Деревенские приключения Гришки Оборина, нереальные, но вполне вероятные

      Пока Грегори придумывал, какую диверсию стоит учинить в хозяйстве, не сильно глобальную, но однозначно стоящую внимания Лёни, тот объявился сам. Не смущаясь, сунул голову в открытое окно Гришкиной комнаты, одновременно раздвигая полоски тюля в стороны:       — Привет.       Грегори от неожиданности дёрнулся и уставился на нежданного гостя как на маньяка.       — Лёнь, ты не в себе? Хрена пугать так?! А если б я голый был? — выпалил он и тут же прикусил язык, надеясь, что уши от смущения не полыхнут красным.       — Да вроде я видел уже всё, — ответил Лёня. Заметив, что глаза у Грегори готовы выпасть из орбит, осознал, видимо, как со стороны звучат его слова, и пояснил: — Сам же мужик, я имею в виду. Или у тебя там, — кивнул головой, переводя взгляд на пах московского гостя, — какая диковинка?       — Блядь, да не о том я! — вспылил Грегори, но на всякий случай причинное место руками прикрыл. — Ты что-нибудь слышал о невмешательстве в личное пространство? — Лёня в задумчивости уставился в потолок, уютнее устраиваясь локтями на подоконнике, и Грегори, понимая, что мыслительный процесс может затянуться, отмахнулся: — Забей. Чего хотел-то?       — Пошли в клуб, — заулыбавшись, выдал тот. — На дискотеку.       — Ты серьёзно?       — Ну. Пятница, вечер. Чё дома-то тухнуть? Собирайся давай. — И прежде чем Грегори успел что-либо возразить, тюль снова сомкнулся посередине окна, как занавес на сцене после окончания спектакля.       К такому — тут подразумевалась деревенская дискотека — жизнь Грегори не готовила, но, по натуре азартный, он решил, что отказываться не стоит. Наспех принял душ, выудил из сумки белую футболку-поло, светло-голубые джинсы и джемпер крупной вязки на пуговицах. Простенько, конечно, но для заявленного мероприятия подойдёт. В очередной раз посетовал, что волосы стали слишком длинными, перехватил часть копны резинкой, завязав хвост на макушке, и уже через полчаса закрывал за своей спиной калитку забора. Лёня ждал его, сидя на лавочке перед бабулиным домом. Мазнул по Грегори ленивым взглядом, не выдавая ни одной эмоции от смены образа, и поднялся на ноги:       — Идём?       — А куда идти-то? — спохватился Грегори, вспомнив, что здание клуба ему в Кочках не встречалось.       — В Прилуки.       — Ёбушки-воробушки! Это же три километра! Предупредить слабо было? — возмутился Грегори.       Лёня как ни в чём не бывало пожал плечами и спокойно ответил:       — Ты бы не пошёл.       Понятное дело! Но включать заднюю, когда вроде бы собрался и настроился, стало не с руки.       Три первоначально казавшихся страшными километра до соседнего села прошагались легко. Лёня задал приемлемый темп, сама собой завязалась беседа, абсолютно несерьёзная, местами дурашливая, но вполне информативная. Грегори отметил, что одеты они оба практически идентично, только на Лёне вместо джемпера была лёгкая спортивная ветровка. На вершине холма им удалось поймать последние лучи заходящего солнца, и Грегори уговорил соседа «запилить селфачок». Тот нехотя согласился, встав в привычную ему стойку брутального гопника: ноги на ширине плеч, руки в карманах, подбородок задрал, а взгляд, наоборот, опустил, брови свёл к переносице. Грегори, подыгрывая, встал к нему полубоком, попытался повторить такое же выражение лица и, вытянув руку вниз, сфотографировал. Разглядывая получившийся кадр, долго ржали, толкая друг друга в плечи. Лёня просил удалить, но Грегори отказался, сказав, что такой опыт стоит увековечить, на автомате кинув фото в сторис «Инстаграм».       Грегори прекрасно понимал, что малодушничает, но никак не хотел вворачивать в их беседу тему с извинением, интуитивно чувствуя, что Лёня ту ситуацию уже отпустил, иначе бы не пришёл. Ему нравилось видеть, что тот сейчас расслаблен, в хорошем расположении духа, нравилось осознание своей причастности к улыбкам идущего рядом с ним парня. Он вернётся к этому, но потом, позже. А пока пусть будет так.       Их появление в клубе произвело фурор. Базар, на котором перетирались серьёзные дела местных пацанчиков, поутих, девчули зашушукались, сбившись в стайки. Лёня кому-то кивал, с кем-то здоровался за руку, но Грегори почему-то никому не представлял. Подошёл к незанятой колонне чуть в стороне от танцпола, привалился к ней плечом и скомандовал:       — Падай рядом.       И вот теперь они стоят словно два дебила, подпирают колонну и наблюдают, как под треки ТОП-40 радио Europa Plus в мельтешащих разноцветных зайчиках цветомузыки пляшут разномастные чики.       — И что, так и будем стоять? — спросил Грегори в перерыве между песнями.       — Пацаны не танцуют, — изрёк Лёня с видом философа. — Пацаны наблюдают.       — Охренеть у вас тут правила! — Не то чтобы ему сильно уж хотелось биться в танце. Но и тупо стоять — не комильфо. — На хер мы вообще тогда сюда пёрлись?!       — Да ладно, чё ты завёлся? — Бегло глянул на Грегори, который снова скорчил снисходительную гримасу, отвернулся и абсолютно равнодушно добавил: — Днюха у меня сегодня…       Грегори будто под дых ударили. Он, открыв рот в немом вопросе, стал медленно поворачиваться к Лёне, как вдруг из колонок грянуло:

Я просто в тебя втюрилась, втрескалась, вкрашилась…

      Лучи диско-шара высвечивали профиль Лёниного лица с едва заметной улыбкой, мягкой и немного грустной, полумрак делал его скулу и подбородок острее, а ресницы ещё длиннее. Грегори поднял руку, сгребая на груди свою футболку в кулак, пытаясь удержать рвущееся наружу из стремительно увеличившейся раны сердце. «Дыши, дебил!» — приказал он сам себе и отвернулся. Музыка заливалась в уши битумом, навсегда запечатывая слова песни в голове. Пошатнулся на подкосившихся ногах, махнул озадаченному Лёне и рванул на выход, лавируя между извивающимися на танцполе телами. А вслед неслось:

Потеряла голову, врезалась, вляпалась…

      Грегори не мог определить, сколько он стоял на улице на углу клуба, заложив руки в карманы джинсов и задрав голову. Реальность сузилась до одной-единственной звезды на чёрном небосводе. Где-то далеко лаяли собаки, приглушённо бубнела на танцполе очередная песня, мимо сновали какие-то люди, периодически пытаясь стрельнуть сигарету. Грегори тщетно силился определить, что с ним только что было, прислушивался к себе, но слышал только тяжёлые удары сердца. Он бы не отказался сейчас от косяка: затянуться пару раз, впуская глубоко в лёгкие густой дым, раствориться в его сладости, забыться…       — Ну что, почапали домой? — непонятно от чего Грегори вздрогнул: от обволакивающего, чуть хриплого голоса Лёни прямо в ухо или от тепла чужой ладони на плече, которое отчётливо ощущалось даже через несколько слоёв одежды.       — Ты же пошутил насчёт дня рождения? — вместо ответа спросил он.       — Нет. Двадцать четыре исполнилось. — Лёня немного вытянул вторую руку, сжимающую пакет, в котором весело звякнули бутылки. — Сейчас отмечать будем. Надеюсь, ты пьёшь пиво.       Далеко не ушли, устроились на каком-то бревне, имитирующем одноимённый спортивный снаряд около школьного футбольного поля. Грегори засы́пал именинника вопросами, решив узнать о нём как можно больше. Лёня не зажимался, отвечал максимально честно либо просто говорил, что эту тему обсуждать не намерен. Пустых бутылок под ногами всё прибывало. Грегори, сделав очередной глоток абсолютно невкусного пойла под названием «Жигули», задал наконец вопрос, который не давал ему покоя уже несколько дней:       — Почему ты остался в Кочках? У тебя ведь был шанс уехать…       — Во-первых, куда? А во-вторых… — Лёня глянул на него, будто решая, стоит ли продолжать. — Я этот… гей.       — А? — Грегори показалось, что ему послышалось.       — Говорю, я — гей! — стараясь говорить чётко, как диктор телевидения, повторил тот.       Как Грегори в тот момент с бревна не рубанулся, сам не понял. Пытаясь переварить полученную информацию, хлебнул из бутылки от души, да так, что закашлялся, выплюнул всё на землю, а после, отдышавшись, уточнил:       — И при чём тут ориентация?       Лёня, катая початую бутылку между ладоней, надолго замолчал. Грегори уже стало казаться, что его вопрос просто игнорят, когда тот заговорил:       — Первое понимание случилось у меня в бурсе*. Знаешь, там пацанов много, все разные. Думал поначалу, что пройдёт. А в армию пошёл — накрыло окончательно. Еле дослужил. Так боялся спалиться, капец просто… — Лёня снова замолчал, а Грегори, затаив дыхание, ждал, чем закончится эта исповедь. — С этим тяжко жить. Мне тяжко. До сих пор не могу определиться, что делать дальше… А тут спокойно… И соблазнов меньше…       — А мне почему решил рассказать? — Грегори понимал, что его понесло, но остановиться уже не мог.       «Дунуть бы», — снова замаячило в голове, но за неимением оного пришлось хлебать ставшее тёплым пиво.       — Так ты тоже… — Лёня повернулся к нему, хитро прищурился и выстрелил: — гей.       Глоток, сделанный Грегори за секунду до сего утверждения, пивным гейзером устремился ему под ноги.       — Э, слышь, — возмутился сосед, — харе добро переводить!       — Ну ты даёшь, экстрасенс местного разлива, — выдохнул Грегори, утирая мокрые губы тыльной стороной ладони.       — Чего? — Лёня подался в его сторону, словно то ли не понял, то ли не расслышал.       — Про меня, говорю, как узнал?       — Да сразу понятно. Гей-радар — слышал такое?       — Я-то слышал, — нервно хихикнул Грегори, охреневая от происходящего. Обсуждать чужой гей-радар или почему засбоил свой, не очень хотелось. Зато просто необходимо было узнать другое. — Почему тогда не подкатил ко мне, раз был уверен?       — А оно тебе надо, чтобы такой, как я, подкатил к тебе? — грустно усмехнувшись, отбрил тот.       Лёня Палкин оставался в своём репертуаре — продолжал бесить, не прилагая особых усилий. Но хуже всего было то, что он сделал выводы и всё решил за обоих сам. Грегори с таким раскладом оказался категорически несогласным:       — А если скажу, что надо, — медленно перевёл взгляд на губы Лёни, потом снова посмотрел в глаза, — вот прямо сейчас?..       Грегори чувствовал, как всё сильнее шумит у него в ушах, как снова тянет за грудиной, как сбивается дыхание сидящего напротив. Видел, как по миллиметру сокращается расстояние между их губами, как алеют яркими пятнами впалые щёки. Было невмоготу ждать, хотелось врезаться в Лёню со всей силы, смять, подавить последние сомнения одним движением языка. Никогда ещё жажда поцелуя не была такой сильной. Но Грегори терпел, не решаясь форсировать события, посчитав, что будет лучше, если последний шаг останется за Лёней. Тот стушевался, его взгляд метался между глазами Грегори и его губами, но наконец развернулся корпусом, поставил одну руку для опоры на бревно, промахнулся — накрыл ладонью чужие пальцы. Дёрнулся было убрать руку, но Грегори не дал, удержав его за кончики пальцев. Это стало последней каплей, и Лёня, решившись, потянул Грегори на себя. Их губы соприкоснулись мягко, но даже от этого невинного поцелуя заломило в затылке, горячей волной побежало вниз по позвоночнику, защекотало поясницу, подначивая прижаться к Лёне ближе, и Грегори, не сдержавшись, едва слышно застонал.       Лёня, видимо, проникся этим звуком, подобрался весь, обнял под лопатками, одновременно взял его лицо в ладонь и надавил большим пальцем на подбородок, заставляя открыть рот. Грегори не ожидал такого напора, безропотно поддался, впуская в себя горячий язык, который тут же принялся устанавливать свои порядки: посчитал зубы, погладил нёбо, лизнул язык, призывая к ответным действиям. Грегори опомнился, стремительно перехватил инициативу, доказывая, что тоже не палкой деланный…       — Гриш… — его измочаленные, саднящие губы отпустили на волю. — Гриша, у тебя телефон уже который раз звонит…       Лёня ощутимо сжал его плечо, пытаясь вернуть Грегори в реальность. Ему не хотелось выныривать из сладкой неги, туманящей голову не хуже дури, но пришлось. С трудом разлепил веки, замечая сначала припухшие губы, затем влажно-блестящие глаза Лёни, которые в следующую секунду исчезли из поля зрения, как и горячая рука с плеча. Грегори резко встал, доставая из заднего кармана джинсов неугомонно трезвонящий гаджет.       — Что? — зло рявкнул он в трубку, увидев на заставке лицо Зака.       — А что это за крашик на фоточке в сторис?       — Бля-я-я, — Грегори застонал от разочарования. — Ты только ради этого звонишь?       — Оу, — Зак не унимался, в открытую подтрунивая над братом, — кажется, я помешал…       Грегори отбил звонок, вернул телефон в карман, обернулся. Лёня подбирал с земли в пакет разбросанные пустые бутылки. Момент был упущен, а ситуация стала максимально неловкой. Чтобы заполнить паузу и хоть как-то избавиться от конфуза, Грегори принял на себя роль радио, не затыкаясь всю обратную дорогу. Рассказывал о Заке, о себе, смешных случаях на вписках, которые сейчас казались максимально тупыми. Лёня на всё кивал или угукал, изредка вставлял слово, но продолжал держать дистанцию, не подходя к нему ближе чем на метр, и упрямо отводил взгляд, когда Грегори пытался заглянуть ему в глаза. Настолько сожалеет о порыве? Простились скомканно: Лёня просто махнул рукой и скрылся за своей калиткой, и Грегори не осталось ничего другого, как понуро побрести к своему дому.       Всю ночь он не спал, ворочался с боку на бок, прокручивая в голове случившееся. От воспоминаний о поцелуе ощутимо тянуло в паху, но Грегори лишь губу прикусывал, чтобы не скатиться в рукоблудие и не испохабить чистоту и яркость впечатления. Перебирал всё то, что успел узнать о Лёне. Оказывается, тот много читает («Фантастику там, детективы… Несерьёзное»), любит пересматривать фильмы 80—90-х годов прошлого века («Безумного Макса» знаешь? Обожаю Гибсона!), хорошо разбирается в технике и любит с ней возиться («У дядь Пети в гараже «Волга» старая, 2104 ещё. Так я её двигатель два раза перебирал. Типа «Лего»). Под утро Грегори опомнился: он ведь так и не поздравил Лёню с днём рождения!       Подорвался с первыми петухами. Крутился возле бабули, ставящей опару на пирожки, требуя выдать ему каких-нибудь заданий, надеясь, что занятые руки отвлекут от хаотичных мыслей и мечтаний о Лёне.       — Вот тебе неймётся, — ворчала Пелагея Степановна, — ну пойди, клубнику полей. Да посмотри — завязей много?       С горем пополам дождался десяти утра, суббота всё-таки, вдруг сосед спит, и помчался к Лёне. Нашёл того в сарае, отбивающим косу.       — Лёнь, привет. Отложи свою косу на минутку и пойдём.       — Куда? — Лёнина спина напряглась, а во взгляде читалась настороженность.       — За подарком. Днюха у кого вчера была? — видя, что тот всё ещё не может решиться, грозно добавил: — Или тебя за руку вести?       Хоть Грегори и хорохорился сейчас, строя из себя уверенного и спокойного, у самого на самом деле сердце заходилось в барабанной дроби и руки дрожали, отчего он, дабы не спалиться, спрятал их в карманы шорт. Лёня поджал губы, нехотя отложил косу, вытер ладони о какую-то ветошь и, вздохнув, ответил:       — Ну пошли…       Теперь настала очередь Грегори терзаться сомнениями. Уверенность в идее, полчаса назад казавшейся идеальной, таяла на глазах. Лёня молча шёл за его спиной, как на поводке. Грегори уже в зале своего дома отошёл в сторону, пропуская того вперёд, и вытянул руки, указывая на диван:       — Та-да!       Задержал дыхание, напряжённо наблюдая, как меняется выражение лица Лёни от мучительного равнодушия до откровенной радости:       — Это что, килт?! — Лёня в удивлении вскинул на Грегори свои телячьи глазюки, такие манящие, ошалевшие, как после секса.       — Самый настоящий, — выдохнул он, пытаясь совладать с накатывающим возбуждением. — Из Шотландии. Почти такой, как у Уильяма Уоллеса*.       — А можно я… — Лёня протянул к подарку руки, но так и не решился взять.       — Конечно. Примерь прямо сейчас, если хочешь. Надеюсь, размер подойдёт.       Лёня будто только и ждал разрешения, сгрёб килт в охапку и метнулся в приоткрытую дверь спальни. Грегори без сил опустился на диван. Его переполняли эмоции: облегчение, восторг, счастье от того, что доставил радость другому человеку. Как это оказывается приятно — отдавать, и неважно, вещь это или часть души, главное, что делишься от всего сердца.       Лёня, решительно шагая, встал перед ним, расставив ноги и уперев ладони в талию. У Грегори спазмом перехватило горло, не от вида голых ног с рельефно выступающими мышцами под тёмной от загара кожей, а от того, как в целом преобразился Лёня: расправил плечи, приосанился, слегка зарозовел румянцем на скулах, будто только что закончил бой и отложил меч. Грегори нервно сглотнул, откашлялся и сказал:       — Погоди… Обувь нужна, — подорвался с дивана и вышел в коридор. — Сюда иди, тут зеркало большое.       Лёня изначально был обут в старые кроссовки, оставленные сейчас на пороге дома. Грегори выскочил на веранду, где в углу пылились его мартинсы. Вернулся, поставил пару ботинок перед Лёней, который крутился перед зеркалом, осматривая себя со всех сторон:       — Попробуй втиснуться. Просто для образа.       Лёня натягивал обувь, когда дверь в коридор с силой распахнулась. Они одновременно вскинули голову к дверному проёму — Оборин-старший решительно шагнувший в комнату, застыл на секунду и попятился:       — Да за что мне это, мать вашу?!       — Пап, ты всё не так понял… — сказал Грегори и спустя секунду заржал, понимая, что дублирует свои же слова, сказанные несколькими неделями раньше.       — У меня от этой юбки фобия развилась, ты понимаешь? — Отец театральным жестом прижал руку к сердцу.       — Это не юбка, — из-за плеча Грегори выглянул Лёня, — это килт.       — Спасибо, что просветили, — саркастично заметил Оборин-старший. — Ты вообще кто, килтоносец?       — Не узнаёте, дядь Емеля? — Лёня широко улыбнулся, ничуть не смутившись тяжёлого взгляда, которым его осматривал вновь прибывший. — Я Лёня, Леонид Палкин…       — Лёнька! Вот это ты вымахал!       Отец отодвинул Грегори рукой с дороги и сграбастал Лёню в охапку. Пару раз отстранял его от себя, хлопал по плечам и снова притягивал обниматься:       — Ну здоров вырос! Я ж тебя совсем мелким помню… Вот сейчас вижу — на деда Митю покойного похож, как две капли…       Лёня, засмущавшись от такого по-родственному жаркого приветствия практически незнакомого человека, скромно отвечал, кивая головой, да всё пытался выбраться из чужих объятий, но ему не давали. Оборин-старший, будто забыв про родного сына, не отпускал Лёню от себя, заставил остаться на обед, расспрашивал, и Грегори видел, что интерес искренний. Лёня, стушевавшийся поначалу под таким натиском, быстро справился с волнением, и у этих двоих завязалась непринуждённая беседа.       Грегори, наблюдая за ними, не чувствовал себя забытым или ненужным. Наоборот, рад был даже, что у него есть это время. Смотрел во все глаза, стараясь запомнить каждую чёрточку лица, впитать в себя эмоции сидящего напротив бесячего Лёни Палкина, который стал тем самым «методом от противного», перевернув все чувства Грегори с ног на голову. Он понимал, что отец приехал забрать его домой, а значит, деревенская эпопея Григория Оборина подходит к концу. Дырочка в груди снова стала расползаться, не намекая — утверждая: ей определённо понадобится много времени, чтобы зарубцеваться полностью. Грегори встал из-за стола, стараясь не привлекать к себе внимания разговаривающих, и пошёл собираться — отец из-за своего плотного графика вряд ли сможет остаться в Кочках на ночь.       Прощались у машины. Пелагея Степановна украдкой утирала слезу уголком платка, огорчённая таким внезапным отъездом внука. Лёня, так и не переодев килт, вспомнил, что надо мартинсы, которые также пришлись ему впору, отдать владельцу.       — Оставь тоже. Под килт хорошо подходят, — отмахнулся Грегори, желая, чтобы у Лёни осталось как можно больше от него, раз сам увозил в Москву только тот ночной поцелуй и фото в телефоне.       Затем последовало смазанное рукопожатие, будто ещё не расстались, а уже стали далёкими друг другу. Вот и всё…       «Хаммер», переваливаясь с боку на бок неуклюжим медведем, медленно полз по грунтовке вдоль пруда, когда Грегори увидел в зеркало заднего вида Лёню, заходящего в калитку своего двора. «Даже вслед не смотрит», — остро кольнула обида. И тут Лёня, будто услышав, обернулся.       — Пап, тормози! — крикнул Грегори.       Машина дёрнулась, заставляя обоих резко податься вперёд, и встала.       — Ты чего? — удивлённо уставился на него отец.       — Там это… — Грегори заёрзал под пристальным взглядом Оборина-старшего, — клубника скоро пойдёт…       Отец молчал, ожидая продолжения, но глаза под сведёнными к переносице бровями заискрились от разбирающего его смеха.       — Бабушке помочь надо, — продолжал объясняться Грегори, силясь не краснеть. — Она варенье собралась делать… Я останусь, короче…       Он уже не говорил, скорее мямлил, понимая, что истинная причина его желания остаться, которая так и висит на своём заборе, заинтересованно рассматривая остановившийся «Хаммер», абсолютно очевидна для отца.       — Ты только не переусердствуй, — усмехнулся Оборин-старший, впервые за много лет глядя на своего сына по-доброму. — Говорят, от клубнички аллергия сильная случается. И помни про… антигистамин…       Грегори застыл, не понимая, как реагировать на этот откровенный стёб отца.       — Ну, чего тупишь? — Оборин-старший несильно ткнул его в плечо. — Возьми на заднем сиденье чемодан — мать как чувствовала, собрала тебе. И уведи уже этого килтоносца в дом от греха подальше. Не в Шотландии же…