Песочница

Под ногами треклятые ямы и провалы, трава цепляется на щиколотки петлями, царапает, тварь-твирь, не даёт идти, но он не сдаётся, шага не замедляет, идёт торопливо и до слёз вглядывается в бескрайний степной горизонт. В саквояж вцепился и не отпускает, но нужен ли он ещё — вот вопрос. Какой он уже день идёт — не знает, но еды ему пока хватало. Скоро закончится, всего-то осталось буханка хлеба да молоко, совсем как самая первая еда, которую он ел в городе, который оставил позади. Идёт, идёт, идёт. Лицо всё в пыли да твириновой пыльце, ну и чёрт с ним, не на бал же идти. Куда он идёт? А сам не знает. Надо ему. От города этого уже тошно, от домов его, людей этих, и стеклянные осколки разбитого чуда колят и режут горло при каждом вдохе. В этом и его вина есть — сдался не вовремя, потерял хватку и не смог составить хорошую защиту своей идее. Иногда думается, что надо было ему согласиться с Самозванкой-Кларой, святошей. Жертва жертвой, но сейчас кажется, что всё было бы лучше, чем то, что случилось. Идёт, идёт, идёт. — Данковский! Продолжает идти. — Да остановись ты, чёрт тебя дери, дурак ты эдакий! Не замедляй шаг, не отвлекайся. Никаких дел у тебя больше с ним нет. У тебя есть теория, которую надо проверить, и вполне возможно, что это будет последняя теория в твоей жизни. — Да ёмаё, что ты за дубина такая, всё за тобой бегать надо, — за ним бегут, тяжёлыми шагами бегут, но сил ускориться ему нет. Дёргают вот за плечо, пытаются остановить. Нет, спасибо, обойдусь. Он дёргает плечом, освобождаясь, продолжая идти. — Куда ты так гонишь который день? Остановись, поговорим, — не получилось задержать, так гаруспик пошёл рядом, слегка спокойнее за счёт большего роста. — Некогда мне, не мельтеши. — Некогда ему, а по степи шляться, значит, есть когда. — Не суй нос не в свое дело. — На кой чёрт ты тут околачиваешься? — Сгинь. В этот раз его задерживают за шиворот, как шкодливого котёнка, и он давно не испытывал ничего унизительнее. — Слушай, я могу тебя снести одной левой, и ты у меня очнешься только в Машине и там всё расскажешь как миленький, но так я делать не буду, поэтому давай по-хорошему, — в голосе прорезалась сталь, а между бровей наверняка грозные морщины, но последних он не видел. Была не была, терять ему нечего. Отпустил саквояж, выскользнул из плаща, как змея из старой кожи, и снова пошёл, без всего, налегке. Ветер лизнул руки и спину через рубашку и жилет. Прохладно. — Нет, ну вы на него посмотрите. Снова нагнал, схватил за руку, развернул к себе, а потом схватил и за второе запястье. И смотрит ещё, голубыми своими глазами, как небо степное, один в один цвет. — Совсем крыша поехала? Скажи хоть слово нормальное. Э, нет, из таких цепких лап выбраться сложнее. Он подергался, но быстро сдался, просто равнодушным, каменным взглядом смотря ровно в глаза — "как только отпустишь, я продолжу идти". — Да что с тобой такое! Очнись ты! — но даже выкрик в лицо никак не подействовал. Только вот всё ещё не отпускает. — Ну прости меня, что так всё вышло, знаешь же, что не мог по-другому. Знает. — Это из-за Многогранника? Не только. Молчат. — Куда ты идёшь? Снова помолчали. — Проверять теорию. Сказал что-то все-таки. — Какую теорию? — осторожно так спрашивает, чтобы не спугнуть. — Где закончится этот игрушечный мир. Сначала не понимает, а потом как понимает, и резко, как молния, проскальзывает это понимание в глазах. — Ты… был у Властей. Наконец лёгкая эмоция на лице Данковского. Раньше их было больше. — Ты, оказывается, тоже. — Тоже. Молчат. — Раз был, так должен меня понимать. Отпусти. — Понимаю и не отпущу. Гнев в тёмных глазах. Это уже больше похоже на знакомого ему Бакалавра, а не на тень Бакалавра. — Возвращайся в город, поговорим по душам. — Какие души, дурак, у нас их нет, — как ото сна пробуждались эмоции, одна за другой. Гнев, раздражение, насмешка, все неприятные, но хотя бы какие-то. Хотя бы не камень, хотя бы не с мёртвым нутром. — Об этом тоже поговорим. Пойдём. — В город я не вернусь. — Почему? — Делать мне там больше нечего. Да, собственно, везде мне делать больше нечего. — И поэтому ты решил уйти в степь и помереть тут? А вот и смех. Жаль, жуткий, костлявый, шелестящий мёртвой осенней листвой. — Смеешься! Умереть я мог бы спокойно и в городе — так много вариантов! Просто застрелиться, выпрыгнуть из окна, подраться с бандитом, полезть на рожон у солдат, повеситься на жгуте, миллион вариантов! Нет, Бурах, даже если я иду помирать, я хоть это сделаю с пользой. И сколько яду, сколько ненависти. У него сердце кровью обливается, захлебывается, не заслужил Бакалавр такого отношения, от себя тем более. Лучше бы и дальше молчал, чем такое говорить. И глаза бешеные, пустые, стеклянные, как омуты. Зачем же ты так… — Раз мы — игрушки, надо посмотреть, где заканчивается песочница. Где я выпаду за деревянный бортик. Что там будет. Вот и проверим, — и резко наступил каблуком на ногу, выкручивая руки. Снова пошёл. — Да чтоб тебя! — зашипел гаруспик сквозь зубы, теперь слегка прихрамывая на ходу. — На кой чёрт оно всё тебе сдалось, что эта песочница, что муть про игрушек! — Только не говори мне, что ты готов смириться с этой мыслью. — Готов. Теперь остановился сам Данковский. Остановился, сжимая кулаки, а потом оглянулся, снова, действительно, чтоб его, холодный и равнодушный. — Бурах… Я был о тебе лучшего мнения. — А что теперь-то? Что с того, что мы игрушки? Что, теперь ты скажешь, что я не по своей воле всё делаю? Что чувств не чувствую? Что детей не люблю? Мишку, Спичку, Ласку, Таю маленькую, что, если мы игрушки, значит, жизни их ничего не стоят? И вроде пытается убедить его спокойно, а голос все равно звенит слезами, слышно, что много над этим думал, и слышно, что хочет верить, что верит. Ветер снова шуршит травой. — Любишь. И правда любишь, — тихо бормочет Данковский, опуская глаза. Потом продолжает. — Куклы, кукольный мир, кукольные законы, кукольные чувства, все компоненты уравнения сходятся, из них получается что-то настоящее. Поэтому ты по своей воле делаешь и всё чувствуешь. А я не чувствую. Уравнение проваливается. Речь поделена на абзацы, как научный текст. — Я не чувствую, я чужой. Я из Столицы. А теперь я даже не уверен, есть ли эта самая Столица. За гранью песочницы нет ничего, только дети, которых сейчас уведут на ужин. Верить им на слово не хочу, любые слова надо проверять и подтверждать. Другого дела у меня в любом случае нет. Если всё правда — значит, к лучшему, избавлю себя от этой муки, всё равно кукла я нелюбимая, — на этом моменте усмехается, — а если неправда, и я тут помру с голоду… Так тому и быть. В городе вашем я не нужен, из Столицы меня будут гнать половыми тряпками. Вывод: никому худа не будет, если я тут пропаду. Что и требовалось доказать. И поставил жирную точку после фразы, будто пером, потом опустил перо рядом, потянулся довольно, дописав свой трактат, размял закостеневшие мышцы и ещё раз всё окинул взглядом. На самом деле, конечно, всё стоял так недвижимо, с нервно подрагивающими руками. И всё так складно написано и доказано, что все нитки аккуратненько спрятаны и уцепиться не за что. Сказать, что в городе нужен? Да кто его примет, он хотел этот самый город уничтожить ради Башни. И вёл себя в большинстве случаев как сволочь та ещё. Соврать в глаза Бурах не сможет. Ему самому ли он нужен? Полуправда, полуложь. Тоже нехорошо. Был бы какой-нибудь твёрдый аргумент, убедительный, кристально ясный… Но Бурах его не знает. И стоят они вдвоем в степи, молчат, думают. Похожие, но разные. Могли быть друзьями. Не были. Цапались с самого начала. С чего начали, тем и закончили. Хотели по-другому, да не получилось. Переиграть бы эту пьесу, чтобы вышло лучше, складнее, может, если бы они поговорили о встрече с Властями раньше, до Совета, то вышло бы лучше. Может быть. Да что сейчас говорить. Молчат.