Деревенские приключения Гришки Оборина, нереальные, но вполне вероятные

      — И ты хочешь сказать, что это подходящая одежда для праздника Весны и труда?       Гре́гори окинул придирчивым взглядом своё отражение в напольном зеркале, покрутился туда-сюда, оценивая прикид со всех ракурсов. Сидело, конечно, идеально, тут не поспоришь, но на его по-модельному высушенном теле даже мешок от картошки смотрелся бы шикарно. А тут килт, самый что ни на есть настоящий — Зак его сам лично из Эдинбурга привёз. Образ получился далёким от традиционного: истинно шотландский предмет мужского гардероба дополняла белая хлопковая рубашка с воротником-стойкой и кожаная косуха; хосы пришлось заменить высокими спортивными носками белого цвета, а бруги — массивными мартинсами.       — Грег, ну мы же с тобой не на маёвку идём, — Зак закатил глаза и сокрушённо покачал головой. — Но я бы посмотрел, как ты машешь на демонстрации радужным флажком.       Кто бы говорил! Зак, он же Захар Елагин, друг, товарищ и троюродный брат, считал себя начинающим дизайнером-модельером со всеми вытекающими отсюда побочками: манерность в речи и жестах, метросексуальность с уклоном в кроссдрессинг, глаза с поволокой и блядским блеском, особенно когда на горизонте мужика какого интересного приметит. Насчёт друг друга у них был жёсткий самоотвод, и дело касалось не только родственной связи, — двум пассивам в кровати только истории жалостливые рассказывать да одеяло на себя перетягивать. Последнее время Зак заимел привычку обкатывать на Грегори образы, которые самопровозглашённый модельер считал шедевральными, «новым прорывом в трендах» и просто «отвалом башки», не уточняя, что голова может отвалиться у Грегори, точнее, её могут оторвать за провокацию. И вот опять: килт для первомайской тусы. Понятно, что в загородном клубе, где собирается вся их шарашка, ещё и не такое можно будет встретить, но выйти в свет в «юбке» — с этим нужно свыкнуться. Грегори бы покривил душой, заявляя, что ему не нравится то, что видит сейчас в зеркале, всегда был сторонником эпатажа и любил, когда на него обращают внимание. Длинные стройные ноги с острыми коленками и резко очерченными мышцами однозначно тому поспособствуют. Тем более Зак был прав: бревно на плече нести явно не светит.       — О’кей, — Грегори последний раз крутанулся около зеркала, тряхнул головой, придавая своей причёске лёгкую небрежность, — бери волынку и помчали.

***

      — Это что, мать вашу, за горизонтальный инцест на горизонтальной плоскости моей кровати?!       Злой голос отца гудел как из трубы, отчего мозг Грегори, уподобившись язычку колокола, больно бился о стенки черепной коробки. Приподнялся на локтях, понимая, что лежит на животе. Повернуть голову, чтобы рассмотреть злого родителя, не получилось, поэтому Грегори решил, что проще выглянуть из подмышки одним глазом.       — О, падре, какими судьбами? Ты же в Дубае…       — Я, блядь, был в Дубае! — лицо отца от еле сдерживаемой ярости на глазах меняло цвет в тональности красного от лососёвого до малинового. — Это же сколько бухать надо, чтобы дни попутать?!       С правой стороны кровати кто-то зашевелился, застонал, а после Грегори почувствовал, как чья-то рука ощутимо сжала его голую ягодицу.       — Сэр МакГрегор, — подал голос завошкавшийся в скомканных простынях-одеялах Зак, — ваши булки великолепны.       Если судить по выпученным глазам и тому, как он хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыбка, это поползновение к несвятой причине гордости своего сына Оборин-старший тоже оценил.       — Тебе мало каминг-аута, ты решил слова действием подкрепить, устроив мне в честь возвращения приветственную сцену содомии с братом?!       Грегори, в один миг оценив весь трындец происходящего, в перевороте спрыгнул с кровати:       — Отец, всё не так, как ты себе представил… — Ладони инстинктивно потянулись прикрыть причинное место, которое отец обещал оторвать собственными руками, если Грегори встрянет в какую-нибудь «историю», но нащупали лишь плотную шерсть килта.       Он окинул себя быстрым взглядом: рубашка, пусть и расстёгнута наполовину, но на месте, килт тоже, один носок на ноге. А где, мать вашу, трусы? И почему они с Заком спят в спальне отца? Не к месту в голове Грегори всплыли кадры из любимого мультика детства «Маугли»: «Славная была охота». Ы-ы-ы, а можно ему сейчас умереть вместо Акелы?       Тот факт, что он хотя бы не голый, немного добавил уверенности, и Грегори вновь попытался оправдаться:       — Мы с Заком на вечеринке были… праздник, как-никак…       — Стесняюсь спросить, Григорий Емельянович, каким боком вы к трудящимся примазались? Блядь, Захар! — отец с размаху шибанул себя ладонью по лицу, прикрывая глаза. — Прикрой свою приветственную радость простынкой!       Грегори обернулся к кровати и закусил губу, чтобы не завыть в голос. Ёбушки-воробушки! Абсолютно голый Зак всё ещё пьяно лыбился во все свои тридцать два и пытался сквозь мутный прищур навести резкость в глазах:       — Здрасте! А мы вас не ждали, — честно объявил тот, даже не подумав спрятать от посторонних глаз свой утренний стояк.       — Я так и понял.       — Захар, скотина, — Грегори дёрнул одеяло и накинул его на брата с такой силой, что тот не удержался и рухнул на спину. Снова вытянулся перед отцом: — Пап, серьёзно. Ничего не было. Мы просто перебрали вчера… или позавчера…       — Теперь это называется «немного перебрали»?! Что на сей раз? Алкоголь, травка, крэк? — Оборин-старший одновременно стиснул кулаки и челюсть. Грегори напряг корпус и поднял руки в защите, приготовившись к возможному удару, на что отец лишь зло усмехнулся: — Не дождёшься, это будет слишком просто для тебя.       А уже буквально через сутки Оборин-старший чуть ли не пинками «высадил» непутёвого Гришку, свою кровиночку и глобальную головную боль, возле дома бабули Пелагеи Степановны, проживающей в деревне Кочки где-то на юге средней полосы нашей необъятной родины.       — Я тебя предупреждал: ещё один залёт, и ты будешь месить говно в деревенском сарае вдали от цивилизации и всего, к чему привык. — То были единственные слова, сказанные Обориным-старшим сыну за всю поездку.       «Мужик сказал — мужик сделал», — подумал Грегори, провожая взглядом быстро удаляющийся отцов «Хаммер» и глотая пыль из-под его колёс. У его ног валялась одна дорожная сумка, в которую Грегори за те пятнадцать минут, что были даны отцом на сборы, успел накидать самое необходимое. «Чёрт, кажется, крем для рук забыл, — вздохнул тяжко, задрал голову к небу, где светило не по-майски жаркое солнце, — и от загара тоже…» Отряхнул килт, который так и не снял, поднял сумку, как вдруг услышал скрипучий голос Пелагеи Степановны:       — Внучек, ты ли? — она вышла из калитки бодро, хоть и опиралась на клюку. — Совсем там в своей Москве очуманели. Где это видано, чтоб мужики в юбках ходили?       — Ба, это килт, и в нём очень даже мужики ходют, — передразнивая местный говор, ответил Грегори. Раскинул руки в стороны, принимая в свои объятия старушку, которая с каждым годом становилась всё меньше по сравнению с внуком. Вон уже едва макушкой до ключиц достаёт. — Приютишь меня?       — Дык, куда тебе ишшо деваться? Сильно лютует? — Пелагея Степановна кивнула в ту сторону, куда упылил «Хаммер».       — Нормально. Я сам виноват…       Если рассматривать генеалогическое древо Обориных, то Пелагея Степановна приходилась Грегори прабабкой по отцовской линии, в свои восемьдесят пять была бодра духом и здрава умом; тело, правда, немного сдало, но это нисколько не печалило старушку, которая принимала подступающую дряхлость как должное. Зато в каждый приезд правнука «хвасталась» тем, что родила Гришкиного деда Павлушу в семнадцать лет:       — Как знала спешила. Зато тебя вот успела понянчить.       Павлуша, сейчас уже пенсионер, каждый год порывался забрать мать в свою квартиру со всеми удобствами в областном центре. Но бабуля упорно сопротивлялась, не желая покидать свой дом, мол, сама ещё ого-го и в присмотре не нуждается.       — Мне Трофим, лысый пень девяносто лет в обед, сойтись предложил. Говорит, вдвоём лучше век доживать. А оно мне теперь надо? Вот если бы лет тридцать назад, когда он ещё мог и дров наколоть, и меня отжарить…       — Ба! — возмутился Грегори, роняя ложку в стоящую перед ним тарелку с борщом. — Можно обойтись без подробностей?!       — Гляди какой нежный! — Пелагея Степановна упёрла руки в боки и зыркнула на правнука. — Скажи ещё, что сам никого ни разу не жарил?       «Не поверишь, — вертелось на языке Грегори, — всё больше меня». Промолчал, проглатывая невысказанное вместе с очередной ложкой наваристого борща.       Так и зажили они вдвоём. Грегори первые дня три вёл себя как на курорте, всё больше лежал, объедаясь вкусными оладушками прямо в кровати в отведённой ему комнате, да вздыхал томно, надеясь, что гнев отца скоро поутихнет и тот скомандует: «К ноге!» Бабушка привычно по́ролась в ежедневных деревенских заботах, не понукая дорогого внучка к активным действиям. Но стоило Грегори единожды за завтраком обмолвиться: «Ба, давай помогу чем», — как начался какой-то долбаный трудовой лагерь: цыплятам дай, усы на кустах клубники оборви, а потом ещё и окучь их («Хоспади, кто так тяпку держит?! Ты ж себе все пальцы поотрубаешь!»), из погреба прошлогодние соленья подними, а банки пустые опусти…       Не то чтобы Грегори был белоручкой. Просто его настолько с самого младенчества упорно ограждали от физического труда, душа́ порывы и инициативы прямо на корню, —сначала няньки да гувернантки, потом прислуга, — что стремление что-либо делать самому вовсе сошло на нет. От Грегори требовалось хорошо учиться и правильно себя вести, дабы стать приличным наследником весьма состоятельной семьи. Но, видимо, что-то пошло не так, и в конечном итоге Григорий Оборин вырос разгильдяем, оболтусом, и в свои двадцать три приносил родителям больше проблем, чем радости.       Грегори устало опустился на скамью около дома — единственное место, где худо-бедно ловила сеть, — и тут же телефон ожил миллионом уведомлений. Позвонил матери, для проформы пострадал немного в трубку, рассказывая, как ему плохо и вообще: у него запись в салон на стрижку на вчера была… Затем открыл последнее сообщение Зака, который отправил ему селфи своей максимально расстроенной моськи с припиской: «Как жить дальше?! Отец отправляет меня в ссылку — три недели в Лугано. Нормально?!»       — Лугано ему, блядь, ненормально, — зло цедил Грегори сквозь зубы, — в Кочки приезжай!       Откинулся спиной на забор палисадника и глаза закрыл. Нет, Кочки, конечно, место колоритное: деревня раскинулась на возвышенности меж двух пологих достаточно глубоких оврагов, в которых летом можно было собирать землянику, а за дальней околицей начинался лес. Всего лишь первая декада мая, а вокруг уже всё зелено, плодовые деревья цветами, как молоком облиты, птички поют, утки в пруду резвятся… Тишь да гладь — Божья благодать. Если бы не одно но: бабуля крепко взяла его в оборот.       — Гриш, надобно с чердака севок достать, завтра день благоприятный для посадки…       — Иду! — крикнул он, поднялся на ноги, на автомате стряхивая невидимую пыль с треников.       «Хоспади, как говорит Пелагея Степановна, видел бы меня сейчас Зак — точно бы свихнулся». Бабушка, твёрдо уверенная, что вещи внучка не стоит марать в деревне, выдала ему найденные на самом дне сундука старые спортивки и хлопковую клетчатую рубаху с коротким рукавом, которую тот натянул на свою чёрную футболку. Отросшие каштановые волосы Грегори собрал на макушке в небрежный пук, но пряди всё равно кое-где выбились, фривольно закручиваясь на концах. Аристократичная бледность кожи сдавалась под жарким, по меркам Москвы, майским солнцем. Но хуже загара мог быть только рабоче-крестьянский загар, когда кожа темнела не равномерно, а строго на свободных от одежды частях тела. Этот вопрос Грегори решил отложить на завтра, а сейчас надо с совком, точнее севком, разобраться.       Бабуля нашлась на заднем дворе, стояла, опираясь одной рукой на неизменную клюку, а другой — на деревянную лестницу, приставленную к стене дома, на одной из перекладин которой висел холщовый мешок:       — Увидишь, он там справа насыпан.       — Сколько набрать? — поинтересовался Грегори.       — Да всё сгребай.       Он кивнул, поставил одну ногу на нижнюю перекладину. Лестница всхлипнула.       — Ба, она точно выдержит?       — Её ещё твой дед делал, а отец по ней малым лазал — что ей сделается? Да и ты как тростиночка, не обломаешь.       «Мне бы такую уверенность», — подумал Грегори и, поджав губы, стал карабкаться вверх.       Помимо того, что лестница истошно скрипела, она ещё и шаталась из стороны в сторону, как осинка на ветру. Грегори ускорился, синхронно перебирая руками и ногами по истёртым перекладинам. Поставил правое колено на порог чердачной дверки, оттолкнулся левой ногой от лестницы и либо силу не рассчитал, либо век лестницы решил закончиться именно теперь: многострадальная деревянная конструкция, скрипнув последний раз, рухнула на землю.       — Едрить его за ногу! — заорала Пелагея Степановна.       — Ба, ты жива? — испуганный Грегори по пояс свесился из чердачного проёма.       — Гриш, а кто ж тут, по-твоему, орёт?       Бабушка обошла вокруг обломков, оценивая нанесённый лестнице ущерб, хотя Грегори, сверху наблюдающему всю картину целиком, стало понятно, что древесные останки годятся только на растопку. А следом пришло озарение:       — А как я спущусь теперь? — немного подумав, прикидывая что-то в голове, выдал: — Прыгать не буду!       — Я тебе прыгну! — Пелагея Степановна погрозила внуку сухоньким кулачком. — Собирай севок пока, а я за подмогой.       Грегори не оставалось ничего другого, как ползать на коленях под низкими сводами крыши и собирать мелкие золотистые луковички.       — Какая подмога ещё, если в округе одни бабки да деды? Хотя, может, какой молодушка шестидесяти лет и найдётся…       Собрал подчистую, завязал горло мешка узлом, сел, свесив длинные ноги из чердачного окна. Отсюда хорошо была видна просёлочная дорога, змеёй извивающаяся на пологом склоне холма и убегающая прямо в льнущий к земле оранжевый диск заходящего солнца. Облака розовой сахарной ватой нехотя ползли по чистому в своей бесконечной высоте небу. Интересно, когда он последний раз видел облака? Точнее, когда Грегори вообще позволял себе любоваться небом? Если не брать вид из иллюминатора самолёта, то, наверное, в далёком детстве…       — Прыгай, принцесска, словлю.       Грегори вздрогнул от незнакомого мужского голоса, в котором без труда угадывалась усмешка. Насупился, недовольный тем, что его подловили на таком интимном мечтательно-ностальгическом моменте. Внизу, задрав голову вверх и засунув руки в карманы тёмно-серых карго, заправленных в военные берцы, стоял незнакомый парень, навскидку одного с ним возраста. Стриженный почти под ноль, в застиранной до непонятного цвета футболке с растянутым горлом, он не смущаясь разглядывал Грегори, а когда заметил, что на него смотрят в ответ, вытянул руки и вздёрнул брови вверх, намекая, что действительно готов ловить, хотя у ног парня лежала железная стремянка, видимо, принесённая им же.       — Лестницу подай. Рыцарь, мля, без страха и упрёка, — огрызнулся Грегори и скинул в вытянутые парнем руки увесистый мешок с севком.       Это была их первая встреча с Лёней Палкиным, соседом Пелагеи Степановны и, как он узнал позже, любимцем всех местных жителей, вместе с которой пришёл конец спокойной жизни Григория Оборина в деревне Кочки.       Прошла всего неделя со смерти лестницы, а Грегори казалось, что этого самого Лёни в его жизни стало слишком много. И где этот самый сосед раньше скрывался? Бабушка ещё моду взяла: чуть что у внучка не получается, так сразу надо Лёню звать. А ведь Грегори старался: к примеру, даже пересилил свой страх перед курятником и теперь собирал яйца без визгов, не жмурился, опасаясь быть обосранным квохчущими бестиями, не трясся после «как тот пёс у картохах», пытаясь избавиться от мифических куриных блох. Но вот калитку на заднем дворе починить — зовите Лёню, антенна на крыше от ветра покосилась — без соседа тут не обойтись. Бесит! Причём бесил не столько факт Лёниной додельности («Самоделкин херов!») на контрасте с Гришкиной рукожопостью, сколько то, каким образом было в этом человеке намешано несочетаемое, что делало из простого деревенского паренька какой-то уникальный экземпляр. Глаза круглые, с водянистой радужкой, чуть навыкате, в опушке длинных, загибающихся ресниц, как у телка́, а посмотришь, как двигается поджарое тело: на точные и выверенные движения рук, кисти и предплечья которых были увиты отчётливо проступающими синими венами, — сразу волк на ум приходит. Не бугай, косой саженью в плечах не похвалится; жилистый, но не сухой, одного роста с Грегори, а силищи — им на двоих с лихвой. И это тоже бесило: абсолютно не его тип, за собой не следит, косноязычный, но при встрече глаз сам цеплялся рассмотреть Лёню подробнее. А привычка соседа сидеть на кортонах у пруда и с задумчивым видом лузгать семки… Бля-я-я…       Грегори вздохнул и перевернулся на другой бок. Вроде бы и устал, как скотина, а сна ни в одном глазу, зато под веками как на повторе крутились кадры их с Лёней сегодняшней встречи.       Май в этом году решил побить все температурные рекорды, разгоняя шкалу уличного термометра до уверенных +23. Грегори шёл к заднему двору с зажатым под мышкой старым ватным одеялом, предвкушая, как блаженно вытянет сейчас на нём конечности для приёма собственноручно прописанных солнечных ванн, но тут дорогу ему перегородила Пелагея Степановна:       — Гриш, надобно воды натаскать в бочку на огороде…       Бабуля смотрела на него с таким хитрым прищуром, что у Грегори сразу закралась мысль, что та задумала что-то недоброе. Он слишком сильно любил и уважал Пелагею Степановну, чтобы уличать её в каверзах, но уже который раз замечал, что абсурдные задания для внука случаются аккурат после её разговоров по старой кнопочной «Нокии», ради которых она шифровалась за сараем.       — А зачем таскать, если можно шланг на кран в летней кухне надеть и набрать хоть три бочки?       — Так то ж водопроводная вода, со всякими примесями химическими, — не унималась старушка, — а в колодце чистая как слеза, ключевая.       Делать нечего, выменял у бабули своё одеяло на два ведра и пошёл к колодцу. Пока приноровился к колодезному журавлю, все ноги облил, благо в коротких шортах был и вьетнамках. Мало того что надо было не убиться в мокрых сланцах на скользкой траве, так сосед ещё повис на своём штакетнике и внимательно наблюдал за каждым его шагом, видимо, получая удовольствие от мук московского гостя. Позориться перед ним ой как не хотелось. Хотя это всё догадки: Лёня не лыбился, не подтрунивал, смотрел участливо, понимая, как водоносцу тяжело, и с каждым новым заходом сторонний интерес выводил Грегори всё больше.       — Помощь не нужна? — решился наконец Лёня, увидев, как Грегори вытирает краем футболки взмокший лоб.       — Не нужна, — пропыхтел он в ответ, стараясь хоть немного привести дыхание в норму.       — Да мне не сложно…       — Не хочу быть должным, — Грегори говорил жёстко, специально кривил надменно губы, чтобы сосед больше не приставал со своей жалостью. — Особенно тебе.       Лёня посмотрел на него долго, будто бы даже разочарованно, отчего хотелось стыдливо увести глаза в сторону, и сказал:       — Дурак ты. Привык, что в твоей Москве всё в долг и ничего от чистого сердца. — Грегори видел, что он собирался ещё что-то добавить, но Лёня лишь сжал губы в одну линию и, сутулясь, зашёл в дом.       — Тоже мне, альтруист хренов, — буркнул Грегори, упорно отказываясь признавать, что поступил в тот момент как мудак, гордо выпрямил спину и пошёл к колодцу.       — Ба, откуда вообще в Кочках взялся этот ваш Лёня Палкин? — спросил смурной от недосыпа Грегори следующим утром, шумно сёрбая горячий травяной чай из чашки.       — Так он Тамарки Палкиной внук. — Пелагея Степановна села напротив внука, настраиваясь на долгую беседу. — Дочка её, Танька, сразу после школы в город уехала. Нагуляла мальчонку, сама не знает от кого, а когда Лёньке лет восемь было, привезла его матери в Кочки, чтобы тот не мешал Таньке личную жисть устраивать. С тех пор и живёт тута. Тамарка померла аккурат после Лёнькиного выпускного в училище. Всё село думало тогда, что тот тоже в городе останется, а он приехал, работать устроился трактористом в хозяйство, что в Прилуках. Потом в армию пошёл — всеми Кочками его провожали, бабы плакали как за родным внуком… Видишь, опять вернулся, снова на тракторе работает… Хороший он парень, Гриш, ты не обижай его…       Под бабушкиным взглядом, проникающим в самое сердце, стало капец как стыдно за вчерашнюю выходку. Это Пелагея Степановна ещё саму сцену у колодца не видела — отходила бы внучка клюкой по хребту, не побрезговала. Грегори, вмиг потеряв и без того небольшой аппетит, отложил надкусанный блин, поднялся из-за стола:       — Спасибо за завтрак. Пойду цыплятам дам…       Лёнька с того дня, как назло, на глаза не попадался, уходил на работу ещё засветло, возвращался поздно. Грегори слышал, как скрипит соседская калитка, как заходится лаем, переходящим в щенячий визг, пёсель, радуясь, что хозяин вернулся, а он сидел в своей комнате, положив подбородок на колени, и надеялся, что завтра что-нибудь у них с бабулей сломается и тогда точно придётся бежать к Лёньке за подмогой. Вот тогда он и сможет объясниться и, главное, попросить прощения за свои неуместные гордость и высокомерие. К сожалению, ничего ломаться не хотело, работа спорилась сама по себе, не требуя вмешательства соседа. Грегори откровенно маялся, снедаемый изнутри каким-то неведомым доселе чувством, будто за грудиной дырочка образовалась. Не сказать чтобы сильно болело, но давящая тупая боль была постоянной, не давала расслабиться, оттого он стал часто прикладывать ладонь к солнечному сплетению и немного сдавливать кожу, будто собирал расползающиеся в стороны края ранки.