безумно красивой окраски собака, на белой шерсти, которой будто расплескали какао, оставшись бледными пятнами. Он был полной противоположностью Тсу и с радостью бежал к двери, как только вставлялись в замочную скважину ключи. — Ну и безбашенная Кью. — шершавая ладонь Чонгука прошлась по морде чёрной собаки, что радостно виляла хвостом из стороны в сторону, высунув язык. Его любовь к ним витала в облаках настолько заметно, что её можно было собрать рукой, если захочешь. — Я вижу, они тебе очень преданы. — Тэхён покачал головой, озвучивая и так ясное пояснение. В своих мыслях же прокручивал имена, стараясь запомнить каждую из пяти дворняг. — Да. Думаю, это связанно ещё с тем, что я подобрал их на улице, — с глазами полными любви и заботы, он водил рукой по не отлипающим собакам. Они и были его единственной причиной нахождения здесь. — Многих из них мне нужно было выходить и вылечить. Например, у Тсу-Вона была сломана лапа. Он попал под машину и скитался раненным по дорогам. Беллу выкинули хозяева, высадив с автомобиля прямо на проезжую часть, — тяжёлый вздох, что говорил о многом Тэхёну: Чонгука сопровождали неприятные воспоминания, но рассказ он не прерывал. — Ей было семь. Люди, которых она любила и к которым так привязалась, просто выбросили её, как ненужный кассовый чек или смятую бумажку от жвачки. Мне было сложно наладить с ней контакт первое время; она боялась. — прежде счастливые глаза уже были наполнены обидой с привкусом злости. — Все они что-то теряли. Возможно, даже не находили. Этим мы и связаны. — Чонгук поднял взгляд на психиатра, чтобы убедиться: не утомил ли он его своим рассказом, но тот лишь внимательно и молча слушал. — Зато встретив друг друга, мы восполнили пробелы в жизни каждого. Они обрели дом, я — единственную причину находиться здесь. — Они положительно влияют на тебя и твоё состояние. Мы будем чаще к ним заезжать. — Когда я смогу вернуться домой? — У меня нет точных дат, Чонгук, но предположительно, через две недели. Перестанешь принимать препараты — всё будет как прежде. Ответ был лишь молчанием. — Но пока мы здесь, можем заняться водными процедурами для них, — Тэхён кинул рукой, указывая на чонгукову стаю. — Они вообще любят купаться? — Очень. — ответил Чонгук и просиял вновь. И не соврал. Пушистые морды тут же лезли в чашки, что только были поставлены их хозяином на широкой террасе; кто-то намочил нос, кто-то напился, а кто-то уже запрыгнул полностью, перебирая воду, плавая. Этим кто-то был Куки, единственный помещавшийся в ёмкость так, что она была ему глубока, а остальные собаки, — из-за своей массивности — максимум могли намочить лапы. Маленького поплавка выловили руки Чонгука, что заграбастали в полотенце, тепло укутав. Намокший комочек чуть-чуть подрагивал, но в глазах виднелась неугасимая радость. Тэхён же тем временем, переодетый в заранее взятую из дома одежду, видимо, изначально задумавший провести время с чонгуковыми дворнягами, держал в руках пластиковый ковш, поливая белую, ранее пушистую, верхушку Беллы. Небольшие капли воды уже намочили его серую футболку, спортивные штаны и все руки по локти, но недовольным он не выглядел, даже наоборот. То и дело, Чонгуку было приятно смотреть на Тэхёна с другой стороны; он медленно открывался ему уже не со стороны сдержанного и деликатного психиатра, а доброго друга и приятного человека. А когда человек, о котором ты прежде мало чего знал, начинает открываться, то ты чувствуешь себя особенным. Будто доверили какой-то личный секрет, а ты, естественно, будешь бережно его хранить, как бы душу не рвало рассказать. Возможно, за те две недели, что больному предстоит пережить у доктора, они смогут сблизиться ещё больше. Кто знает? Сюжет судьбы не предугадать. Громкий звук, похожий на порхание птиц. Кто-то из собак решил просушиться самостоятельно. — Ох… — слабо выдал Тэхён, стоя с махровым большим полотенцем в руках, предназначенным для Беллы, что уже скинула с себя лишнюю воду, отряхнувшись. Всё, что выдал доктор далее — усмешка. — Белла! — Воскликнул Чонгук, выпустив из мягких оков Куки, что все время грелся в тёплых руках. — Что ты натворила? — он опустился на корточки перед её мордашкой, смотря прямо в голубые глаза. — нельзя так делать. — попытался строго отчитать её парень, попутно пригрозив указательным пальцем, но на самом деле обиды не держал, потому получилось не очень серьёзно. Белла лишь провела мокрым языком по чонгуковой щеке. Вздохнул. — Не стоит быть настолько строгим с ней, — Тэхён нарочно выделил слово, чтобы были уловимы подтексты сарказма. — она всего лишь слегка намочила мою одежду. — и улыбнулся. Чонгук поднял голову на разумные слова, но застыл, рассматривая добрую улыбку. Наблюдал бы за таким Тэхёном хоть всю вечность. Тэхёном, что помогает мыть чужих собак, аккуратно вытирая их полотенцем; Тэхёном, что стоит в полностью мокрой футболке, с намокшей челкой, которая ранее была идеальна уложена набок; Тэхёном, что не стесняется показать своему больному пациенту настоящие, живые эмоции; Тэхёном, что сейчас находиться рядом, несмотря на то, что мог бы помогать куче людей своими сеансами и терапиями. Но сегодня он выбрал помогать только одному — Чонгуку. Чонгуку, что сейчас находится за высью облаков своим разумом. Готов был снова не принимать препараты, стирая себе память, дабы вновь насладиться этими моментами, малозначимыми для нормальных людей. У него в жизни было мало воспоминаний, что светом отображались в голове, но теперь явно будут. Всё, в чем он жил до этого — серый полосы, которые сейчас отделились яркими цветами. Только бы закрепить их в памяти крепким замком и навечно потерять ключ, чтобы не освободились и не ушли. Сейчас он хочет этого меньше всего. — Тэхён, пошли я дам тебе новую одежду. — Не стоит. Всё в порядке. — На улице дует прохладный ветер, ты сможешь простудиться. — Забота — в моей компетентности, соизволю напомнить. — Возражения не принимаются. Я тоже умничать умею, — сказал Чонгук, закатил глаза на молчание, что выдалось за ответ и ушёл в дом сам. Тэхён, конечно же, всё-таки поплетется следом, пускай и не очень охотно. — Я поищу тебе что-нибудь из своего шкафа в спальне. Можешь подождать здесь, — Чонгук повернулся к нему лицом, всё так же избегая столкновения взглядами, почему-то заметно нервируемый. — Вдруг мне интересно расположение мебели в твоей спальне? Настройки Чонгука резко сбились и в голове снова начали прописываться чит-коды, чтобы вернуть состояние сломанного мозга в нормальное. Губы застыли приоткрытыми в надежде, что слова вылетят сами и никаких усилий для этого не потребуется. Ему явно нужно бороться с социопатией и мизантропией, учиться жить и разговаривать с людьми заново, как маленькому ребёнку, чтобы банальные (разве?) вопросы и фразы не вызывали такой реакции. Он не знал что ответить, потому просто приподнял брови, кинув головой в бок и пошёл по пути, которому собирался идти изначально — вверх по лестнице, в свою комнату под пристальным взглядом. Напрягает, но никуда не деться. Комната была простой и не сильно выделялась из общего оформления дома; однотонные стены цвета морской волны, молочная кровать, накиданные книги, разбросанные на прикроватной тумбочке таблетки, смешанные кучей. Тэхёна они привлекли первым делом и со скрытым интересом он уже делал первые догадки и возможности происходящего. Скорее всего, его последние попытки принять лекарства закончились четно именно тогда, когда он опрокинул колбы с разными препаратами. Хорошо хоть не пришло в голову заглотнуть любые и сразу, дабы подавить убивающую боль, ведь на вид они были все идентичны друг другу, не выделялись ни цветом, ни формой. Ну и чистоплотностью Чонгук явно не отличался, а сравнивая его берлогу с дворцом Тэхёна, можно делать выводы, что он самый безалаберный человек в этом мире, не способный прибираться в своём же доме. — Нам предстоит отмыть не только собак, как я понимаю, — без доли осуждения проговорил Тэхён, покачивая головой и осматриваясь дальше. Винить Чонгука в беспорядке подобно эгоизму — он это понимал и ни в коем случае ничего не предъявлял. Попробуй встать с кровати или пола, когда ты выжжен дотла настолько, что даже лёгкий шепот ветра способен будет развеять тебя на мелкие песчинки. Или попробуй выпить таблетки, когда обыденные и необходимые дела обернулись какими-то неподвластными действиями, обременяющими и опускающими на плечи, будто тяжелый груз под ролью стандартных действий. Попробуй настроить свою избитую координацию, попроси успокоиться трескающийся на половины череп, залечить дыру в груди, что пропитана пустотой и отчаянием и попробуй привести себя в порядок, когда ты буквально уничтожен физически и морально. Попробуй справиться с навязчивой реальность и миром вокруг тебя, когда твой собственный — внутренний мир — крошиться со скоростью света, распадаясь до основания. И в таком состоянии попробуй сделать хоть что-то. Тэхён понимает — психиатр как-никак. — С этим я уже разберусь сам, — ответил Чонгук и как-то обиженно кинул в руки парню свою синюю футболку и чёрные спортивные штаны. — тебе стоит меньше мелеть языком. В крайнем случае, это скоро превратиться в резонерство. — Твоя отчуждённость от общества отразилась сильными отпечатками, мешая мыслить ровно, раз ты считаешь, что я занимаюсь резонерством, — Тэхён отбивался словесным нападкам Чонгука довольно легко, потому что, в отличие от некоторых, опыт в разговорах у него намного больше. — Мне стоит заняться этим. — А мне стоит сменить психиатра. — Чонгук вздохнул и сказал с привкусом всё той же обиды; его колкое эго задели раза два уж точно, а злодей, что это сотворил ещё и насмехается, по чонгукову же мнению. Он привык воспринимать всё в штыки, раскрывая иголки, что спрятаны под маской безразличия и нервоза, так что, слова Тэхёна его задели сто процентно. Нервным и напряжённым он собирался выйти с комнаты, как крепкая ладонь схватила его за локоть. — Если я сказал что-то не то, — мне стоит извиниться, — говорил Тэхён с расстановкой, пытаясь заглянуть в темную бездну чонгуковых глаз, что всегда были направлены в пол. — извини, Чонгук. — он уже держался как раньше — сдержанным и отстранённым, настоящим психиатром, что все те полгода сидел напротив Чонгука, рисуя ему карту с верным направлением к выздоровлению. На лице не отображались ни сожаления, ни сочувствия — полный ноль. Чонгук словно собственноручно одел маску, скрывающую недостатки и эмоции человека, что потихоньку проявлял себя. Закрыл книгу, которую только начинал читать. Промолчал, убрал руку и пошёл спускаться к своим единственным друзьям — четвероногим бойцам. — Сегодня на ужин я решил не брать чего-то особенного, — Тэхён, уже переодетый в чонгуковы вещи, ставил на стол два контейнера с едой, приготовленной дома. — поэтому просто небольшие стейки и салат. Надеюсь, понравится. Напряжение, что было наверху развеялось в воздухе и проветрилось, выйдя вместе с пылью в открытые окна. Даже дышать стало легче. Чонгук никогда долго не злится на людей, в его привилегиях — срывы, а на единственного человека, что помогает ему выйти из затягивающего омута, он не имеет попросту права на это. Сейчас он не чувствует ничего, кроме опустошения. Это лучше злости. — Ты так… Корректно подходишь к выбору еды, — Чонгук сидел за маленьким круглым столом в небольшой комнате, что была выведена под столовую. Рядом — сбоку — находилось широкое окно, завешанное плотными шторами; через щель всё равно пробивалось слабое, усталое солнце. — Меня это поражает. Личное я никогда так не делал. А в тот самый период… Забывал есть вообще. — снова осадок неприятных воспоминаний, что терзали его душу. Трудно говорить о тяжелом прошлом, когда ты из него ещё не выбрался. — Мы есть то, что мы едим. — кротко ответил Тэхён и пододвинул Чонгуку его порцию. Тот снова принялся к поеданию пищи, которую считал самой вкусной на этой планете. Чувство сильного голода, что проснулось в нём могло исказить восприятие блюда, преувеличив его вкус, но тут просто невозможно переоценить — потрясающе. И необычно даже. Никак у всех ресторанов или шеф-поваров. Было что-то особенное и неуловимо-непонятное. — Я всё ещё поражен твоими навыками в кулинарии. — Без секретов скажу: совру, если отвечу, что не польщен. — У тебя есть свои секреты? Твои блюда такие особенные. — Главное — любить то, что ты делаешь. — ответил с улыбкой Тэхён, остановившись накалывать на вилку лист салата. — А ещё, в чём смысл секрета, если о нём рассказать? Придёт время и ты обязательно узнаешь. — В каком смысле? — немного не догоняя, вопросительно ответил Чонгук, у которого из-за работы мозга, еда стала пережёвываться медленнее. Голова слегка наклонилась вбок, а глаза впервые встретились с Тэхёновыми. До боли глубокими. — Ну… Вибрация телефона прервала его, раздавшись волной по всему столу. На экране высветилось «Чимин» и удивлённый Чонгук тут же взял трубку. — Слушаю. Тэхён знал кто ему звонит, случайно и неумышленно подглядев в телефон, наблюдал за серьёзным выражением лица Чонгука, который кивал, внимательно слушая собеседника. Тэхён понимал зачем Чонгуку позвонили уже под вечер, когда солнце почти село за горизонт, скрасив небо в красный цвет. Медленно отложив столовые приборы, начал собирать свои вещи. — Понял. Выезжаю. — коротко и ясно ответил Чонгук и сбросил вызов.***
Проблесковые маячки ярко слепили глаза, что уже привыкли к слабому свету дорожных фонарей, отбрасываемых жёлтым цветом. Чонгук чуть сощурил глаза и вышел из лексуса. Полицейские машины заполонили всё пространство; кучи людей в формах ходили туда-сюда, наводя на парня панику, ведь он не привык к многолюдным местам, а тут ещё сейчас и разговаривать придётся. Но работа — есть работа, от неё никуда не скрыться. — Спасибо, что так быстро прибыл, Чонгук, — к нему подошёл мужчина лет двадцати семи, одетый в строгий, дорогой костюм — чёрный пиджак, белая рубашка и галстук; светло-русые волосы были потрепанны ветром, как и он сам, но уже не потоком воздуха, а происходящим — работа главы поведенческого отдела ФБР не такая уж и простая. Под тёмными глазами жили не менее тёмные круги, что добавляли ему пару лет к реальному возрасту; его бледное лицо не отличалось сиянием, скорее было подавлено и устало, сохраняло уравновешенность и аккуратность в выражении своих эмоций. Чимин всегда был таким, сколько Чонгук его помнит. Ничуть не изменился. — Видимо, дела у тебя настолько плохи, что ты соизволил позвонить мне. — ровно и обрывисто говорил Чонгук уставшим голосом. Не питал он тёплых и приятных чувств к своему, ранее бывшему, начальнику, что потребовал чонгукова отстранения от любых дел. — Ты всё ещё держишь на меня обиду? Как можно держать обиду на человека, лишившего тебя единственной вещи, что не давала тонуть в своей чёртовой, порушенной психике и окончательно сходить с ума? Ну бред же. Только не для Чонгука, для которого работа была спасательным кругом, когда он тонул в глубоком море отчаяния и различных расстройств, уничтожающих всё внутри. Да, может быть был слегка нервным, немного раздражительным, но нельзя было отнимать то, что приносило смысл в его серую жизнь. Он хотел помогать людям; хотел раскрывать преступления; он зависел от своей работы, жил ею, а в один момент её просто забрали. Зависимость от службы, которую он случайно выработал, сказалась огромными проблемами в его состояние, что упало до плинтуса и даже ниже. Правда, даже не помнит причин такого резкого принятия временного отстранения. Сейчас как-будто вспороли давние раны одним звонком, вызовом, что навевал былые воспоминания яркими фрагментами. — Я приехал сюда не с тобой языком плестись. — Именно, — подал голос Тэхён, что уже успел выйти следом из машины, демонстративно поправить своё пальто и подойти сзади Чонгука, положив ладонь на его плечо. — мы приехали на дело, Чимин. Чонгук чуть дернулся от неожиданно проявленного жеста и голова снова упала в землю. Чувство безопасности с приходом психиатра повысилась до отметки «максимум», явно снизив уровень стресса, каким парень был переполнен. Возвращение на службу спустя год — дело сложное и морально тяжёлое, потому его чуть потряхивало, но внешне он держался стойко и безэмоционально. Его страх мог почувствовать только опытный человек, способный прочесть глазами, лишь кротко взглянув. Чонгук на себе проверил эти способности. Очень, кстати, неприятно, когда тебя сходу называют психопатом с обострёнными нарушениями внимания и координации, склонному к ярым зависимостям, причём не таким, как курение или употребление психотропных веществ, а намного хуже; когда тебе говорят, что каждый твой жест выдаёт о проблемах в работе психики и рассказывает причины возможных возникновений, что является чистой правдой. Очень раздражает, когда какой-то впервые увидевший тебя врач, знает о тебе намного больше, чем ты сам. Но раздражение быстро уходит, иначе бы Тэхён не был сейчас рядом, оказывая немую поддержку. Чонгук чувствует его и не знает, как это объясняется с точки зрения наук. Хотел бы найти ответы, но с этим у него плохо. Чонгук ушёл к месту происшествия, пока надоедающий Чимин не изучил его с ног до головы, подмечая не очень хороший, усталый внешний вид. Мужчина подал руку в знак дружелюбного приветствия, которую Тэхён охотно принял. И к слову, глава ФБР выглядел удивлённым и расширил глаза, когда увидел за спиной Чонгука, подходящего Тэхёна. — Не ожидал тебя здесь увидеть… — говорил Чимин, крепко сжимая тэхёнову ладонь в своей; его будто облили холодной водой и из сонного и подавленного состояния, он приключился в удивлённое и слегка шокированное. — Вы приехали вместе? — Да. Я его лечащий врач. — А как же госпиталь, в которую его упекли? — Я вытащил его от туда и забрал к себе. Он заслужил лучшего обращения. — Тэхён поджал губы, всё так же неразрывно сохраняя зрительный контакт. Он всегда смотрел людям в глаза; редко бывали случаи, когда больно пронзающие бездны не проникали в тебя; считал, они у человека как зеркало — посмотришь и увидишь их реальность. Да, внешность может обманывать, скрывать и лгать, но глаза, что наполнены болью или отчаянием, радостью или счастьем, тоской или обидой, ты не закроешь никакой вуалью. Надевая маски, глаза всё равно остаются видимыми. — А с твоей стороны, было очень эгоистично ссылать его в психиатрическую больницу. Стоило просто найти достойного специалиста, — Тэхён отвёл взгляд на полицейские машины, думая, стоит ли говорить обо всём, что думает; вздохнув, решил продолжить: — И будь ты действительно отличным начальником, не звонил бы ему сегодня, — парень облизнул губы, взвешивая решения, как ещё стоит очернить обстановку, явно ему не мешающую. Всегда знает, как повлиять на тебя. — Будь ты его настоящим другом, ему бы не было так необратимо плохо. А сейчас именно так и лучше уже не будет. Никогда, Чимин.— положительно покачал головой, показывая, что сказал всё верно и правильно. Чимин же молча стоял и принимал удары кулаками по лицу, не защищаясь, даже не стараясь поднять руки, блокируя. Просто слушал. Всегда был крепким и доминирующим над многими, сильным, неподвластным капитаном отдела ФБР, но Тэхёну никогда не противоречил, потому что работал с ним не первый год и знал простую истину: оспаривать — бесполезно. Он лезет прямо в голову неизвестными способами, вскрывая всё гноившееся там; совершает лоботомию, в которой, казалось бы, не было нужды. Жертва — молодая женщина, двадцати пяти лет; тёмно-каштановые волосы, рост метр шестьдесят два, обычного телосложения, с веснушками на лице, которого уже не видно, карие глаза; из одежды на ней была шифоновая майка от пижамы розового цвета в алых пятнах и больше ничего. Она прикреплена к дереву, как Иисус к своему кресту, идеально свисала и сочеталась с толстым стволом. Из-за наполненных цветами внутренностей, за цветущими ветвями не видно было её головы, поднятой к небу. Живот вспороли, а от туда, словно естественно проростали разнообразные цветы. — Ну и кто же мог собрать такую экибану? — произнёс мужчина приятной внешности, поравнявшись с Чонгуком и сложив руки на груди, тоже внимательно рассматривая труп. — Зверски, но искусстно. Чонгук повернулся, схмурив брови, посмотрел на человека. Русые волосы, пухлые, розовые губы, белая рубашка, расстегнутая сверху на пару пуговиц и стандартные брюки с чёрным галстуком. У всех одежда, как на подбор. Один Чонгук, кажется приехал сюда в своей серой футболке и плотной кофте на замке, в обычных джинсах — первое, что попалось под руку, когда он пошёл в спальню переодеваться. Эту модель, что вышла с обложки журнала, Чонгук раньше не видел, хотя в штабе проработал года три до отставки. Да и вообще мало кого узнавал из бывалых до этого людей. Прошёл всего лишь год, а уже такие глобальные изменения в составе? Мужчина повернулся и вопросительно уставился на Чонгука, что зрительно его изучал. Когда их взгляды пересеклись, глаза упали в землю сразу же. — Ой, дико извиняюсь, что не представился сразу, — мужчина протянул руку, в качестве знакомства. — Джин, судмедэксперт. — и улыбнулся, словно они стоят не перед свежим трупом с различными изуродованиями, а просто встретились случайно, прогуливаясь по какому-нибудь парку. Ещё больше Чонгука пугало то, что с ним пытаются разговаривать. Заметно нервничал, но на рукопожатие ответил. — Чонгук, — кротко ответил он, подмечая все черты Джина, с которым только что познакомился. Он много внимания уделял рукам, особенно при знакомстве. Если у Тэхёна, говорят глаза, то у Чонгука за людей отвечают руки. Они были тонкие, с бледной кожей и мягкие, а это поразило очень сильно; да и в общем, на работника в такой сфере мужчина не особо смахивал. Чонгук считал: будь у него такая внешность, ушёл бы на фотосессии дорогих брендов, а не копался в трупах, морально вымирая сам. — специальный агент ФБР. — бывший, но об этом умолчит. — Ох, как приятно познакомиться. Как думаете, какое чудовище сотворило это? — с неподдельным интересом спросил Джин, наполненный кучей энергии по-видимому. Свои слова он жестикулировал, напряжённым вообще не выглядел, даже наоборот. Полная противоположность Чонгуку, у которого сейчас на разговоры вообще нет никакого желания и настроения. На помощь приходит Чимин. — Джин, ты мешаешь делу. Давай отойдём и не будем путаться под ногами у профессионалов. — произносил Чимин за спиной у Чонгука, что даже не повернулся. — Я просто спрашивал о том, что он думает на счёт преступления, — говорит Джин и вскидывает брови, скорчив искренне непонимающее лицо; медленно начал отступать по два шага, потому что крепкая ладонь Чимина схватила его под локоть и оттягивала на себя. — Их коллекционируют. — Что? — спросили оба в один голос, делая вид, что не расслышали сказанного. Такие выходки выводят Чонгука из себя. Никогда не понимал, зачем нужно переспрашивать то, что понял. Эта человеческая привычка просто одна из кругов Ада, её точно создал дьявол. Он вздыхает, прикрывает глаза и повторяет снова: — Их коллекционируют. Это же не первая жертва, верно? — Да, но откуда ты узнал? — Чимин хмурился, сдвинув брови к переносице. — Вау, я умею читать статьи. — Чонгук развернулся к ним лицом, раскинув руки в стороны, парадируя их ошеломлённые лица. Здесь он вёл себя распущенно и довольно резко отвечал, дерзил, вёл себя так, будто у него психопатия или тому подобные вещи, в отличие от настоящий сущности, что давала себе слабость проявляться лишь перед Тэхёном, в его кабинете. Пусть все думают, что он холодный, бессердечный и отстранённый, это лучше чем его настоящее. — С каких пор на наши участки проникают эти занозы в заднице, под названием «журналисты»? Откуда они знают о делах? — гроздно, уже немного разозлившись, сказал Чимин, стиснув зубы и явно взбесившись; он терпеть не мог на месте преступления корреспондентов и журналистов, потому что они мешали делу и могли смести важные улики, устраивали панику, приписывая убийству детали, полностью отличавшиеся от реальности и говорили о том, что все копы и агенты это неумелые медведи, которых нужно отстранить от должностей. Раскрывать преступления это же так легко. Искать улики, не спать ночами, анализировать и обыскивать труп, составлять целую цепочку событий, рыться в прошлом, искать подозреваемых — так просто, а они не могу сделать и половины этого даже за месяц. Действительно, бездари ленивые. — Ладно, всё. Уходим, Джин. — Чимин, уловивший не очень приятную атмосферу, охотно оттащил за собой судмедэксперта, что не проявлял никаких методов высвобождения и спокойно тащился дальше, боясь что-либо говорить горящему от злости шефу. — Не торопись, Чонгук. Мы даём тебе столько времени, сколько потребуется. — более мягко протороторил Чимин, перед тем, как окончательно отойти, как можно дальше, чтобы скрыть злобу и не мешать никому из работающих. Молчание было ответом. Треск. Голову снова ломило. Наверное, это должно было свидетельствовать чему-то плохому, но пока она не будет разваливаться на куски в буквальном смысле, Тэхёну он не скажет о боли. Не сейчас и не при всех. Сам же Тэхён оставался в стороне, наблюдая за напряжённым и явно стрессующим среди толпы Чонгуком. И даже не подошёл ни на шаг. А Чонгук был бы не против сейчас ощущать свою поддержку рядом, что не даёт сойти с ума во всём этом безумии. Как же так он ринулся на один звонок, самостоятельно кинув себя в могилу, засыпая землёю? Почему согласился вообще приехать? И чем думал, когда поддержал зов о помощи? Сейчас уже поздно искать на это разумные объяснения. Он закрывает глаз. И видит себя, воспроизводя произошедшие. Я привёз её заранее связанной, чтобы не рыпалась. Рот перевязан тряпкой на случай, если всё-таки проснётся и начнёт орать, руки толстыми веревками давили кожу, что под ними оставались красные следы. Она лежала без сознания; я знал её слабости и хорошо подготовился перед похищением; знал на какие препараты у неё индивидуальная непереносимость и анафилактический шок, потому закинул их ей в глотку сразу же перед отъездом. Её лицо было припухшим и покрасневшим из-за сыпи, но менее красиво я её из-за этого не считал. Остановившись на нужном месте — обрыве с одним огромным деревом, роскошно растущим; вокруг лишь пустота и звёздное ночное небо; я начал проводить задуманное: развязал руки, ноги и снял повязку, когда она всё ещё была в отключке. Не закричит и не убежит, на помощь позвать не получится — рядом пустошь. Если что рядом лежит лом. Достал цветы, скальпель и нож. Она проснулась, закричала и заплакала моля дать ей сбежать; говорила, что никому не скажет, об этой ночи, ни за что не пойдёт к копам. Я зарезал её быстро, чтобы она не мучилась; она пыталась сопротивляться, но не могла, потому что я был в разы сильнее и крупнее; слабела с каждой минутой, а её аллергия на таблетки прогрессировала полным ходом. Лицо запачкала алая кровь, а я наслаждался тем, что творю. Как трофей забрал себе печень, перед тем, как засунуть аккуратно разложенные цветы. Я создавал искусство. И делал всё правильно. Такая боль пронзила голову Чонгука, что он схватился руками за неё. Выдохнул и успокоился. Внедряться в шкуры убийц хуже, чем ночные кошмары, когда тебя убивают самого. — Какие органы были исключены у других девушек? — громко задал вопрос и резко развернулся на пятках вокруг себя, направляясь с уточняющими вопросами к остальным работающим. Ночь предстоит бессонная.***
Глубокая темень. Если верить часам — сейчас ровно четыре утра. Чонгук уронил голову на удобный подголовник, предварительно настроив его под себя. Чёрный салон машины не бил в глаза и сливался с темнотой улиц, где царила полная тишина и спокойствие. Они находились за городом, потому даже машины, параллельно проезжающие, встречались редко и это радовало. Уставшие глаза медленно моргают, тело такое слабое, что даже дышать было подобно сложному процессу. Усталость съела на ужин целиком и полностью. Давно он уже не бывал и не застревал на местах преступления настолько долго, что спать даже хочется. Удивительно, к слову. Его грудь еле вздымалась, веки были слегка прикрыты, но уснуть он всё равно не мог, хоть и пытался. Колеса лексуса так плавно и тихо катились по дороге, что шум был снижен до минимума. До дома Тэхёна ехать ещё полчаса. За всю поездку ещё ни один не сказал ни слова. Тэхён, потому что не хочет напрягать и так нагруженного Чонгука, которому после долгой изоляции, пришлось много разговаривать с нудными людьми. Некоторые его злили до жути, но психиатр во время подносил огнетушитель и успокаивал своего горящего больного. Если бы не он, Чонгук точно бы не выдержал восьми часов с этими идиотами, что не способны помочь раскрытию расследования. Именно о таких, наверное, пишут в статьях журналисты. Единственные достойные кандидаты своих ролей и званий — криминалисты Юнги и Хосок, с которыми Чонгук с радостью работал, но, естественно, не проявлял прямого восхищения внешними эмоциями. Это были очень опытные и профессиональные люди в своём деле, что с удовольствием отвечали на вопросы прошлых дел, связанных с убийством девушки и не лезли к нему, если Чонгук их сам не позовёт; не начинали бессмысленных разговоров и не открывали рот не по делу. Те, кто парню были нужны. Чонгук же молчал, потому что не хочет загружать голову сидящему за рулём Тэхёну, хоть и разговор начать хотел. Его тяга и необъяснимая неузнаваемость с присутствием Тэхёна пугали почему-то и самого Чонгука. Парень будто ввёл привычку ломать маски молотком и быть открытым перед своим психиатром. Желание расплакаться, сидя на мягком кресле, лицом к лицу и высказать всё недовольство своей жизнью и чувствами просыпали, как по щелчку пальца — мгновенно. И неизвестно с каких пор он начал так доверять людям, точнее, одному определённому человеку. Обычно из него не вытащить и слова о проблемах, состоянии и самочувствии — не будем врать — из него в принципе фраз не вытянуть, даже самых обыкновенных, а тут он открывает дверь в свою душу, выстилая красную дорожку; пусть психиатр хоть топчется по ней своими лакированными туфлями, Чонгука это не волнует, главное — что бы остался рядом. Менял огромное количество профессионалов, прежде чем найти своего, способного не только словами разбрасываться. Ему будто всаживают что-то в вены, когда Тэхён с ним один на один; не нужен никакой эскапизм, потому что и этот мир становится не таким отвратным, когда положительный аффект, что превращает мёртвого тебя в уже полумертвого, чувствующего что-то помимо боли и пустоты, срабатывает за секунды с появлением определенного лица. Это же отлично, верно? Чонгук ещё не решил. Но когда человек тебя не раздражает и ты ощущаешь себя в безопасности, значит всё правильно, точно? Когда ты видишь в человеке реальное спасение и чувствуешь себя лучше, это отлично? Или снова побочка лекарств? Опять только вопросы. Глубоко втянул воздух и прикрыл тяжёлые глаза, что слегка побаливали. Открыл вновь и посмотрел в лобовое стекло. Фонари, падающие жёлтым цветом на асфальт, потухли все до одного. Тёмный лес с двух сторон, слабо освещенный до этого, теперь был испачкан только в свете молочной луны и казался ещё чернее прежнего. Не пугало, даже успокаивало. Чонгук смотрел прямо — дорога тянулась извилистой змеёй прямо в туман, поглощающий всё на своем пути в непроглядную пелену. Если бы здесь были машины, увидеть их сдалека было бы проблемой. Желание выйти из салона и подышать лесным воздухом загорелось в его душе, не тушимым синим пламенем. — Тэхён, останови, пожалуйста. — Тебе плохо? — Нет. Колеса, что гнали по трассе, медленно сбавляли скорость по его же просьбе. Чонгук открыл дверь и вышел на улицу, проламывая взором туман и глядя в лесную чащу. Прислушивался и слышал тишину. Но тут же донеслось шуршание. Из стороны куда он смотрел, вышел крупный олень, рогатая корона которого поражала. Изящные рога были оплетены и запутаны в фиолетовых цветах небольшого размера. Дикое животное стояло напротив, точно смотря на Чонгука, перебирая копытами, подходило. Впервые видел что-то подобное; было красиво, потому Чонгуку тоже захотелось подойти ближе и рассмотреть каждый лепесток, аккуратно развешанный на массивном украшении. Преодолевая шаг за шагом, словно крадясь, он остановился посреди дороги, протягивая руку к морде оленя, что тоже решил изучить парня. Мокрый и холодный нос подсунулся под ладонь, показывая доверие к человеку. Его глаза были такие тёмные, манили к себе, а Чонгук и не сопротивлялся, неразрывно вглядываясь в глубь живого взгляда. Неописуемо. Шерсть на его носу была грубая и короткая, но Чонгук всё равно водил ладонью по ней, слегка улыбаясь. Спокойствие, что он ощущал до этого, медленно тлело и давало дорогу остальному. Резкое осознание накрыло его — что-то было не так. Вот только что? Где-то вдалеке слышался будто шёпот. В глазах животного мельком пробежал желтый свет. Откуда он, если фонари потухли? — Чонгук! Голос выдернул его из сна, а за ним и сигнал огромной машины, что пролетела на высокой скорости, больно бьющий по ушам. Секундно он был ослеплён или оглушён — понять трудно, но адреналин в крови забушевал, сердце забилось настолько быстро, будто сейчас не стоял, а пробегал кросс. На самом деле его резко отдёрнули с проезжей части за локоть, на безопасное место. Через подошву кед ощущалось, как приминается свежая трава. Олень пропал, фонари снова горят, а перед собой он видит только Тэхёна. Тэхёна, злого так сильно, что становится даже не по себе. Чонгук его выведенного из себя ещё ни разу в жизни не видел и, думает, если увидит, то обязательно пожалеет об этом. Сейчас и подтвердит свою теорию, кстати. Он всегда был очень сдержанным и даже, если злился, то умело это скрывал, продолжая улыбаться или оставаться спокойным. Думал, что Тэхён просто не умел поддаваться агрессии, что по-любому, стучалась в его душу ни раз. Но, видимо, при определённых случаях, даже самые стойкие ломаются. Парень часто заморгал, помотал головой, словно очнулся от крепкого сна, пытаясь осознать что произошло и куда всё испарилось. — Чёрт возьми, я перепугался до жути! Ты вообще что творишь? — грозно тараторил Тэхён, повысив свой всегда спокойный и монотонный голос. Его волосы растрепались, чёлка спадала парами прядей на глаза, а дыхание было обрывисто. Он хватал воздух, лишь в передышках между словами, а из-за прохладной температуры воздуха, изо рта шёл пар. Пальто, из-за интенсивного жестикулирования, плавало, вздымаясь. И Чонгук наблюдал за этими движениями, потому что вновь опустил голову под высоким давлением, выходящим из стоящего напротив. Он понял, что произошло, оттого корил себя, в мыслях штудируя: «держись», чтобы не взреветь волчьим воем. Его снова переклинило, спутал реальность с пробоинами в виде галлюцинаций с другим миром и, сто процентов, снова чуть не погиб из-за этого. Далеко не в первый раз. — Прости. — единственное, что выдавил из себя Чонгук, пытаясь игнорировать поток слов, исходящий из Тэхёна, больно залезающих под кожу, оставляющих новые раны на старых незашитых. Снова доставляет проблемы и получает за это, ощущая себя слабым. Ему уже двадцать шесть, а чувствует себя на пять лет. — Прости? Тебя чуть не сбила машина. Я остановился, потому что думал, что тебе плохо и ты соврал, сказав, что всё в порядке. Как обычно. А когда увидел, как ты, боже правый, выходишь на дорогу, по которой несётся чёртов грузовик, видимый издалека, я чуть с ума не сошёл и выскочил пулей из грёбанного автомобиля. — он закрыл глаза и выдохнул, понимая, что нельзя было срываться. Тем более на Чонгука, у которого прогрессировал нервоз, вызывающий галлюцинации. Да он всё это знал, но впервые не смог сдержать напала эмоций, что заполняли его душу до краёв. Чонгуку казалось, что вот-вот и Тэхён взорвётся из-за прилива беспокойства и агрессивности, что проявлялась сама собой. Но понимал, что тот просто жутко переживает. Чонгук пытался найти тот непроглядный туман, поворачивая голову, скрывая наполненные слёзами глаза, который был минутами ранее. Стойкий агент ФБР — серьёзный, взрослый и сильный человек. Заметно. — Я не видел… — тихо выжал из себя Чонгук, после словесного водопада, что приостановился. — Я не расслышал. — холодно и уже успокоенно сказал Тэхён; Чонгук поднял на него голову и упёрся в ледяные глаза, что скрывали свою готовность рвать, метать и убивать прямо сейчас. — Я не видел! — срывался уже Чонгук и голос его дрогнул, когда он резко произнёс эти слова, что выдались за крик. — Я не знаю почему вышел, не знаю почему попросил остановиться, не знаю, что было на самом деле, потому что я был не здесь! Я, чёрт возьми, не знаю, что сейчас было! — отбивал он, тоже показывая своё истинное — испуг; Тэхён налетел, когда он только очнулся и вышел из ненастоящего мира, не предугадав, что Чонгук тоже может быть нервирован из-за новости очередного посещения галлюцинаций, что свалилась на него камнем на голову; узнав, что опять мог умереть, лишив себя жизни собственным же неведеньем, ты точно не останешься спокойным — можно было догадаться, а не налетать сразу с ножом в руках. наверное, этот момент стоит занести в календарь и пометить красным цветом, ведь Чонгук непрерывно проникал своими глазами, так сильно переполненными болью, в тэхёновы, из-за чего потекли слёзы, ранее пытавшиеся сдерживаться. — Я тоже боюсь в один момент вовремя не очнуться, Тэхён! — уже с отчаянием пояснял Чонгук, не обращая внимание на стекающие по своим щекам ручьи. Он ткнул указательным пальцем ему в грудь и скорчил далеко не актёрскую гримасу мученика, которой захлёбывался в смешанных переживаниях. — Мне тоже страшно, ведь я не хочу умирать. — опустил ослабленные руки и держал губы приоткрытыми, пытаясь строить верные предложения у себя в голове. — И ты это знаешь, — полушепотом добавил последнюю фразу, смешанную с горечью и всхлипнул, усмиряя раздражающие слёзы. Он их ненавидел и считал худшей человеческой слабостью и рефлексом, что можно было придумать. Но сейчас ему было не стыдно показывать себя тут, прямо на дороге, рядом с Тэхёном. Возможно, будь на месте психиатра кто-нибудь другой, Чонгук бы не дал рвущим чувствам воплями выходить наружу; закрутил бы банку, чтобы та не переполнилась болью, скрыл душевный страх и убрал на дальнюю полку. Но перед Тэхёном можно. — Прости, что сорвался. — Тэхён, окончательно придя в себя, выглядел уже расстроенным, а не злым и голос звучал мягко, стелясь на чонгукову душу пластырями, что накрывали ножевые, полученные от его же слов. — Я не должен был себя так вести, зная в каком ты состоянии, — вздохнул вновь, прикрыл глаза, сжимая их двумя пальцами до звёздочек и боли во тьме. — Я разозлился на то, что ты мне сразу не сказал об ухудшениях в себе, Чонгук. Скажи ты мне о любом изменении — головной боли, потере координации — ничего бы не произошло. — он поджал губы и растерянно развёл руками. — я повёл себя очень неподобающе по отношению к тебе. Я просто слишком остро распереживался. Извини. — смотрел на него сочувственными глазами, пытаясь доказать свою позицию, но Чонгук пусто отвечал своими заплаканными, не проявляя больше никаких эмоций, будто не он секундами назад доводил себя до истерики. Их будто стёрли. — Всё нормально. — кротко и холодно ответил Чонгук, опустил глаза, утёр их рукавом кофты и ушёл обратно в машину, под взглядом Тэхёна. Чонгук не злился. Ему даже стало лучше из-за выпущенных на волю слёз, но что-то всё равно душило. Стыд? Осознание? Страх? С опознанием чувств у него плохо, так же, как и с поиском ответов на вопросы. Он молча смотрит в окно, ни разу даже не взглянув на Тэхёна, что вёл себя точно так же. До дома доехали молча. — У тебя был трудный день, — Тэхён сразу же прошёл на кухню, как зашёл на порог своего дома. Чонгук медленно перебирал ногами и плёлся за ним хвостом. — поднимайся наверх и ложись спать. — сказал он парню, что вместе с ним зашёл в комнату. Кухня была в тёмных цветах и по сравнению со всеми комнатами, выглядела более всего похожей на стандартные помещения, как у обычных квартир и домов, без всяких дерзких особенностей. Недалеко от входа стояла широкая столешница со встроенной плитой, на которой Тэхён и готовил, расставлял ингредиенты и бронировал её, как самую рабочую зону; чуть дальше небольшой, квадратный, дубовый стол и рыжеватое кресло; от картин никуда не уйти, они всегда разбавляют интерьер, потому тут, на бледно-жёлтых стенах, висит пара небольших. Справа стоял огромный холодильник, что смотрелся каким-то гигантом; слева — кухонный гарнитур с подсветкой, что, кажется, не выключалась никогда. Чонгуку тут нравилось, особенна темнота, что создавала какую-то атмосферу интимности или загадочности. Психиатр открыл один из своих верхних ящиков, достал оранжевую капсулу с наполнением в виде таблеток. — Выпей препараты и отдыхай. Ты сегодня перенёс много стресса. — сказал он и высыпал две белых таблетки овальной формы. Взял Чонгука за тонкое запястье, а он как раз стоял рядом, наблюдав за всеми действиями, и передал ему их. Налил немного воды, протянул стеклянный стакан. Пытается извиняться за произошедшее или по-настоящему переживает? Чонгук смотрел на свою ладонь, облизывая губы в раздумьях. День начинался так хорошо, он чувствовал себя даже прекрасно, но все имеет срок годности и ограничения. Сейчас он ощущает себя побитым, исчерпанным, с заполненными внутренностями гадкой смолой отчаяния. Не знает, связанно ли это с возвращением на свою службу, что может быть временным и закончится сразу после этого, может и к счастью, но хуже ему явно было. Всё могло обернуться иначе. Они с Тэхёном могли закончить работу с собаками, досидеть до позднего вечера, спокойно закончив ужинать и поехать домой с примесью счастья и лёгкой усталости; могли бы спокойно так же принять таблетки, (не на нервах), поговорить и даже поведать друг другу, какие-нибудь секреты, как подружки на пижамной вечеринке; но сейчас всё, что витало в воздухе и внутри — напряжение. Чонгук больше всего на свете хотел начать разговор с ним, но боялся и не мог перешагнуть через стену, что сам построил. Не разобьёт и не разберёт — крепкая и кирпичная. Он застыл с приоткрытыми губами, думая, что сказать. Ничего не пришло на ум и просто взял стакан, закинув в глотку препараты. — А ты спать не идёшь? — С чего ты взял? Он не знает почему вообще спросил об этом. Может перейдём к вопросам попроще? Думает вновь, воспроизведя отмазки. Переживает? Странное чувство, ведь до этого он ни за кого не беспокоился, кроме собак. К людям вообще можно что-то чувствовать кроме отвращения? Он менял огромное количество психиатров и психологов, но ни с кем не ощущал полной безопасности, как с Тэхёном. Ходит к нему относительно небольшое время, знает о всех его масках, о том, когда и зачем он их надевает, но не о настоящей сущности и всё равно доверяет ему больше, чем кому-либо. Никто ему не помогал, его состояние прогрессивно падало в бездну, а Тэхён протянул руку, дав возможность схватиться и выбраться. Чонгука к нему тянет неимоверно сильно. — Просто... Не думаю, что смог уснуть бы. — Чонгук, на улице почти пять утра, в лекарствах содержится успокоительное и снотворное. Всё будет в порядке. Немножко огорчённо он поджал губы, ожидая и надеясь на совсем иной вариант событий. Было бы неплохо, если бы Тэхён посидел с ним, поговорил, неважно о чём и был рядом, пока тот не заснёт. Но смирился, развернулся и направил свой путь в комнату. — Мне побыть с тобой пока ты не уснешь? — кинул ему в спину Тэхён, что уже убрал и расставил всё по местам, сохраняя и поддерживая идеальный порядок. До тошноты аккуратный и чистый, но это оценивалось по достоинству. — Если хочешь? — сказал Чонгук, немного округливший глаза и поднявший брови; повернулся к нему лицом, думая, что нужно быть поосторожнее со своими потребностями — он, кажется, умеет их улавливать. Стоило только Чонгуку лишь заикнуться внутри о том, что был бы не против заснуть рядом со своим источником поддержки, как он выдаёт это сам. Психиатр-маг? На самом деле жутко. Неизвестно, что ещё о тебе и твоих мыслях он может знать. А возможно, это просто чистая случайность, по которой Чонгук накручивает себя и свои нервы, связывая в крепкий узел умственной активности. Они вместе поднялись по широким ступеням прямой лестницы, минуя гигантскую библиотеку во все стены второго этажа и зашли в ближайшую дверь, которая выводила в коридор с ещё большей кучей дверей. Лампы слабо горели и не били в глаза, что точно бы не перенесли яркого света, создавая уютную атмосферу тепла. Чонгук повернул ручку, зашёл в комнату, в которой проснулся сегодня утром. Всё такая же неизменно приятная. — Я был дома и вновь забыл взять вещи, — Чонгук вздохнул, намекая на то, что было бы неплохо, если бы Тэхён вновь одолжил ему одежду, потому что спать в тёплой кофте, футболке и джинсах — вариант не самый удобный и рациональный. Тэхён же всё понял без продолжения просьбы и сразу указал на комод, с лежащей на поверхности одеждой. Как и когда он успевает всё продумывать? В голове у Чонгука не укладывается. — Бери всё, что тебе нужно. — сказал Тэхён и пододвинул к кровати кресло-качалку, после усевшись в него в свою привычную позу: закинул ногу на ногу и переплёл пальцы. Чонгук насупился, думая; за этот вечер уже слишком часто напрягал мозг. Взял с комода приготовленные вещи — голубую, лёгкую футболку и подходящие под неё клетчатые, просторные штаны и уставился на Тэхёна. — Я... — он облизнул губы, взвешивая: стоит ли произносить то, что собирается и не будет ли это выглядеть слишком глупо или неловко. — собираюсь переодеться. — И что? — Тэхён усмехнулся и одарил парня искренне непонимающим взглядом. Ну да, действительно, и что? Ничего, просто Чонгуку будет сейчас снимать свои вещи, сверкая невидимыми кубиками и оголенными частями тела, которые никто в жизни не видел, ну, конечно, кроме матери в детстве. Понятное дело ему явно будет не по себе, переодеваясь при чужих глазах. Какому нормальному человеку это вообще понравится? Но он молчит и своей детской пугливости не показывает, держась бравым солдатом снаружи, пускай немного дёрганным. — Не волнуйся, я не буду смотреть, если ты за это переживаешь. — монотонно произносил слова психиатр, опустив голову. — Да мне вообще всё равно. — врёт он прямо в отвернувшееся лицо Тэхёна. Правда, после этой реплики взгляд на Чонгука поднялся. Стало вдвойне неловко, а Тэхён лишь ухмыльнулся. — Чонгук, даже если я сейчас встану и спущусь вниз, то всё ещё буду слышать твоё учащённое сердцебиение. — Оно ровно, можешь проверить! — сказал он, явно возмущённо, словно ребёнок, у которого отняли конфету. Не хватало только топнуть ногой и надуть розовые губки, вместе с бледными щеками. Чонгук резко подошёл к Тэхёну ближе, схватил за запястье и поднёс к своей груди, положив на область сердца. Сердце, что предательски забилось ещё сильнее, чем прежде, явно не от шестидесяти до восьмидесяти ударов в минуту. — Это из-за проявленных мною движений. — пытался отвертеться Чонгук. — Я совру и скажу, что верю твоим словам, — произнёс Тэхён, явно не ожидавший такого от парня, что сжимался от одних только слов. Его губы застыли приоткрытыми, а ладонь всё ещё ощущала частое биение. Он смотрел на Чонгука снова глубоко, уже не теми холодными глазами, что были там, на дороге, а более правдоподобными и естественными. — но ложь, это не всегда плохо. В пижаму всё-таки переодеться смог, после того, как Тэхён убрал свою горячую ладонь с его груди и отвернулся, дабы не смущать этого «резкого» и «серьёзного» парня, что пытался доказать свою стойкость несуразными методами. Чонгук после лёг в широкую кровать, удобно устроившись на белой подушке и накрывшись тем самым приятно-синим одеялом. Оттенки голубого и синего вызывали всегда у него спокойствие, отправляли фантазиями на берег моря, к воде, которую он так любил, давая отдыхать хотя бы в мыслях. Потому весь его дом, в котором он проводил сто процентов своего целостного времени, буквально плавает в таких красках, навевая на Чонгука безмятежность. — Когда подействуют уже успокоительные со снотворным? — Через минут десять. Чонгук опустил глаза, рассматривая руки напротив сидящего. Он следил за ними с самого начала первого сеанса, интересовавшие ужасно сильно, своими утонченными рельефами. Ни у кого он ещё не находил таких конечностей. Костяшки аккуратно выпирали на тонких руках, причём не так, как обычно у довольно худых людей, а слишком изящно смотрясь в длинными фалангами пальцев, придавая кучу особенностей целостности этой картины. Медовая кожа сочеталась с цветом голубых выступающих вен, туго оплетающих запястья. На ощупь они, к слову, очень приятные. Чонгук успел опробовать их на своих щеках ни один раз; каждый приступ или истерику ладони ложились нежным бархатом на его лицо, то утирая горькие слёзы, то приводя в сознание помутневший разум. Очень действенный эффект успокоения. — Поговоришь со мной? — Я думал, что полгода мне хватало на то, чтобы изучить тебя, но ты не перестаёшь удивлять. С каких пор ты желаешь разрушать тишину? Считал, что вы с ней неразлучны. — Это всё твои таблетки. Вот, напичкал, теперь страдай от моей тяги к разговорам. — Только не становись резонером. — Не возьму твоих плохих привычек. Оба добро улыбнулись друг другу, смотря прямо в глаза. Напряжение, что было внизу, на кухне, осталось сидеть там за рыжеватым креслом и дубовым столом, а на его королевское место величаво взошёл комфорт. — Расскажи мне о своём самом морально тяжёло переносимом случае. Тэхён на эти слова лишь кротко прыснул, отведя головой в сторону, будто Чонгук сказал что-то нелепое. Хотя, по сути, так и было. — Чонгук, моя работа — психиатр. Я не психолог, что решает семейные проблемы пар, кричащих друг на друга, словно собаки. В моей профессии больные люди и все они обречены на одинаковые страдания, которые сводятся к саморазрушению и боли. Как я могу выделить кого-то одного определённого, если все они потеряны и медленно исчезают в этом мире? Возможно, кто-то быстрее, кто-то медленнее, но у всех лишь две дороги: путь к самопознанию и излечению, либо конечная точка пути, по которому они шли. — он нахмурился, развёл руками и продолжил: — Я лучше выделю определенную группу. Ты не против? Чонгук отрицательно покачал головой. — Когда ты работаешь с человеком уже очень долго время, замечаешь в его состояние кардинальные изменения в лучшую сторону и думаешь, как хорошо, что всё идёт своим чередом, по прямой тропе, в самый вверх к лечению, радуешься искренне. Слушаешь о том, как он улыбается мелочам, делясь с тобой, казалось, незначимыми вещами, открывает душу, такую светлую и яркую и ты невольно говоришь: «как хорошо, что мы прошли через это», — Тэхён нервно усмехнулся и потёр подбородок. — А потом он вновь приходит к тебе на сеанс, ты ждёшь от него того же прилива счастья, надеясь, что поделится опять тем, что научился жить, но всё идёт иначе. Он говорит о том, как вышел в прошлый раз с кабинета и почувствовал себя прежним. Как стоял и думал, под какую машину прыгнуть на этот раз, размышляя, какая больше нанесёт увечий. — вздохнул. — И тогда ты понимаешь, как глубоко ошибался. Временная перемена — не значит, что всё закончилось. Что человек, которому ты помогаешь, просто затолкал боль глубоко внутрь, лишь бы самому не видеть тошнотворное состояние, от которого сам же устал. Таким людям не помочь и, наверное, от этого осознания становится не по себе. Как бы ты не старался и как бы не рвал душу — их не излечить. Их боль вросла и всё ещё медленно пожирает, как злокачественная опухоль, от которой ты просто не избавишься. Можешь временно сгладить неровные участки жизни, но не больше. Такие, чаще всего, идут по второму пути, о котором я говорил — пути смерти. — всё это время Тэхён сдерживал зрительный контакт, с Чонгуком, что внимательно слушал, не перебивая и тихо молча. — Я знаю, как тяжело терять людей, которым ты обещаешь сделать всё возможное. — Со временем к этому привыкаешь и уже становится не так тяжело. Скорее даже, просто пусто. — Но есть и те, кто отпечатываются очень сильно в памяти. Неужели ты не помнишь своего первого пациента, что плачевно закончил жизнь? — Такое забыть тяжело. Тебя тоже гложет, верно? — Верно. — Чонгук впервые за все их разговоры опустил глаза в одеяло, беспробудно затерявшись в синеве. Вспоминал явно не лучший день в его жизни. — Ей было пять, — он легко и нервно улыбнулся. У них одинаковая защитная реакция — усмешка — стоит подметить. — Я тогда только вышел на службу и ехал с дела на своём автомобиле. Увидел, как люди кричат, выбегая из дома; был поздний вечер и потому это меня смутило. Я остановился, представился и расспросил что да как. Мне сказали, что в доме умерла девочка и неизвестно какой смертью — естественной или насильственной. Не раздумывая я сообщил обо всём начальству, попросил как можно быстрее ехать скорой и метнулся в дом, по пути доставая пистолет для самообороны, на случай, если было нападение. Но все, кого я нашёл в доме — пятилетняя малышка, лежащая на полу в собственной комнате; не следов крови, не признаков взлома — ничего. Понял, что оказывать первую медицинскую помощь — не вариант, потому что, скорее всего, ей это уже не поможет — я проверил — и стоит дождаться врачей, что смогут её реанимировать. Я взял её на руки и вынес из дома. Уехал в больницу вместе с ней, но там сказали, что она мертва и стоит сейчас дождаться судмедэксперта, что должен был подъехать через несколько минут. Они всучили мне тело, говоря, что её нужно подержать до его прихода. Я аккуратно держал её на руках, будто боялся сломать. Тогда действительно ощущал, как медленно тянулись секунды. Отсчитывал их в голове и молился побыстрее закончить всё это, уложить её в морг и дать спокойно отдыхать вечным сном. Но дьявол играл со мной злые шутки. Многие люди в больнице останавливались и смотрели на мертвое тело, думая, что она просто спит, а я, как настоящий отец, держу её на руках. Слышал: «какая милая» раза три и всё, что смог ответить это — улыбка, которую выдавливал через силу. Не представляешь, как мне хотелось кричать в тот момент. — Чонгук закрыл глаза, устало склонив голову вбок. — Представляю, Чонгук. Ты не один через это проходил. — сказал Тэхён и одарил парня понимающим, глубоким и слегка печальным взглядом. Чонгуку было достаточного одной пары глаз, чтобы сохранить внутренний порядок, что только что принял там господство благодаря таблеткам, успокоив бушующие нервы. Ему вновь было терпимо, а не изнывающе больно, как обычно. — В любом случае, ты сделал всё, что было в твоих силах, а это уже достаточно. Тэхён первый человек для Чонгука, с которым заводить разговоры это не трудные механизм, разобраться в котором тяжело. Чонгуку просто было легко спрашивать, уточнять и узнавать то, что его волновало. А Тэхён охотно принимал чонгукову липкость и навязчивость, приятно продолжая диалог. Чонгука к нему тянет неимоверно сильно. — Почему ты так обходителен со мной? — Знаешь, мне стала ещё более понятна твоя привязанность к собакам, — внезапно сказал Тэхён и улыбнулся одними лишь глазами. — Ты тоже словно брошенный щенок. Тебя предали один раз, бросили, выкинув из дома и лишив семьи, а ты разочаровался во всех; начал шугаться, показывая клыки даже тем, кто пытался тебя пригреть, полюбить, — он остановился говорить и как-то по-доброму посмотрел на Чонгука пронзительным взглядом; потом продолжил: — Тебе пытались давать пищу, кров и заботу, но ты уже никому не веришь. Потому многим с тобой сложно. И многие не могут найти дорогу к твоему доверию, потому что ты помнишь, как больно переживать предательства и боишься прочувствовать это вновь. Боишься доверять, — психиатр облизнул губы, поджав. — Но я тебя не брошу. Я отражу в себе другую сторону человеческой сущности, которую ты, к сожалею, не видел своими глазами — без боли, утрат, разочарований и отчаяния. Я не предам, а ты доверься, — и на последнем чонгуковом выдохе, сбившим его дыхание, добавил: — Верь мне, Чонгук. А Чонгук лишь молчал — сказать нечего. Он ненавидит, когда его анализируют, лезут в голову, пытаясь настроить там всё под себя, но сейчас это было не то. Сейчас он готов был разреветься вновь, выпустив ноющую боль снова, но держался, потому что два раза в день — уже перебор; сидел лишь с опущенными в одеяло глазами, чуть жалея, что задал свой последний вопрос, ответ на который слишком больно, без наркоза, резал по телу острым скальпелем; кому-то и слова сказать не может, злиться и изводится, желая поскорее уйти, а с кем-то говорит на настолько уничтожающие и волнующие темы, что самому страшно осознавать собственное доверие; но каждый раз после сказанного, он не хочет убежать — хочет уткнуться в грудь и истерить так долго, что бы уже не было сил. Чонгук верит. С самого начала верил, иначе не сидел бы здесь, в этой слабоосвещенной комнате, перед своим лечащим врачом и не прятал бы глаз.***
Ни снов, ни кошмаров, лишь пустота. Так хорошо Чонгук себя не чувствовал с самого рождения — новые препараты делают своё дело и отлично влияют на физическое и ментальное состояние. Сегодня утро было пасмурным, как и всегда; серые огромные облака затянули всё небесное пространство и весело торжествовали, не давая и лучу солнца выйти. Чонгук проснулся в три часа дня из-за позднего отбоя. Последнее, что помнит — Тэхён рассказывал о сложности устройства собачьего разума и о том, что они куда умнее, чем считает человечество. Трудно ответить на вопрос, как они пришли к этому, но Чонгук не жаловался, а лишь с удовольствием поддавался ласканиям монотонного голоса, укутывающего в теплоту. От этой теплоты, где-то на середине всего сказанного Тэхёном, он уснул крепким непробудным сном, какой проявляется только, кажется, в доме психиатра; в своём, в одиночестве, он не сомкнул бы глаз и не уверен, что уснул бы вообще; тут же, среди контроля и заботы, отключился в сидячей позе — знает точно, потому что сам поднимал подушку, облокачивая на изголовье, чтобы спине было удобнее, и она не затекла от твердости верхней части кровати, на которую опирался; ну а проснулся аккуратно уложенным на подушку и укрытым синим одеялом. Сам Тэхён, как узнал Чонгук за завтраком, — омлетом с добавлением в виде кусочков мяса — уснул в кресле сразу после него. Валясь с ног, не смог даже дойти до собственной комнаты и упасть там спать на просторную, широкую кровать; всё это время он ждал, пока парень заснет первым и только когда убедился, что тот уже вовсю витает в стране грёз, разрешил себе закрыть глаза и отключить мозг; ластился на небольшом кресле, свесив голову набок — теперь болит шея — положение было не самое комфортное. — Как ты себя чувствуешь? — Спросил Тэхён, после того, как собрал со стола уже опустошенные тарелки, в которых ранее умещался завтрак. — Никак, — просто ответил Чонгук, заворожённый тэхёновыми действиями и руками, находящиеся под его пристальным наблюдением. — и это отлично. — Почему ты так уверен в своей позиции? — спросил Тэхён и прекратил собирать со стола лишние предметы, сщурив чуть глаза. — Что плохого в пустоте? — Если она затяжная и мучительно долгая, то очень многое, Чонгук. — всё это время он стоял, сейчас же чуть поддался вперед, используя поставленные на стол руки, как опору. — Людям нужны эмоции и чувства, в этом же и есть особенность и отличие от остальных живых организмов. Мы богаты разнообразием эмоциональных явлений, субъектами состояний и просто переживаниями, способны их контролировать, приводить в норму и не давать определенным периодам, что мешают стандартной жизнедеятельности, затягиваться надолго. Что будет с человеком, если он перестанет испытывать весь этот спектр эмоций? Он будет сломлен, Чонгук. — не дал ответить ему психиатр и наклонился к лицу парня ещё ближе. — Конечно, поначалу тебе будет даже это нравится и твой мозг будет оценивать это, как положительный эффект, но всё далеко не так. Попробуй жить с этим, а не переживать пару месяцев. — он покачал головой, удостоверяясь своим словам. Вся речь его лилась так гладко, что Чонгук снова не отлипая от его, Тэхёна, глаз, слушал внимательно и не перебивая. — Жить долго и далеко не спокойно. В такие затяжные апатии люди чаще всего ощущают себя бесчувственными животными. Чтобы хоть что-то ощутить, они могут прибегать к умышленному причинению вреда самому себе. Это разве лучше? Лучше, когда ты не можешь даже заплакать от невидимой гниющей боли, что ты не можешь достать из себя? Не можешь никак выразить её через эмоции, действия выманить даже на время. Тэхён закончил свою речь и продолжил убирать всё со стола. Чонгук лишь молча сидел, напоенный словесным потоком и наеденный пищей для размышлений. Но тут же вскочил и схватил пустые чашки из под чая, нагоняя Тэхёна, что понес лишнюю посуду в кухню. — Это значит, скоро я стану тоже пустым? — озабоченно спросил Чонгук, словно ребёнок, который узнал новое слово и теперь требует от взрослого рассказать о его значении. Тэхён остановился сразу же после вопроса и строго посмотрел на парня. — Я этого не допущу, — продиктовал он, как заученные строки на одном выдохе. — можешь спать спокойно. После всего сказанного? Чувство юмора у него на высоте. Чонгук помялся в проходе, поджал губы и потом неторопливыми шагами вошёл в кухню вслед за психиатром. — Сегодня среда, потому у нас сеанс. — Как среда? — Чонгук усмехнулся, будто глупой шутке. — сегодня же воскресенье. — его улыбка спала и лицо приняло более серьёзный вид. — Я же проверял. — чуть тише добавил он. Чонгук действительно смотрел на электронные часы, что стоят на тумбе возле его кровати, там точно было: 15:02. воскресенье. Возможно, с прекрасным состояние он преувеличил. Тэхён лишь промолчал на его заблуждение и протянул стакан с водой и пару таблеток на ладони. После уборки, в которой Чонгук активно желал принимать участие, но выходило, что просто болтался под ногами, они оба уселись по излюбившимся местам, в родной комнате для приёма пациентов Тэхёна. Чонгук соврёт, если скажет, что не скучал по чёрной кожаной обивке сиденья, по двуцветным красно-белым шторам и столу, что находился недалеко от места терапии; на нём всегда царил полный порядок — позолоченная лампа, что на свету блестела очень красиво, пару небольших блокнотов, раскрытая записная книжка и чёрная ручка, ровно лежащая рядом. Но в тоже время, его как-будто медленными шагами настигала паника, ведь эта часть дома всегда напоминала ему о том, как он совсем недавно, подавленный и умерший, сидел тут и еле управлялся языком, чтобы хоть что-то произнести. Тэхён уселся в привычную для себя позу: ногу на ногу, переплел пальцы. Чонгук же расслабленно расположился в кресле, облокотившись на спинку, держа руки на подлокотниках. — Давай не будем сильно придавать значению тому, что это должен быть строгий сеанс. Мы буквально живём вместе. Просто поговорим, как это делаем обычно, хорошо? — Тэхён говорил и смотрел так добро, а Чонгук не отводил взгляда. — Я и не собирался быть как раньше, — парень чуть занервничал и опустил глаза на свои руки, пальцы которых выкручивал или переплетал друг с другом, дабы снизить свой уровень стресса из-за того, что собирается говорить. — Мы явно стали ближе, — неуверенно и с осторожностью. — Потому что мы становимся настоящими друзьями, ведь так? Никому это в дискомфорт не идёт, я даже считаю, что совсем иначе. — Так, — Чонгук покачал головой в знак согласия. — Я... ощущаю себя в безопасности. — говорил он довольно спокойно, но сердце бешено колотилось и было готово вырваться из груди. Он никогда раньше не говорил о своих чувствах, никогда так много не раскрывался перед человеком, а тем более, психиатром, которым не доверял сколько себя помнит. С Тэхёном он меняется до неузнаваемости, которая на самом деле просто зеркало искренности. — Так и должно быть. Значит я всё делаю правильно. — Тэхён улыбнулся одними лишь глазами и редко когда отводил взгляда от сидящего напротив. — И твоё доверие ко мне нужно поддерживать. Давай начнём. Расскажешь, что тебя беспокоит сейчас? — Ничего. — Чонгук поджал губы и всё так же смотрел на свои руки. — Ничего, кроме дела, на котором мы вчера были. Я не могу выкинуть его из головы. — И что же ты думаешь? — с интересом спросил психиатр. — Я не могу понять почему он крадёт органы у девушек, которых убивал, — посмотрел на Тэхёна, в раздумья сам погружённый. — На органы продавать сейчас глупо, кому они нужны? Держать в банках, как трофеи? Нужно быть полным психом, чтобы совершать такое, а он, если судить по увечьям, что наносил, таковым не являлся. Будь он психом, мучал бы их при сознании или измывался куда более изощренно, но тут лишь быстрое убийство, от которого они даже почувствовать боли не успевали. И тут вывод лишь один... — Кормит или кормится. — Тэхён продолжил за Чонгука, понимающе качая головой, уже упершись локтем в подлокотник и подставивший ладонь под свою щеку. Чонгук замер с его догадок. — Я даже не думал. — Теперь подумай. Каковы ещё причины, по твоему мнению? — А как... — только начал Чонгук, как его прервал лёгкий стук в дверь, повторившийся два раза. — Входите. — уже бесстрастно и явно изменившись в голосе сказал Тэхён, уже не такой мягкий, каким был секунду назад. — Доктор Ким, — Давон зашла опустив голову, но подняв её явно помутнела в лице. Она как-то не очень радушно кинула взор на Чонгука, что всё ещё расслабленно разлеживался в кресле. — Прошу прошения, если Вы заняты. Чонгук явно улавливал в её речи ноты неприязни и огорчения, но не привыкать. Пока она стояла сложа руки у дверного проёма, парень успел её разглядеть: тёмные волосы собраны в высокий пучок, заколотый длинной заколкой; белая рубашка с серыми полосками была расстегнута на одну пуговицу; чёрная юбка-карандаш облегала худые бедра, вырисовывая чёткие рельефы; ну и к заключению — чёрные туфли на высоком каблуке и красная помада. Обычно образы девушки менее броские, сегодня она была более яркой, но причины так и не нашлись в чонгуковой памяти. Вроде, никакого торжественного или знаменательного дня, если он опять не попутался в числах. — Можешь говорить, если это важно. — Просто решила напомнить, что в пол пятого к Вам придёт пациент, — Давон говорила спокойно, но лицо выдавало само за себя, особенно глаза, что полностью игнорировали присутствие Чонгука. Может, пока он находился в омуте и расфокусировке сознания успел уже убить кого-то из её родных? Других причин он правда не воображает — всё копает, копает, а раскопать тайну никак не может. — А то вдруг Вы забыли, следя за своим... — она остановилась, оставив губы приоткрытыми, думая, как бы помягче выразить свою неприязнь, дабы не сильно рассердить Тэхёна. — своим подопечным. — Благодарю, что напомнила. — Тэхён повернул голову в её сторону, а она словно расцвела — расправила лебединые, аккуратные плечи и устремила глаза на него. В тёмную комнату будто бы запустили солнечный свет, который так ей нужен был. — Сегодня, да и в ближайшую неделю, я не думаю, что мне понадобиться твоя помощь, Давон. Тут же весь её свет закрыли плотными шторами. Она понурила голову, сделалась ещё более мрачной и после недолгой паузы, при которой точно металась в душевных вихрях, попрощалась с ним и попросила позвонить тогда, когда будет нужна. — Я думал, она у тебя каждый день работает ассистенткой. — Чонгук посмотрел на Тэхёна, что давно уже вернулся к привычному объекту притяжения. — Сейчас я не нуждаюсь в её услугах; ни в доме, ни в приёмном отделении, что было её основной деятельностью. Она всегда принимала и отслеживала клиентов, помогала иногда наводить порядок в доме, он ведь большой, но на данный момент мне это не нужно. — И почему? — спросил Чонгук, наклонил голову набок, уложив её на своё плечо и сделал непонимающее выражение лица. — Сейчас моими пациентами буду являться те, кого я изначально лечил — пара человек —и, несомненно, ты сам. Не думаю, что я настолько растерянный и распущенный, что-то да умею. Сеанс дальше больше походил не на время, когда нужно было выявлять причины состояния, узнавать об изменениях и возможности ухудшений, а скорее, те самые разговоры, как в эту ночь — что-то совершенно незначимое, но такое комфортное, в некоторых моментах забавное или тоскливое; они говорили много и долго обо всём и не о чём одновременно, а Чонгук всё больше привыкал к таким разговорам; всё больше вникал в настоящий образ Тэхёна, что раскрывался, распускаясь совершенным видом цветка, медленно, но так по-особенному необычно. — Нет, серьёзно! Примерно двенадцать детей каждый год отдают не тем родителям после родов. — оживлённо приводил факты Чонгук, уже закинул ноги на подлокотник, развернувшись на кресле полубоком; чувствовал себя так легко, а по внешнему виду и нельзя было сказать, что пару дней назад этот человек не мог даже встать с постели; лежал самым удобным образом будто на кровати, а Тэхён всё ещё не изменял своим привычным позам и спокойно слушал его, чуть улыбаясь выводам. — Чонгук, это не значит, что ты вошёл в это число. — Я совсем другой, Тэхён, и иногда правда думаю, что являюсь подкидышем своей семьи. Они все такие успешные, до ниточки правильные, умные... — парень чуть помолчал, провалившись в свои мысли, потом продолжил: — Моя сестра довольно известный адвокат, мать владеет крупной компанией, ну и только мы с отцом какие-то не такие вышли — сошедший с ума специальный агент ФБР, с прогрессирующим нервозом и известный всей стране, а может и всему миру, жестокий убийца-маньяк, с численностью в сорок пять жертв. — он безмятежно вздохнул, усмехнулся сказанному, будто придуманной глупой истории и поднял глаза на сидящего напротив. Тэхён уже хотел что-то ответить, но разговор прервал телефонный звонок, что раздался из его кармана. Сегодня никто не хочет, чтобы эти двое проводили время вместе. Достав его, он глянул на экран и секундное недовольство мелькнуло в его глазах так же быстро, как и пропало. — Подожди минуту, Чонгук. — сказал психиатр, вышел из комнаты в кухню и принял вызов. — Слушаю. — Может вы уже прекратите свой брачный период на время и будете брать трубки хотя бы один раз из пятнадцати моих пропущенных? — говорил Чимин по ту сторону телефона, явно сердитый тем, что пришлось так долго стучать, чтобы они услышали его. На слова Тэхён лишь схмурил брови и закатил глаза. — Я узнал, что у вас сегодня встреча. — Я имею право, он, в первую очередь, мой больной пациент, нуждающийся в реабилитации, Чимин. — отвечал Тэхён настолько холодно, что казалось кто-то открыл окно и запустил в комнату холодный ветер с улицы. От прежней теплоты и мягкости не было и следа. — У меня от тебя ни одного пропущенного, а если ты всё это время трезвонил Чонгуку, то уж, к твоему же сожалению, его телефон остался на втором этаже и, скорее всего, поставленный на беззвучный режим, дабы такие, как ты, не мешали сеансам у психиатра и восстановительному процессу, — тут же остановился говорить и свёл брови к переносице. — Какого чёрта я вообще перед тобой оправдываюсь? — Стой, — прервал его Чимин. — что его телефон делает у тебя на втором этаже? Он живёт с тобой? — Находится под временным контролем, так как сам дееспособен к приёму лекарств — близких, родных и родственников нет. — нехотя дал ответ Тэхён и поджал губы. — Ещё вопросы? — Ладно, я всё понял. — Чимин смягчился и вздохнул. — Не сердись, Тэхён, — по голосу было понятно, что он чуть улыбнулся, но сам же слушатель оставался невозмутимым и даже не повел уголком губ, явно неудовлетворенный звонком. — Передай Чонгуку, что он мне нужен. У нас новое убийство и некоторая загвоздка. Мне нужен мой лучший специалист. — Специалист в отставке. — кротко оборвал его Тэхён, поправив. — Я знаю, но не думаю, что мы справимся без него. У него потрясающий ум и широкий кругозор — всем этим он умеет пользоваться лучше нас всех вместе взятых... пожалуйста, скажи ему. — Ты подпускаешь его слишком близко, Чимин. — Я не могу иначе. Тэхён молча прикусил губу и сбросил вызов, оставшись мрачным внешне. Как можно брать на работу того, кто серьёзно болен? Это же не какая-нибудь простуда, от которой можно избавиться одними лишь таблетками. Тем более, вчерашний опыт показал, что сильная умственная активность, недосып и работа могут повлечь за собой последствия в виде ухудшения состояния. Только разве до этого кому-то есть дело, помимо Тэхёна? Навряд ли. Но он собрался и будто ни в чём не бывало, вышел к Чонгуку, убрав телефон по пути. — Тебя просят выехать на место преступления, — кротко передал информацию Тэхён и сел в своё привычное, рабочее место. — Будь аккуратнее, Чонгук. — легко улыбнулся он, показывая, что совсем не против, если тот поможет в раскрытие дела. Сам Чонгук же приподнял брови в качестве удивления, а потом кинулся на второй этаж, чтобы быстро переодеться и придти на призыв о помощи. Он был рад новой просьбе, ведь работа от многого его отвлекала и во многом способствовала стабильному состоянию. По крайней мере, так было раньше. Последнее что услышал: "можешь взять мою машину", на которое ответил благодарностью и доброй, искренней улыбкой. Пациент: Хван Хёнджин. F45.2 Сверхценная ипохондрия, соматоформное расстройство, начальные стадии депрессии. Парень двадцати двух лет съежившись сидел на кожаном кресле, на котором полчаса назад располагался Чонгук; его руки трепали длинные рукава большого чёрного худи, на несколько размеров больше, из-под воротника которого выглядывала белая футболка; он, как и большинство больных, редко поднимал глаза на своего доктора, сидящего напротив, но это не мешало Тэхёну увидеть в его карих глазах боязнь и сильную нерешимость. — Я чувствую, как моя головная боль усиливается, это значит, что моя болезнь прогрессирует. — рвано рассуждал он, при этом ластился и сжимался, словно простывший котёнок под дождём — его чуть ли не трясло. — Я так расстроен в нашем государстве, особенно во врачах, ведь сменил уже бесконечное множество, а результата никакого. — руки трястись всё-таки начались, но он пытался скрыть это, натягивая рукава все ниже, закрывая пальцы. — Обследуюсь уже четыре года, а диагноза никакого — полный ноль. — нервно сглотнул и вздохнул. Его сердце колотилось в бешенном ритме, Тэхён ощущал это на себе. — Это же может дойти и до смерти, если не выявить причины. — его голос чуть дрожал и роптал он, кажется, весь свет в своей серой душе, что заполнялась отчаянием — Ким это видел. — Я не хочу умирать, доктор. — полушепотом добавил последнее. — Хёнджин, всё будет в порядке, — аккуратно произносил Тэхён, чтобы не дать парню больше поводов для переживаний. — мы справимся и найдём причину твоих болей. — Я чувствую, как оно сдавливает и растёт внутри меня. Моё сердце болит так сильно, за грудиной чувство дискомфорта такое, будто сдавили, — усмехнулся. — а они говорят, что я здоров. — его глаза бегали по разноцветному ковру на полу, но потом он вдруг резко поднял голову и посмотрел на Тэхёна. — здоров. — повторил снова и опять усмехнулся. Врач лишь молча сидел и слушал, анализируя его состояние, что было ничуть не лучше, чем прошлый сеанс, но этим он не расстроен — за два приёма мало что можно исправить. — Я то знаю, что у меня стенокардия, почему же они этого не поймут? Вроде же должны сразу это осознать, я столько прошёл диагностик, что собрал целый пакет бумажек за всё это время, — он ещё более распереживался и говорил так жалобно — ему было грустно и тяжело от своего же рассказа. — А ведь, если не лечить, стенокардия ведет к появлению стойких повреждений в сердечной мышце. Потом всё дальше и дальше, всё больше и больше проблем, — застыл с приоткрытыми губами. — Появляется хроническая сердечная недостаточность, ухудшается состояние коронарных сосудов, что ведет к инфаркту миокарда — я читал. Я умру. — Рано делать такие выводы, давай лучше больше раскроем твои смятения. Ты занимался самолечением? — Конечно! — Хёнджин тут же оживился, утер выступающие слёзы, что держались в его глазах при всём рассказе и снова посмотрел на Тэхёна. — Как я могу ничего не делать? Если врачам наплевать на моё здоровье, что они открыто показали, то мне точно нет. Я хочу жить. — С таким ярым желанием жить, ты точно выкарабкаешься. А что насчёт твоих душевных терзаний? — Я последнее время моя неуверенность в себе усиливается, но зато я больше не чувствую удушающего одиночества, хоть меня и всё ещё не принимают. Говорят, я слишком сильно переживаю и забочусь о своём состоянии, вымывая руки по десять минут, дезинфицируя вещи, делая разминки... — он чуть нахмурился. — Как можно быть спокойным, если ты знаешь, что твой риск смерти приближается с каждым днём? — Хёнджин... — со вздохом начал Тэхён, но его тут же прервали. — Да-да, никаких ранних выводов — я помню, простите. В прошлый сеанс Хёнджин всё так же красочно описывал симптомы, что ощущал, но по его эмоциональности Тэхён сразу осознал какими расстройствами страдает бедный парень. Все его боли — фантомные, как и болезни, что он себе приписывает, но отрицает этот факт и уверенный в своей правоте, начинает изводить себя, занимаясь самолечением, окончательно разочаровавшись в специалистах. Его отправили к Тэхёну, говоря, что этот врач ему точно поможет и сумеет справиться со всеми проблемами и болями, но для самого доктора это расстройство, ещё и смешанное с начальными ступенями депрессии, вызванные всем стрессом, далеко не простое. Первое, что Хёнджин сказал, зайдя в кабинет: — Прошу, вылечите меня, доктор Ким. Хорошо хоть от всех методом собственного лечения не повлекли ещё и физических осложнения, что не скажешь о психических. Но нет ничего невозможного — курс таблеток с терапией и всё встанет на свои места. Потому Тэхён терпеливо продолжает слушать легенды о самых тяжелых заболеваниях, от сидящего напротив нервного пациента. Новая жертва была полностью идентична остальным — молодая женщина, двадцати пяти лет; тёмно-каштановые волосы, рост метр шестьдесят два, обычного телосложения, с веснушками на лице, карие глаза. Но вот одно отличие — лёгкие, что изначально выли вынуты и, ясное дело, должны были быть изъяты как трофей, как и у прошлых. — Она курила. — озвучивая свои мысли, мотал сам себе головой Чонгук. — Да, всё верно. Употребляет табак чуть ли не с пелёнок, — сказал Джин и усмехнулся. Этот парень как всегда держался на веселе и мало кому давал оставаться хмурыми, несмотря на то, что рядом очередной труп. — с четырнадцати лет. — Почему же он не проверил её вредные привычки? Как упустил эту деталь? — озадаченно спрашивал Чимин, равняясь с Чонгуком, вставая напротив, держа руки в карманах штанов дорогого костюма голубого цвета. — И честно, всё ещё не осознаю мотивов. — Кормит или кормится. — резко сказал Чонгук, уставившись взглядом в одну точку. — Чёрт возьми, точно! — все — Чимин, Хосок, Юнги, Джин и пара ассистентов — обернулись на его возглас, что раздался по помещению больницы. Все лица выглядели озабоченными и явно непонимающими к чему тот клонит, а Чонгук, уловив это, принялся объяснять: — Обратите внимание на способы убийства — он не издевался над ними, а наоборот давал самую лёгкую и безболезненную смерть. Никаких хирургических или врачебных вмешательств на теле, кроме разрезов, через которые вытаскивали органы, замечено не было — не на опыты они все идут. Психически больные люди обычно не в состоянии оценивать свои действия и наносят намного больше увечий своей жертве, слоняясь в тумане. На органы продавать нет смысла — неактуально и не нужно. — тараторил он очень быстро, выбрасывая дофамин, что проявлялся немного безумной улыбкой на лице — довольствовался собой и своими мыслями, что бежали вперед его самого. — Теперь перейдём к следующему — кормится или кормит. Повреждённый и непригодный к поеданию орган был вернут на место, бережно вложенный обратно — главная зацепка. Мотивы данного проявления? Скорее, он хотел, чтобы мы его наконец поняли. Он как бы устал, заскучал и решил нам, беспомощным и недогадливым существам, помочь прийти к логической цепочке. Всё-таки, жертв уже семь, а мы об этой теории даже не задумывались. — Чонгук облизнул губы, всё ещё сохраняя ухмылку. — он каннибал. — торжествующе произнёс парень, а все стояли с приоткрытыми ртами. — Псих, — сказал Джин восхищённо качая головой и усмехаясь, отвиснув от словесного потока Чонгука. — а ведь реально логично. В этой комнате, среди мрачных и озадаченных лиц сияли два радостных, что разбавляли атмосферу долгой, но далеко не напрасной работы. Только Чонгука внутри уже гложило другое — почему об этом догадался Тэхён, а не он, опытный спецагент ФБР? Неужели точные психологические портреты можно так быстро составлять и они так скоро приводят к верным выводам? Тэхён не сильно интересовался делом и слышал обо всё лишь от крайних лиц и самого Чонгука, но всё же пришёл к верным подсчётам. Профессионал своего дела. Огромное здание ломилось от натиска людей, что ходили туда-сюда по всей территориальной площади полицейского участка; кто-то нёс в руках папки с бумагами, отчётами, кто-то спешил на вызовы, а кто-то тихо-мирно передыхал после трудного рабочего времени. Наверху всего муравейника, если подняться на второй этаж, ровно в середине распложена одна большая, почти полностью стеклянная, комната, с которой видно было почти всё пространство и можно было легко наблюдать за подопечными. Чонгук стоял возле доски, прикреплённой к стене и рассматривал фотографии жертв, будто мог увидеть что-то новое, если подождать. Его пальцы легко придерживали подбородок, а сам он был мыслями не тут; в кабинете с широким столом, стульями штук в десять, небольшого дивана, кулера с водой и доски, ничего и никого не было — группа, которой они были, разошлась на перерывы и перекусы, а Чонгуку кусок в горло не лез, тем более и есть то было нечего. До того момента, пока не пришёл Тэхён, деликатно постучавший в стеклянную дверь, хоть его и так было видно. Чонгук повернулся на звук и слегка ухмыльнулся, смотря на Тэхёна, держащего в руках стакан с кофе и бумажный пакет. — К чему эти формальности? — спросил Чонгук, когда тот заходил. — Моя деликатность остаётся при любых обстоятельствах. — сказал он и звучно прошёлся туфлями по полу, по пути ставя на стол принесённое с собой. Чонгук же снова будто привязанный наблюдал за всеми действиями, а потом заглянул в пакет и улыбнулся. — Я решил, что ты будешь голоден и дома приготовил бургер для тебя. Времени было немного, а задерживаться не хотелось, потому именно это. — Спасибо, я очень нуждался в этом. — поблагодарил и чуть сдвинул упаковку, не вытаскивая, чтобы не испачкаться, начал перекусывать принесённой едой. Не сравнится ни с какими-либо кафе и забегаловками — снова восторгался. — Как прошёл сеанс? — будто привычный вопрос задал Чонгук, прожевав кусочек откусанной пищи. Он облокотился о стол и скрестил руки, смотря на Тэхёна, стоявшего напротив. — Он выплакал, кажется, всю воду, что была в его организме, даже ту, что нужна была для дальнейшей жизнедеятельности. — Тэхён чуть наклонил голову и вздохнул. — Ему это было крайне необходимо, потому я не прерывал. Бедняга не виноват в том, что болен. — он подошёл ближе к столу и пододвинул к Чонгуку кофе. — Пей и не ешь в сухую. Я тебе его для чего принёс? — Я думал, что это твой. — Чонгук с радостью принял придвинутое и сделал глоток горячего напитка, наслаждаясь вкусом. — Ты сам ужинал? Прошло довольно большое количество времени, как мы с тобой позавтракали, — он обернулся посмотреть на настенные часы, что весели над входной дверью. — а сейчас уже одиннадцать вечера. — У меня не было времени; сразу после окончания сеанса я пошёл готовить тебе перекус, но и голодным себя назвать не могу. А насчёт кофе — я не склонен к зависимостям, а таким, как эта уже точно. Ты знаешь сколько от него проблем? — он подсел к Чонгуку на край стола и продолжил: — он приводит к бессоннице, повышает уровень холестерина, раздражает желудочно-кишечный тракт, повышает кровяное давление и я только начал, — загибал пальцы перед лицом напротив сидящего; после перечислений чуть сморщил нос и сдвинул брови к переносице, строя лицо отвращения. — А на вкус... — Эй! Да ты просто ничего не понимаешь, — шуточно возмутился Чонгук, остановившись есть. — Кстати о бессоннице, — вскинул брови. — у меня же и так проблемы со сном. — Чонгук, ты принимаешь крепкие успокоительные со снотворными, — пояснял Тэхён со спокойной интонацией будто маленькому ребёнку. — от одного небольшого стакана кофе тебе ничего не будет, но если ты так переживаешь, то я не в праве тебя переубеждать или заставлять. Просто подумал, что ещё понадобятся силы на работе. — А я просто думал, что он может быть противопоказан при приёме лекарств. — продолжил есть, но снова остановился, когда наткнулся на собственные мысли. Ему либо было скучно, либо просто хотел докопаться до Тэхёна. — То есть ты сейчас сидел и перечислял вред, что даёт кофе, а потом принёс его мне? Хочешь от меня так избавиться — так и скажи! — Чонгук улыбался свои же словам и наблюдал за реакцией Тэхёна; тот лишь закатил глаза и усмехнулся вслед за приставшим к нёму парнем. — Если бы я хотел от тебя избавиться, делал бы это более изощрёнными методами. — Спасибо, успокоил. — сарказм второе имя Чон Чонгука, так что тут он старался его выделить. — Ты можешь поесть вместе со мной. — внезапно добавил после. — Я не голоден, сказал же, — Тэхён двумя пальцами отодвинул чонгукову руку с бургером, подставленную около рта психиатра. — Это было принесено для тебя. — И что? Я не против поделиться, ты тоже ничего не ел. — тут он уже возмущался не наигранно, а явно напористо. — Поем дома. Ради всего святого, ешь молча. — вздохнул. Дальше Чонгук доедал в спокойствии и тишине, что не была неловкой или напрягающей, скорее той, с которой хорошо.
