Равнодушие

Мир катится в жопу, мыслей никаких, никаких стремлений. Голое желание убить боль и навязчивые мысли. Чëрное как смородина утро, отвратительного вида дома, ряды серых, облезлых коробок, выстроенных в ряд, будто соты для пчёл. Босыми ногами на бетонном полу балкона стоя и перекачиваясь с носка на пятку, от чего камушки мелкие хрустят под весом хозяина этой коробченки. Он в улыбке растягивает губы розовые, зубы оголяет белые и смеётся истерично. Выродок без рода и племени, забитый, загнанный как паршивая псина, он стоит на разбитом балконе девятиэтажки. Где-то в комнате спит очередная доступная мышь, которой не хватило ума понять до произошедшего, что она - не больше, чем предмет желания. Никаких чувств, он даже лица её не запомнит. Наверное. Окурок тушится об стену, искрит как маленький салют и летит на пол, а его хозяин на пятках разворачивается и в комнату входит, бросая быстрый взгляд на светлые волосы, разбросанные по черной наволочке, аккуратную грудь удивительно бледную на фоне темной постели. Что-то не так. Без косметики она красивее, чем казалась вчера, рука сама тянется к щеке розовой и мягкой, как у ребёнка. Упав под самый бок к этому нежному созданию, остаётся только в потолок смотреть и ждать, пока та не откроет глаза серые, не потянется и не проведёт кончиками пальцев по переносице мужской. Не хочется просить её уйти. Тело девочки, что жаждало пробовать, сейчас кажется самым чистейшим в этой бесконечной грязи и мусоре, а розовая кожа так очаровательно смотрится на чёрной и мягкой постели. Но он понимает, что рано или поздно от этого необходимо избавиться, ещё несколько месяцев он на это решается, но после не может даже рта открыть, живет так год, а там уже она сама всё понимает, вещи пакует в красный чемодан, который, возможно, даже больше, чем она сама. Китову смешно с этого, он руками сильными обнимает ноги чужие, принимая что того ощущения чистоты и спокойствия нет и больше не будет. Он изуродовал душу молодую, чистую, ничем до этого не тронутую. Она сильно младше, настолько, что это обществом может порицаться, но она умнее, любила за двоих и сама всё понимала, но шла на поводу, потому что удобно было. Он научил её курить, пристрастил к алкоголю и отвратительному сексу, пытался сломать, но она лишь делала вид, что слушает его, а после делала как знает сама. Схоронившись ночами под одеялом, мягким как первый снег его прикосновения, мысли и слова были другими, нежнее, слаще, такие моменты им казались намного интимнее, чем секс, любая прелюдия, и это было куда важнее пустого «я люблю тебя», что они вечно слышали в чужих отношениях. Но все само собой развалилось как только она начала взрослеть. ****** Дурачок, он всегда видит только то, что хочет, ему удобно быть жертвой, удобно считать, что его бросили и оскорбили, когда сам ведёт себя как будто ему должны. Улыбка глупая с лица разбитого не слезает, друзья давят какие-то нелепые слова поддержки, а он только губы сухие облизывает, смеётся и вина себе доливает, перелив через край, оно на ковер светлый и пушистый капает, на белые носки и брюки, но хозяину дома плевать, он сидит посреди заставленной всяким барахлом комнаты, в окружении как оказалось чужих ему людей, что мнят себя его родными. Шепелявое радио снова брызжет грязью новостей о политических блядях и мертвых детях, в комнате молчание, щёлкают только зажигалки в не определенной последовательности. Все они ему чужие, иуды, которые разорвут его как бешеные псы, как только он оступится. Его съедает паранойя. Холодный взгляд исподлобья, кто-то смеётся, говоря о своем, кто-то в телефон смотрит, и мужчина руками по коленкам хлопает. — Нам всем завтра на работу, будем закругляться. — На возмущения чужие он только глаза закатывает и встает, скрипя коленями. — Съебывайте. Как только квартиру оставляет последний человек, становится так сладостно и хорошо, новости вместе с глупым радио затихают, а вместо них раздаются стихи русских классиков в перемешку с подъездным рэпом. Так хочется телефон в руки взять, позвонить, сказать ту пустую фразу, которую он так из себя и не смог выдавить, но она счастлива и без него. Гордость не позволяет просить прощения, но самолюбие воет раненым зверем от того, что она может быть с кем-то кроме него. Всё тот же балкон, тот же уродливый пейзаж, розовое небо и бутылка дешёвого вина, и смех истеричный, что эхом отдается в глубине двора. Дурачок, что не смог приласкать, дать понять, что нуждается и остался один на один со своей больной головой.