Деревенские приключения Гришки Оборина, нереальные, но вполне вероятные

      Искушение попробовать привезённую Заком «клубничку» было слишком велико, чтобы откладывать её на потом. Грегори расфантазировался так, что улизнул из дома, едва дотерпев до бледных сумерек.       Лёня, ещё с порога заметив шальной блеск в его глазах, спросил:       — Снова Зак?       — Да, — выдохнул Грегори ему в губы, притираясь к Лёне всем телом. — Но не то, о чём ты подумал.       Сейчас спешить не хотелось, наоборот, было острое желание остановить время. К хорошему привыкаешь быстро, а Лёня был хорош во всех смыслах, даром, что не в его вкусе. Хотя «в его вкусе» — максимально нестабильное и переменчивое понятие: то, на что никогда в жизни не смотрел, по факту может оказаться очень даже интересным, главное — правильно выбрать угол зрения и разрешить себе выйти за установленные рамки. Лёня был как раз из тех людей, непритязательных и блёклых, которые раскрываются только по случаю и при умелом обращении. Грегори нравилось, что именно он знал «обратную сторону медали». Но больше всего подкупала Лёнина честность в проявлении ощущений: не словами — взглядами, жестами, как он отдавался процессу полностью, не боясь потерять лицо. Грегори так и подмывало спросить, где Лёня так технику отработал, для кого ещё блистал своими скрытыми гранями; сдержался, пугаясь того, что его нервирует сама возможность существования у Лёни бывших. Прав был Зак, ревнивая педовка — не иначе. Зато теперь он очень хорошо понимал альфа-самцов, которые заявляли права на своих партнёров: моё, не трогать, загрызу… «Ёбушки-воробушки, совсем с ума сошёл!» Не думать ни о чём, ни о ком, сосредоточиться лишь на этом моменте, эмоциях, отдаваться так, будто последний раз в жизни, следить за гаммой чувств, проступающих на лице Лёни, когда он с Грегори, — вот то, что имело смысл.       Густой сладковатый запах клубничной отдушки висел над ними плотным маревом. Лёня, подложив одну руку под голову, уставился невидящим взглядом куда-то в потолок, а Грегори, умостившись затылком на его плече, рассматривал их переплетёные пальцы.       — Клубника отходит… — вдруг сказал Грегори.       Вопрос зрел давно. Можно сколько угодно молчать или делать вид, что проблемы нет, но всё равно время тяжёлого разговора по душам когда-нибудь да придёт. Грегори пробыл в Кочках больше месяца, понятно, что можно было и на всё лето остаться. А что потом? «Отпуск» в любом случае имеет свойство заканчиваться…       — Неделя-две, и малина пойдёт, — отозвался Лёня, не меняя позы.       Грегори с удивлением уставился на него:       — Это ты таким образом пытаешься мотивировать меня остаться в Кочках дольше?       Лёня наконец повернулся:       — А ты не хочешь?       Он смотрел на Грегори серьёзно, максимально сосредоточенно, даже дыхание задержал, пока тот формулировал мысль для ответа. Грегори не выдержал этого ждущего взгляда, снова откинулся на Лёнино плечо:       — Хочу. Я много чего хочу… — замолчал, собираясь с силами. Кому-то из двоих всё-таки стоит оставаться прагматиком. — Но…       — Я хотел научить тебя косить, — перебил Лёня, явно желающий соскочить с неприятной темы. — А ещё мы так ни разу не съездили на речку… В лощине за полем растёт земляника — можно было бы туда сходить. И черёмуха… — Он приподнялся на локте, нависая над Грегори. — Ты же не ел черёмуху…       — Я вообще не знал, что она съедобная. — Ком в горле мешал Грегори говорить внятно, пока мозг судорожно искал причину внезапно повлажневших глаз напротив, отметая самую очевидную. Он погладил Лёню по щеке, провёл большим пальцем по губам. Ведь можно и на завтра разговор отложить… — Я думал, ты мне предложишь романтическую ночь на сеновале…       Лёня улыбнулся, облегчённо вздохнул, видимо, почувствовав, что настроение их беседы поменялось:       — Гриш, ты вообще представляешь, что такое «спать на сеновале», я уже не говорю о «заниматься там сексом»? Мало того что сено колется и щекочет, а если что подстелить — собъётся к едрене фене после первого шевеления. Проваливаешься к тому же на полметра вглубь, карабкайся потом… Плюс стоит помнить о живности ползучей, которая норовит залезть в любое отверстие…       — Фу-у-у! — воскликнул Грегори. — Всё, не продолжай, я понял! Короче, не романтик ты…       — Ну почему так сразу — «не романтик», — Лёня попытался реабилитироваться, — можно залезть на крышу и смотреть на звёзды… Или жарить зефирки на костре на закате…       Грегори специально подначивал продолжать, потому что ему до чёртиков нравилось одухотворённое грандиозными планами лицо Лёни, с каким энтузиазмом тот описывает варианты нескучного времяпровождения вдвоём. Значит, давно думал об этом, прикидывал, мечтал… Грегори притянул его на себя, заставляя улечься сверху, чтобы ещё раз прочувствовать тяжесть Лёниного тела, гладкость его кожи, переплестись с ним до морских узлов руками и ногами, чтоб ни одна сила не смогла их распутать. Он понимал, что расчувствовался как девчонка, что надо бы сдержаться, но вместо этого зажмурился и выдохнул:       — Спасибо тебе.       — Дурак ты, — стало ему ответом Лёнино бормотание куда-то в шею. — Не меня благодарить надо… Дядь Емелю за то, что привёз тебя, лестницу за то, что вовремя сломалась, бабулю твою…       — Я уловил принцип, — усмехнулся Грегори.       Они лежали так долго. Лёня предусмотрительно перенёс часть своего веса на один бок, даже в такой малости проявляя заботу о Грегори. Говорить больше не хотелось, а молчание, перемежающееся лёгкими поцелуями, было не в тягость…       — Кстати, — Лёня вертел в руках пузырёк со смазкой, — откуда это у нас взялось?       — Зак привёз, — дебильно улыбаясь на мимоходом брошенное Лёней «у нас», отмахнулся Грегори.       — Из самой Москвы, что ли?       — Нет. Сегодня бабуле в аптеке лекарства покупал, ну и…       Не договорил, увидев, как Лёня, изменившись в лице, резко сел на кровати.       — В какой аптеке был? — сведя брови к переносице, спросил Лёня.       — В Прилуках, кажется… — неуверенно ответил Грегори, не понимая причину такого внезапного изменения в его поведении.       — Пиздец, — Лёня прикрыл глаза ладонью и повалился на спину.       — Лёнь, что?       — Гриш, ты представляешь, что такое купить в деревенской аптеке анальную смазку? — глухо говорил Лёня из-под руки. — Да уже через полчаса этой новостью не поделился только ленивый…       Грегори не нужно было разжёвывать, он и так уже всё понял, жаль, что дошло только после Лёниного толчка. У них с Заком, детей мегаполиса, привыкших с детства, что людям друг на друга срать с высокой башни, если только нет взаимной выгоды, не сработал тумблер переключения реальностей: то, что казалось простым, обыденным в Москве, в провинциальной глубинке могло вызвать эффект цунами. Им-то что — в бэху прыгнут, и до свидания. А бабуле, Лёньке?.. Им же здесь жить…       — Бля-я-я, Лёнь… — Грегори с силой натирал лицо, будто это могло помочь найти какое-то решение. — Я даже не знаю, что сказать…       — Хули тут уже скажешь…       Грегори будто наотмашь ударили. Он бы понял и принял злость в Лёниных словах. Но смиренная обречённость… Грёбаный эльф!       Они спешно одевались, а уже через пять минут Грегори тащил сонного и кое-как одетого Зака к плитам в заброшенный сад. Тот пытался сначала упираться, потом отшучиваться, но тяжёлый взгляд Лёни осадил его в один миг, поэтому дальше беседа вошла в более плодотворное русло. В принципе, было всё не так уж и критично: Зак засветил свою морду, ну и тачку с московскими номерами по полной возле сельпо и потом у аптеки, зато ума хватило не проболтаться, что он из Кочек.       — Может, подумали, что я проездом? — предположил Зак. — Или нам стоит уехать прямо сейчас?       — Именно. В час ночи сорваться, — ехидно заметил Грегори, а в грудине нехорошо кольнуло. — А с бабулей наутро Лёня объясняться будет?       — Короче, загоняем тачку в мой гараж. Зак дальше дома и заднего двора пусть нос не кажет. На работе завтра, уже сегодня, узнаю что почём, — расписал диспозицию Лёня. Поднялся с плит и, потирая ладони друг о друга, добавил: — Собирайтесь помалёху. Через пару дней поедете…       Грегори застыл, не веря своим ушам. Когда в голове складываешь порядок действий и внутренне смиряешься с приближающимся расставанием — это одно. Но услышать конкретное время этого самого расставания из уст человека, который буквально час назад не хотел даже разговаривать на тему скорой разлуки… Вот так эльфийская натура и её медвежья услуга в одночасье перечеркнули все зефирки над костром и неотведанный вкус ягод черёмухи.       Весь следующий день у Грегори всё сыпалось из рук. Зак тоже бродил по двору бледной тенью, осознав, каким именно местом обернулась его глупая шутеечка. Нашлось сто тысяч дел, которые нужно было успеть закончить до отъезда, но Грегори сделал выбор в пользу лестницы: с неё эта эпопея началась, ею, видимо, и закончится…       Он ещё не уехал, но уже тосковал. Знал бы финал заранее, не начинал бы. «Вот не ври, самому себе не ври!» Просто теперь Грегори имел ощутимое представление о том, что ему предстоит оставить. Казалось бы, курортный роман… Но Грегори не то что не мог допустить мысли, он в принципе не хотел, чтобы Лёня стал проходным персонажем в его жизни.       Из-за того, что постоянно отвлекался на тяжёлые мысли и не мог толком сосредоточиться, ладони и пальцы Грегори были все в занозах. После очередной загнанной под кожу щепки он бессильно сполз на пол, приваливаясь к кирпичной стене. Сидел, повесив голову и безвольно опустив руки на согнутые в коленях ноги, всем своим видом олицетворяя скорбь. Пара недель, какая-то грёбаная пара недель, а Грегори уже не помнил себя другим, без него…       — Чтой-то ты, милок, не весел — буйну голову повесил? — раздалось совсем рядом. Пелагея Степановна по-деловому поставила принесённый с собой табурет и уселась напротив внука. Перед ней Грегори чувствовал себя виноватым не меньше, чем перед Лёней. В своём самобичевании он дошёл до такой степени, когда начинаешь считать себя не достойным любого доброго к себе отношения — не заслужил он ничьей любви… А ещё его просто распирало от желания сказать бабушке правду о себе: если и узнает, то лучше от него.       — Ба, а что ты скажешь, если я признаюсь, что влюбился в Лёньку?       — Это как?       — Ну-у-у, — Грегори попытался найти подходящее сравнение для объяснения, — как в девушку, только в парня. — Собрался с духом и добавил: — Со всеми вытекающими желаниями…       — Ой-ё! — воскликнула она, чтобы потом надолго замолчать. Из-за кружащейся в воздухе пыли, так отчётливо видной сейчас на просвет распахнутых гаражных ворот, бабуля казалась почтенной дамой, сошедшей с портрета какого-нибудь голландского мастера, только вместо чепца на голове — косынка. Грегори не отрываясь следил за старушкой: как она нервно пожевала нижнюю губу, привстала с табурета, расправляя складки на суконном переднике, устроилась поудобнее для долгой беседы и со вздохом сказала: — Раньше за такое сажали или в психушку определяли…       — Да и сейчас особо не жалуют… — выдавил из себя Грегори.       — А ты сам-то как думаешь, — бабушка внимательно и озадаченно смотрела на него, — гейство твоё — это прям навсегда или, мож, пройдёт?       Не такого вопроса Грегори ждал от бабули. Хотя он вообще не знал, чего от неё ждать. Главное — не сердечного приступа. Оставленная бабулей лазейка для отступления из «гейства» дико манила, но Грегори решил быть честным до конца:       — Если рядом с Лёней, то хотелось бы навсегда…       Слова с губ сорвались раньше, чем до Грегори дошёл их смысл. Удивился на секунду, осознавая вылетевшую нежданным воробьём фразу, а потом снова на стену откинулся: вот оно как бывает, когда сердце вперёд ума «думает». Бабушка отвернулась к входу, будто что-то отвлекло её внимание, и застыла изваянием.       — Увези его отсюда. — Услышал Грегори спустя, как ему показалось, долгое время. — Негоже хлопцу молодому бобылём жить…       Новостей от Палкина не было целый день. Тот и не обещал, но Грегори упрямо пялился на свой телефон в надежде, что гаджет оживёт хотя бы СМС. Вдвоём с Заком они всё-таки побороли лестницу: выпилили недостающие перекладины и сколотили деревяшки на совесть. Грегори сразу же провёл тест-драйв, забравшись по ней на чердак. Сел в проёме чердачной дверки, свесив ноги вниз. Сегодня облаков не было — небо манило своей бело-голубой высотой. «Как чистый лист», — пронеслось у Грегори в голове. А, может, действительно шанс? Главное — определиться и не испортить такую возможность…       Лёнина «Приора», узнаваемо шурша шинами, как по расписанию подкатила к соседскому дому ровно в половину шестого. Грегори спускался с чердака в спешке, переставляя ноги через одну перекладину. Зак дёрнулся было пойти к соседу вместе с ним, но, увидев хмурое лицо брата, остановился.       — Собирай вещи. Завтра поедем, — сухо распорядился Грегори и вышел со двора.       Грегори повис на заборе Лёниного двора, так и не решившись зайти в калитку и уж тем более в дом. Терпеливо ждал, оперевшись на деревяшки предплечьями и положив сверху на руки голову, пока тот сам выйдёт на улицу. Через некоторое время Лёня показался на крыльце, постоял минуту, наблюдая издалека за Грегори, который так и мялся за забором.       — Ну, чё ты жмёшься? — выдал тот с с едва заметной улыбкой, подойдя к нему почти вплотную.       — Ничё, — в тон ему ответил Грегори, не моргая рассматривая его снизу.       Как объяснить, что он не мог заставить себя переступить не то что через порог Лёниного дома — во двор зайти? Потому что хотелось наброситься, прижать к себе, покрывая поцелуями эти впалые щёки с едва заметной щетиной, распалить его до такой степени, чтобы услышать сквозь стоны, как он тянет «Грииииш»… Хреновый из Грегори был бы агент под прикрытием — все чувства сразу на фейсе написаны да в глазах плещутся. Вот и Лёнька всё понял, у него вообще получалось понимать Грегори с полувзгляда, подобрался, плотнее стиснул губы, задышал так часто, что крылья носа затрепетали…       В их идиллию с гляделками вторгся звук рычащих на низких оборотах двигателей. Лёня нахмурился, смотря поверх плеча Грегори вдаль. Тот тоже обернулся: вдоль пруда ехали две незнакомые тачки.       — Принесла нелёгкая, — зло процедил Лёня и сплюнул себе под ноги.       Кортеж из старого мерса благородного цвета сафари с густо изъеденными ржавчиной крыльями и вишнёвой девяносто девятой с задранным задом выстроился перед Лёниным домом. Из машин одновременно вышли на улицу четыре мужика, по двое из каждого автомобиля, будто специально отрабатывали синхронное появление. Двое из «вишенки», парни помоложе, видимо, были группой поддержки, так и остались вытирать своими задницами капот машины. Пара из мерса выглядела старше Лёни, который вышел встречать гостей «на улицу», по очереди пожав им руки.       — Чё-как, Палкин? — начал квадратный качок, и Грегори определил его как главного.       Главный был отталкивающе мерзотным во всём, начиная с чёлки-щёточки над выпуклым лбом, подытоживающей лысую голову, и рыхлых щёк, изъеденных оспинами, до гнусавого голоса и пальцев-сосисок, которыми тот теребил массивный витой браслет из жёлтого металла на запястье.       — Да пока не кашляю, — ответил Лёня. — Какими судьбами в наш колхоз?       — Да так… Справки наводим… Ты, кстати, не знаешь, есть кто в Кочках из столицы?       — Ну он, — не долго думая, Лёня кивнул в сторону Грегори головой.       Четыре пары глаз уставились на него, будто до этого Грегори тут не стоял.       — Из Москвы? — зачем-то переспросил главный, окидывая его с ног до головы цепким взглядом.       — Ну. — Грегори решил быть немногословным. Не до конца была понятна разыгрываемая Лёней партия, в любом случае ему виднее.       Видимо, старые треники, растянутая футболка и неаккуратно собранные в пук волосы помогли Грегори пройти фейсконтроль на «своего пацана» — главный протянул ему руку для приветствия:       — А, точно. Видел тебя в клубе с Лёнькой. — И тут же потерял интерес.       — Так в чём вопрос? — Лёня казался абсолютно искренним в своём любопытстве.       — Да говорят, петушок объявился, светанул в Прилуках своей радужной жопенью… — в разговор вступил молчавший до этого длинный, чьи всклокоченные бледно-рыжие волосы торчали, будто никогда не видели расчёски. — Якобы у вас, в Кочках, тёрся…       — Кто-то из присутствующих здесь подходит под «радужную жопень»? Или ты что-то предъявить хочешь? — зыркнул на него Лёня.       — Нет, всего лишь делюсь инфой и констатирую факт, — рыжий сник перед Лёнькиным напором.       — Констатируй свой факт дома, под одеялкой, чтоб не напугать кого ненароком.       Грегори был готов к тому, что после такой фразы, на серьёзных щах сказанной Лёней, начнётся махач, но, к удивлению, деревенская братва разразилась нестройным, но уверенным ржачем, развивая тему и продолжая глумиться над рыжим. Подстеби ближнего своего, и будет тебе радость. Сошлись на том, что нужно выпить за встречу и за знакомство, причём их с Лёней спрашивали мало, выделив на сборы десять минут. Расселись по машинам: Лёня с главным поехали в мерсе, а Грегори досталась поездка в «вишенке» под оглушающее дребезжание басов акустики.       Пить сели в каком-то шатре, установленном на улице прямо возле продуктового магазина в Прилуках. Липкий пластмассовый стол был заставлен разномастными бутылками, пластиковыми стаканами и снеками на закусь. Грегори хоть и пил водку местного разлива, но оставался относительно трезвым, будто из-за стресса и напряжения алкоголь его не брал. Чего нельзя было сказать о Лёне, который после пары стопок заалел пьяным румянцем и активно кунял головой. Грегори пытался поддерживать видимость беседы, но бо́льшая часть сказанного местными братками от него напрочь ускользала. Зато глаз без всяких помех улавливал, насколько Лёня в этой компании другой. Шмотки такие же, причёска, говор этот… Но совершенно отсутствовало тупое выражение в глазах, пусть сейчас и пьяных, наоборот — неуёмная тяга к жизни и понимание её смысла во всём, даже мелочах.       — Бля-я-я, ну куда вы? — затянул рыжий, когда они с Лёней засобирались домой. Видимо, под действием алкашки он уже забыл все обиды и воспылал к Лёне приступом вселенского «Ты меня уважаешь?»       Покинуть сей праздник на середине им разрешили только из-за того, что надо было возвращаться в Кочки пешком и Лёне вообще-то с утра ещё на работу.       — Меня Захарыч казнит, если я хоть на минуту опоздаю на смену, — выдал Лёня самый веский аргумент, и они с Грегори наконец отчалили.       Дорога была знакомой, шагалось, несмотря на состояние, ровно и быстро, хотя и в тишине. Лёнька пьяно сопел, делая вид, что «трезв как стекло», и отметая все попытки Грегори оказать какую-либо помощь в виде объятий.       — Тебе лишь бы позажиматься, — издевался бесячий Лёнька, намекая, что разгадал его коварный план.       — Ты имеешь что-то против? — облизнув вмиг пересохшие губы, спросил Грегори. — Я б зажал…       — С хера ли ты такой дерзкий?       Лёня остановился так внезапно, что Грегори, прошедшему по инерции ещё несколько шагов, пришлось возвращаться назад. Встал напротив него, засунув, как и Лёня, руки в карманы:       — Ещё скажи, что не нравится…       Грегори нарывался. Планомерно и методично выводил Лёню на слабо. Ему ещё не сказал, но ведь сам-то уже определил, что сегодняшняя ночь для них… Нет, не последняя. Крайняя — как принято говорить в этих местах. Расчёт был верным: Лёня, качнувшись вперёд, рванул Грегори на себя и поцеловал. Это больше походило на битву, чем на изысканную ласку, показывало степень отчаяния обоих. Оторвавшись наконец от искусанных губ Грегори, Лёня дёрнул с силой ворот его футболки и больно впился в кожу под ключицей засосом. Но вместо того, чтобы оттолкнуть, Грегори изо всех сил прижал стриженую голову к себе.       Лёня, будто опомнившись, отпрянул, стыдливо отводя глаза. Грегори снова притянул его к себе, взял лицо в ладони и сказал:       — Лёнь, поехали в Москву.       Тот какое-то время молчал, лишь заторможенно водил зрачками, так и не решив, на какой черте лица Грегори стоит сфокусироваться. Снова отступил, высвобождаясь из его рук:       — Я в примаки* ни к кому не набиваюсь…       — Бля-я-я, ну какие примаки? — Грегори готов был взвыть от разочарования, хотя по факту бесячий Лёнька мог тупить под действием спиртного. — Вот давай ты сейчас не будешь включать гордость, а просто послушаешь. Уезжай не по моей просьбе или ради меня. Уезжай ради себя… Ты же загнёшься тут один!       — На жалость к бедненькому деревенскому хлопцу пробило? — не унимался Лёня.       — А тебе нужна моя жалость? — Грегори решил бороться с Лёней его же методом. — Чего ты вообще хочешь от своей жизни, Леонид Палкин? Бухать с пацанчиками в шатрах и тупо дрочить в одиночестве в своей хате? Прятаться до конца жизни за маской волка-одиночки? Давай, подумай…       — Не хуй меня учить, и без тебя учёный, — зло огрызнулся Лёня и зашагал дальше по дороге.       — Если учёный, должен понимать разницу между жалостью и поддержкой, — почти кричал ему в спину Грегори. — Я за тебя в Москве делать ничего не собираюсь. Мне самому кто б помог… Но вместе же лучше…       Они переругивались всю дорогу до Кочек. Грегори от несусветной тупости и непробиваемости деревенского телка уже психовал в открытую и готов был сорваться до мордобоя, а потом до него дошло. Уцепил Лёньку за рукав толстовки покрепче, чтобы не вырвался, и поволок к той самой черёмухе, что росла около колодца. Затянул дальше от света уличного фонаря, обнял всё ещё сопротивляющегося Лёньку так сильно, что мышцы рук заныли.       — Спецом на ссору выводишь? — Грегори почти шипел Лёне куда-то в висок, пытаясь удержать пьяное, но упорно продолжающее трепыхаться тело. — Думаешь, так легче отпустить? А вот хуй тебе! Помнить будешь. Всё. Особенно это.       Он вывернул голову, едва ощутимо провёл языком по сжатому в линию рту от угла до угла раз, другой, обхватил губами, посасывая. Грегори терпеливо ждал, пока Лёня немного расслабится, чтобы они оба могли нырнуть в этот «крайний» поцелуй с головой. Оттаял, разжал зубы, примирительно лизнул в ответ… Губы горели, содранные в хлам о щетину, щёки сводило, челюсть ныла, в голове звенело от нехватки кислорода, но Грегори чувствовал, что никто из них не пытается разорвать поцелуй первым, стараясь продлить его как можно дольше, до утра, навсегда…       Грегори отстранился наконец и, дыша с надрывом, прохрипел из последних сил:       — Люблю… — чтобы уже в следующую секунду оттолкнуть бесячего Лёньку от себя и, быстро развернувшись, уйти к бабулиному дому. У него даже получилось ни разу не обернуться…       Они с Заком уезжали рано утром, выждав положенные десять минут после того, как Лёнькина «Приора» обогнула пруд. Над Кочками остатками дымки висел лёгкий туман. Насколько хватало глаз, вокруг тянулась зелень, выдавившая своей мощью остатки цветочно-белого. Солнце висело ещё низко, но уже вовсю ярко било по глазам, заставляя щуриться. Грегори откинулся на подголовник и нацепил пилоты. Внутри него не было пустоты — там было бескрайнее синее небо. Чистый лист…

***

      Грегори окинул придирчивым взглядом своё отражение в напольном зеркале, покрутился туда-сюда, оценивая прикид со всех ракурсов. Тёмно-синий костюм и белая рубашка отлично подчёркивали все достоинства его фигуры и оттеняли поблекший загар. И почему он раньше не ходил в строгой классике? А, точно — школьная форма на долгие годы отбила охоту смотреть на костюмы. Дёргано поправил остатки кудрей в андеркате и, хмурясь, посмотрел на часы:       — Зак, я сорок минут назад позвонил тебе и предупредил, что выезжаю с работы! Можно быстрее собираться?!       — Прекращай гундеть как старый дед. — Зак не спеша выплыл из двери своей спальни. Он тоже был в костюме, только от Gucci, с крупным цветочным принтом и брюками-клёш.       — Блядь, а можно было надеть что-нибудь попроще?! — возмутился Грегори, недовольно скривив губы.       — Твоей унылой классики хватит не то что на двоих, на взвод.       — О, ты знаешь такое понятие, как взвод?       Зак закатил глаза и менторским тоном стал цитировать:       — Взвод — это воинское подразделение, входит в состав роты. В зависимости от типа, численность личного состава может варьироваться от девяти…       — Связистов бери, — ухмыльнувшись, перебил Грегори, — их четырнадцать: тебе как раз хватит…       — Твоё чувство юмора, как и твой стиль, умирают, медленно и печально…       — Угадай, кто сейчас умрёт радостно и быстро, если мы не выйдем из дому в течение минуты?       — О чём я и говорю…       Его бесили красные светофоры, все песни на любой радиостанции, что нет свободных парковочных мест и что из-за этого пришлось нарезать лишний круг по кварталу. В конечном итоге Грегори сорвался на Зака, который опять «неудачно» пошутил…       — Скорее бы он уже приехал, и ты, надеюсь, успокоишься, — сокрушённо покачал головой эльф.       Их с Заком пара смотрелась на перроне максимально инородно. Эльф раздаривал очарование всем, кто обращал на них внимание, в то время как сам Грегори не отрываясь смотрел вдаль, откуда должен был вот-вот показаться тепловоз. У него от напряжения взмокли ладони и подмышки, а состав тянулся по путям нарочно медленно, наматывая оставшиеся «живые» нервы Грегори на свои колёса.       Лёня появился в тамбуре вагона чуть ли не последним, застопорился, помогая какой-то тётке вытащить на перрон бессчётное количество чемоданов, а та ещё и командовала деревенским телком как собственным денщиком. Проводил ушлую попутчицу взглядом, поправил лямку большой спортивной сумки на плече и только после этого удостоил парочку встречающих своим вниманием:       — Чё-как, пацаны?       — Бля-я-я, Палкин, — процедил Грегори, обнимая его до хруста в рёбрах. От злости долгого ожидания не сдержался, прикусил Лёнькину мочку уха, — как же ты меня бесишь…