Равнодушие

Ноги в белоснежных кроссовках перескакивают лужи, в которых отражается голубое весеннее небо. В руках ромашки, перевязанные резиночкой для денег потому, что половина букета была успешно растеряна без этого. На пальцах узловатых маленькие ранки, оставленные листочками зелёными и прочими колючими растениями, а чёрный свитшот весь в пыльце, но сейчас это не имеет никакого значения. Он бежит резво, с трудом вспоминая где же ему поворачивать. Район дорогой, роскошный и вылизанный, будто рожи депутатских детишек, что таскают сюда своих девок. Вишневский здесь чужой даже со своей нежной мордашкой и слегка манерным поведением, он слишком грубый для них. Его одели в бренды, отмыли, в порядок привели, но он как был утырком диким, так и остался, и его в целом устраивает его быт в хрущёвке, он слепо любит свою жизнь уже скорее по привычке, а когда кричит под балконом имя такое родное в элитном жилом комплексе, люди на него как на умалишённого смотрят, а он ждёт преданно, и только увидев кудрявую головёшку где-то на шестом этаже, он скалится и ладонью большой машет. Перед дверью тяжёлой с ноги на ногу скачет и по бритой голове всё руками проводит, будто уложить пытается. Сейчас его снова отчитают за отсутствие курток, поэтому сразу, как дверь открывается и из неё показывается тот, кого он так ждал, букет сразу в руки впихивается. — Это тебе. Я скучал, не ругай. — Вишневский смеётся тихо над чужим хмурым лицом, по кудрям гадит ласково. Ладони осторожно на щёки смуглые ложатся, и кончики носов соприкасаются совсем нежно, а кудрявый отмахивается, и в губы родные клюет в знак благодарности. Вишневский, если бы мог, никогда бы его не отпускал и продолжал бы и дальше так сжимать руками крепкими и целовать макушку с кудрями крупными, даже если Славик будет возмущаться по поводу укладки. Блондина всяко трясти начинает, когда он видит своё золотце, даже с утра отёкшего, сонного и с гнездом на голове. В телефоне стареньком сотни фотографий Славы, что вообще понятия не имеет, когда его фотографируют, а Мирон так за них держится, ведь встречи редкие, а о совместных ночах чаще всего и речи быть не может, ведь Мирону на смену, а Третьяков всегда чем-то да занят. Солнышко яркое в волосах чёрных переливается мягко, а на плечах узких старая олимпийка отца Мирона, которую тот спёр, когда переезжал и носил без остановки до того, как её не выцепили со словами «стилёво!», а отказать уже нет никаких шансов, потому что он выглядит так клёво и будто совсем свой. На улице тепло, но ветер под худи чёрное пробирается, носки короткие скомкались где-то в носке не таких уже и белых кроссовок. Глаза зелёные по земле под ногами бегают лихорадочно, пытаясь зацепиться хоть за что-то, ведь в голове бардак, а в руках цепочка золотая без коробочки, просто цепочка, на которую Вишневский долго копил. Стыдно дарить такое кому-то вроде Третьякова, ведь тот заслуживает все миллионы мира, в глазах Вишневского он идеален: самый родной и самый красивый, но страх, что это невзаимно сковывает в действиях и не даёт думать. А Третьяков любит также, но не хочет быть уязвимым в глазах этого ребенка, так что только ночами, когда блондин лицом в подушку сопит, позволяет себе пальцами узловатыми провести по щеке, шее бледной в веснушках едва заметных и остановиться на белой ниточке крестика. Вишневский всё-таки с лавки встаёт и дверь парадную своим ключом открывает, тревога не даёт ему даже кнопку лифта нажать, он решается долго, по сторонам мечется и хочет домой пойти, чтобы купить попозже что-то лучше, но по итогу всё же лифт открывается перед ним и он туда заходит, словно там, наверху, его ждёт не любимый человек, а палач. Слава встречает его радостно, ведь он успел принять. Мирон бы разозлился, не будь он сейчас так встревожен. Пальцами тонкими из кармана вещичку выцепив, он Славе в руки её пихает, а сам отводит глаза. Ожидание будто вечное, он зубы сжимает нервно, пока Третьяков его за шею не обнимает ласково, будто мать ребенка, а после в лоб целует. — Моя ты пчёлка… Это же так дорого. Спасибо, Ляль. — Слава прекрасно понимает, что Мирон вместо учёбы впахивает на двух работах, старается, пытается угодить и расположить. На прошлый день рождения притащил Славе парфюм Ив Сен Лоран, но выглядел, хуже побитой собаки. Третьяков подарки любит, но когда видит своего мелкого таким, чувствует постоянную вину. Поговорить не хватает смелости, а продолжать молчать — это убивать друг друга. Найдя друг друга среди таких же душевных калек, они пытаются сложить свои травмы и боли вместе, чтобы хотя бы не давить на больное, но рождают только новые страхи.