Покой

У Хаоса бережные руки, хоть и такие огромные. Они прохладные, чуть холоднее, чем его, Загрея, пылающая кожа, и на их белой поверхности Загрей оставляет разводы своей красной-красной крови. Дышится ему с трудом, и в глазах одна сплошная муть, он хватается бестолково за палец Хаоса, булькая кровью в горле, давится и стонет. Как хорошо, что в этот раз с собой он прихватил артефакт Хаоса, и врата в эту обитель не причинили ему лишней боли. Сломано, кажется, все, что только может быть сломано, и болят даже волосы, слипшиеся от крови. А Хаос так бережны, кажется, никто никогда так себя с Загреем не вел, даже Танатос, которого он только и делает, что заваливает подарками, на которые воплощения смерти все глядит свысока. Странно так, что Хаос эти же подарки принимают с небывалой благосклонностью. Хотя что им до бутылок с нектаром? Что им до амброзии? Разве может им быть дело до материального мира и всех его проявлений? — Будь спокоен, дитя, — говорят Хаос, голос их звенит в изломанных костях, и в этом есть нечто успокаивающее. Если Загрей умрет здесь от ран, заберет ли Стикс его и отсюда? — Смерть для тебя ничего не значит, и все же отчего-то мне печально видеть твои страдания, — продолжают они. Загрей прижимается щекой к твердой груди, на ощупь она, как кость, приятно шершавая и бархатистая под прикосновением. Наверное, ему нужно сказать что-то, но слова не идут, и мысли слишком путаются, а Хаос ничего и не требуют: — Ты можешь наслаждаться покоем этой обители столько, сколько хочешь. Загрею нельзя прохлаждаться слишком долго, и времени спать у него нет, и самым верным было бы добить себя, чтобы по реке вернуться домой и начать все сначала… И все же отчего-то он медлит. Отчего-то ему хочется побыть здесь, чувствуя, как первородная тьма, безопасная, мягкая, бережная, обволакивает его.