Не смотри вниз

За последние три недели это становится их новой своеобразной традицией. Малфой по-прежнему приходит в пятницу вечером после занятий, но теперь каждый раз — с того разговора о лиме — остается до утра. Стоят теплые ясные дни только набирающего обороты лета, неизменно переходящие в сырые сумерки и дальше угасающие в прохладные ночи. Они коротают вечерние часы, сидя на веранде, а потом перебираются в гостиную. Подолгу молчат, наблюдают за тем, как постепенно прогорают дрова в камине. Слушают, как те неравномерно потрескивают, выплевывая вверх снопы искр. На прошлых выходных Гермиона отрубилась прямо там, на ковре, а проснулась ближе к полудню, когда Малфой давно ушел. Окна были открыты, впуская в дом свежий воздух и солнечный свет, а сама она укрыта тяжелым одеялом, которое до этого лежало свернутым на диване, где она обычно спала. То, что он укрыл ее, уходя, еще несколько дней не идет из головы, как и дурацкая улыбка с губ каждый раз, когда Гермиона вспоминает об этом. После того случая у нее почему-то входит в привычку спать около камина. Их ночные пятничные посиделки чем-то напоминают Гермионе школьные вечера, проведенные с Малфоем в кабинете старост — будто целую вечность назад. Формально еще тогда ничто не принуждало их терпеть общество друг друга долгие часы напролет, но оба, не сговариваясь, выбирали снова и снова подниматься на третий этаж вместо своих гостиных. Глядя на нахмуренные брови и напряженно-мрачное выражение, которое принимает его лицо, когда Малфой собирается уходить, она невольно задумывается о том, каково ему. Каково видеть, как дом, где ты вырос, где бегал ребенком, где сказал свои первые слова — превращается в рассадник тьмы и жестокости. Каждый раз, поймав себя на подобных мыслях, Гермиона ругает себя, вспоминая, что ей нельзя ему сочувствовать. Это опасно. Опасно, ведь вслед за сочувствием тут же подтягивается ворох других неправильных эмоций, переполняющих ее до ломоты в груди, до судорожных всхлипов, рвущихся наружу — неподдающимся контролю проявлением всего, что она запрещает себе чувствовать к Драко-черт-его-побери-Малфою. И все же Гермиона всегда хорошо понимала, что отрицать очевидное глупо. Например, что она, как минимум, переживает за него. Беспокойство растет с каждым его уходом, пуская корни в ее душе, будто опухоль, давшая метастазы. После долгой и ожесточенной, но совершенно безуспешной борьбы с собой ей не остается ничего, кроме как принять его как данность — такую же, как вечную тревогу за безопасность мальчишек. Интересно, думает Гермиона время от времени, отрываясь от учебников, с которыми почти разделалась, вспоминают ли друзья о ней? Злятся ли? Скучают? Не скатились ли по учебе, особенно Рон — списывать-то теперь не у кого, не у Лаванды же, в самом деле. Успеют ли они уйти, когда начнется нападение на замок? Смогут постоять за себя? Среагируют ли мракоборцы вовремя, чтобы отразить атаку? Думать о налете Пожирателей на Хогвартс по-прежнему страшно, но неизвестность и собственное бессилие больше не сводят с ума. Недели, проведенные здесь, и ужас, который пришлось пережить, прикоснувшись к камню, послужили горьким, но действенным лекарством от нездорового стремления все контролировать. Грубым напоминанием, что это невозможно. Ужасы войны, победа Волдеморта, зверства Пожирателей перестали быть чем-то отдаленным и гипотетическим. Ненадолго они стали ее реальностью, тем, что пришлось наблюдать собственными глазами и ощутить на своей шкуре. Но теперь, вернувшись туда, где они еще не произошли, Гермиона больше не впадает в панику от вполне определенной вероятности, что все это действительно случится. На смену страху приходит угрюмая, ожесточенная решимость — сделать все возможное, чтобы предотвратить такой исход войны. Что-то загрубело внутри, перестало болеть и настороженно замерло, будто хищное животное перед прыжком на охотника. Животное, которое знает: даже если прыжок станет последним — бояться больше нет смысла. Гермиона уже какое-то время чувствует себя так, словно оставила позади какой-то невидимый рубеж переживаний. Тот, что указывает на критическую отметку, за которой их значения могут колебаться в пределах бесконечности, но приборы перегорели от напряжения и теперь непригодны для показаний. От по-прежнему невеселых мыслей она отвлекается, как может — уборкой, занятиями и чтением. Иногда сном, попросив Кену принести ей особенно сильный настой из трав, помогающий сразу отключиться и чувствовать себя отдохнувшей на следующий день — особенно если засиживается с книгой до рассвета. Литература, которую принес ей Малфой из Мэнора, оказывается по-настоящему полезной — очень быстро Гермионе становится понятно, почему слизеринец язвил о том, что школьная библиотека никуда не годится. Стопка, его стараниями изрядно выросшая за эти два с половиной месяца, оказывается просто кладезем информации по темной магии и не только. В ней собрано огромное количество защитных ритуалов, запрещенных приемов из колдомедицины — многие из них используют магию крови, — рецептов зелий и противоядий, в составе которых есть редкие или незаконные ингредиенты. Все это, знает Гермиона, может оказаться действительно полезным: именно таким арсеналом располагает враг. Она штудирует книги вдоль и поперек, посвящая этому практически все свое время. Но к возвращению слизеринца непременно возвращает их на место, кладет в точности, как было. Не хватало еще оказаться перед ним в долгу или снова выслушивать насмешки. Накануне той пятницы тоже, уже по обыкновению, Гермиона полуночничает за книгами — и ложится только под утро. Беспокойно ворочается несколько часов, прежде чем встать, так и не уснув, и снова заняться уборкой в доме. Это, разумеется, совершенно бесполезное времяпрепровождение. Кена прекрасно справлялась с поддержанием чистоты, но Гермионе так легче — когда есть, чем занять руки. Так что еще несколько недель назад она попросила эльфийку перестать убираться внизу и на веранде, чтобы иметь возможность вот так отвлекаться: помыть полы или окна, протереть пыль, достать из кладовки метлу и подмести веранду. Закончив, она принимает ванну и недолго медитирует, проходясь по окклюментным барьерам в своей голове. Потом садится за школьные задания, пока — ближе к обеду — не чувствует себя вымотанной настолько, что теперь наверняка сможет уснуть. Чем ближе конец учебного года, тем сильнее змеиный клубок тревоги сворачивается внутри. Так что Гермиона снова просит домовика заварить ей снадобье, избавляющее от кошмаров. Возможно, именно поэтому на сей раз она спит так долго — и даже не просыпается, когда он приходит. Ее будят звуки урагана и пронизывающий сквозняк, тянущий по полу и ударивший входной дверью о косяк. Вздрогнув, девушка испуганно садится на ковре, завернувшись в одеяло и пытаясь проснуться. Из-за сбитого режима и слишком долгого дневного сна голова тяжелая, а в мыслях полная путаница. Какое-то время Гермиона ошалело хлопает глазами и пытается сообразить, сколько проспала. Запах дыма служит ответом на этот вопрос: раз Малфой здесь, уже вечер. За окном полная темень. Судя по звукам дождя, барабанящего по стеклу, и завываниям ветра, там настоящий апокалипсис. Такое ощущение, что погода пытается как можно скорее отыграться за все солнечные дни, стоявшие большую часть июня. Пригладив волосы, Гермиона обводит настороженным взглядом комнату и находит его на обычном месте — в кресле у окна, с дотлевающей сигаретой в пальцах и пепельницей, полной окурков. — Ты давно вернулся? — спрашивает, осипшим от долгого сна голосом. — Сколько… Вопрос умирает на губах недосказанным, стоит взгляду сфокусироваться на Малфое. Он, видимо, уже какое-то время наблюдает за ней, но дело не в этом. На нем сегодня не школьная форма, не что-то из его повседневной одежды, а мантия Пожирателя смерти. Та же, что была на Рождество. На подоконнике рядом лежит серебряная маска, на которой в тусклом желтом свете поблескивают капли воды, долетевшие из открытой створки окна или же еще не успевшие высохнуть с дороги. — …времени? — заставляет себя договорить Гермиона, сглатывая комок жути, вставший в горле. Годрик, неужели… все? Хочется истерически рассмеяться. Надо же, один вид Малфоя в форме Пожирателя смерти по-прежнему может выбить почву у нее из-под ног, вызвать панику, хотя буквально недавно Гермиона наивно думала, что успела выработать своего рода иммунитет на страх. Окончательно проснувшись, Гермиона нервным движением откидывает одеяло и пересекает гостиную. Опускается на край дивана напротив слизеринца и выжидательно смотрит на него, впиваясь ногтями в обивку мягкого сиденья. — До завтра еще пара часов, — пожимает плечами Драко, намеренно игнорируя невысказанный, но явно более насущный вопрос. Улыбается уголком губ и щурится, выискивая следы эмоций на бледном лице. На самом деле, он сидел там уже какое-то время, молча наблюдая за ее беспокойным сном: Кена даже успела нарисоваться в поле зрения и отчитаться о последних днях, которые предсказуемо не изобиловали событиями, а потом раствориться в полумраке гостиной так же незаметно, как и появилась. А он успел промотать в голове прошедшие месяцы, которые Грейнджер провела здесь. Еще тогда, в самом начале, он догадывался, что все это доконает ее. Изоляция. Бессилие. Сломают окончательно. Видит Салазар, он хотел этого меньше всего — вот только выбора не было. Девчонка была не в порядке еще осенью, но справлялась со своим состоянием как могла. Он довольно быстро это понял о ней: Грейнджер была чертовски хрупкой — не слабой, нет. Скорее, страшно уязвимой, выращенная в своем розовом благополучном мирке. Наивной, зацикленной на идеалах, которые радостно проповедовал Дамблдор — вот только на практике оказалось, что мир не вмещается в черно-белые рамки, на которых настаивал директор Хогвартса, еще сильнее подкрепляя давнюю вражду между их факультетами. Оглядываясь назад, он понимал, что ошибся: в Грейнджер, несомненно, все еще жил тот самый надлом. Но, как ни странно, все эти недели взаперти не добили ее, а наоборот, вернули силы бороться. И Драко даже рад этому. Когда холод в комнате стал достаточно ощутим, Грейнджер сначала смешно наморщила нос во сне, будто почувствовала его пристальное внимание. Через несколько мгновений поежилась и, распахнув темные глазищи, резко села в своем аляповатом коконе из одеял. Вперилась в Драко мутным ото сна и в то же время настороженным взглядом. Следовало признать, в его облике было много чего настораживающего — после сегодняшнего нападения он не удосужился зайти к себе переодеться: возвращаться в Мэнор на пирушку, которую там наверняка устроили после рейда, хотелось меньше всего. Черт, это даже смешно. То, что его так задевает страх в ее глазах. Грейнджер давно знала наверняка, кто он. Убедилась на собственной шкуре, можно сказать. Так что смотри, Грейнджер, смотри. Привыкай. Может, хоть тебе удастся, раз я сам так и не смог, думает он с горечью. И Гермиона смотрела — повиновалась его немому приказу, будто слышала. Дрожа от холодного грозового ветра, задувающего в открытую дверь, выныривала из своего тупого, обессиленного оцепенения. Выглядел он так, словно угодил сюда прямо с места боевых действий: мятая, явно рейдовая мантия, прожженные в нескольких местах перчатки, непривычно растрепанные волосы и глубокие темные круги под болезненно-лихорадочно блестящими глазами. А еще запах — его отчетливо доносил сквозняк — пыли, табака, паленой кожи и крови, хотя, возможно, последнее ей только мерещилось. Гермиона чуть не засмеялась в голос: молодой лорд Малфой, холеный красавчик и, согласно статье из последнего «Пророка», один из самых завидных женихов Хогвартса, сегодня пах так, что хотелось блевать. Наконец-то он пах отрезвляюще. — Он взял школу? — спрашивает, отойдя от шока и решившись нарушить молчание. — Волдеморт. Малфой вздрагивает на последнем слове и смотрит с неожиданной яростью. — Ты ебанулась, Грейнджер? Произносить это имя? Особенно рядом с меткой? — на ее полный непонимания взгляд поясняет, агрессивно мотнув головой: — Не будь здесь родовой защиты, Лорд бы нагрянул лично. Прямо сейчас. Именно так работает магия призыва. Решила все похерить и меня с собой прихватить? Облизав губы, Гермиона качает головой. Она совсем забыла. В школе, где стоит столько охранных чар, они с мальчишками привыкли называть Реддла по имени, не таясь. А сейчас, переполошившись из-за ребят, она совсем забыла, насколько это может быть опасно. Но если Малфой ждет извинений, то может идти к дьяволу, думает рассерженно, поднимая на него возмущенный взгляд: — Годрик, просто ответь на вопрос, — настаивает она сердито, буквально умирая от беспокойства. — Не будь ублюдком. — Стоит твой Хогвартс, Принцесса. Пока. — Это вызывает у нее облегченный вздох, а Драко поясняет: — Я не из школы. Сегодня пришлось сначала переместиться в Лондон. — Зачем? — спрашивает Гермиона рефлекторно, не особо надеясь на ответ. Учитывая его внешний вид, вряд ли Малфой наведывался в столицу по семейным делам. — Еще один мост взорвали. В этот раз все серьезнее: час пик, много жертв, пленных, свидетелей, — перечисляет Драко, не глядя на нее. — Увидишь в завтрашней газете. Лорд настоял, чтобы они тоже участвовали сегодня. И он, и Тео. Самые молодые в рядах Пожирателей. Чтобы наблюдали, а потом помогали отбиваться от авроров во время отступления — набирались опыта, так сказать. Теперь Нотт знает про шкаф, но, учитывая, что скоро все случится, похеру. У него тоже была своя роль на следующую субботу, знал Драко, но не вдавался в подробности — своих проблем хватало. Он мог бы сказать Грейнджер, что ему жаль. Что случившееся сегодня в Лондоне чудовищно и жестоко, что он не хотел быть частью этого. Мог бы сказать, что день, которого она так отчаянно боится, уже выбран — и он через неделю. Но Драко молчит и как обычно курит, всматриваясь в ее полное ужаса и осуждения лицо, пока Грейнджер в красках представляет себе произошедшее. Умывается презрением, которое медленно проступает со дна коньячных радужек, зная, что оно заслуженно — и от этого становится немного легче. Будто, смотря на него с такой вот ненавистью, Грейнджер отпускает ему грехи. — Хочешь, чтобы я умер, Принцесса? — спрашивает негромко, затягиваясь. — Еще немного, и ты сможешь это устроить, — выдыхает дым ей в лицо. — Я как-то это не предусмотрел, когда обещал отпустить тебя, верно? Но я буду даже немного разочарован, если не подумала и ты, главная умница Хогвартса. Это спонтанная мысль, которая так же спонтанно оформляется в слова, и только озвучив их, он вдруг осознает, что проблема реальна. Что это его проеб — задуматься о таком варианте только сейчас. Кошачьи глаза Грейнджер сужаются. Узнаванием. Гневом. Подтверждением его догадки. Ну разумеется, мысленно усмехается он. Игнорируя еле заметный укол горечи, который следует за этим. Она, в отличии от него, подумала об этом — и не раз. Возможно, даже рассматривала это как способ отомстить. — Тебе ведь достаточно все рассказать, да? — раскрывает карты, вытаскивая на свет тот самый злосчастный джокер, оказывается, уже давно припрятанный в ее рукаве. — Достаточно растрепать кому-нибудь, как только ты окажешься в Ордене, а дальше все будет быстро. Темный Лорд скор на расправу с предателями. Грейнджер напрягается всем телом и смотрит загнанно даже как-то. Черт, а ведь она так хорошо его выучила. Ей это ничего не стоит — понять, к чему он, собственно, ведет. — Ты говоришь бред, Малфой, — пытается возражать, отрицательно качая головой. — Ведь все и так узнают про шкаф, все будет кончено, — но ее нервозность очевидна для них обоих. Сука. — Моя милая грязнокровка, — обращение кажется чем-то чужеродным на языке — он давно не называл ее так, даже мысленно. — Только давай не будем притворяться, что я сейчас говорю о блядском шкафе. Салазар, как он зол. На нее — потому что вот это наигранное непонимание ощущается как предательство, хотя Грейнджер, если подумать, ничего ему не должна. Она никогда не скрывала, что играет белыми. На себя, за то, что дал обещание, которое, возможно, не сможет сдержать — а понял это только сейчас. Хочется, чтобы она почувствовала такое же смятение. Чтобы Грейнджер стало так же паршиво, как ему, потому что сам Драко давно не вывозит эту непонятную поебень, что связала их похуже дьявольских силков, а теперь топит, выкручивает руки, заставляет делать и чувствовать вещи, которые он никогда не собирался. — Нет, Малфой. Нет, — ее голос срывается на всхлипы, когда до Грейнджер окончательно доходит. Она подносит дрожащую руку ко рту, снова качая головой. — Ты ведь похитил меня. Заставил стереть память собственным родителям! Проблема в том, что ее лепет звучит как жалкие попытки переубедить себя, и оба это понимают. — О да, и отправить их прочь из страны. Туда, где безопасно. А потом запер тебя в фамильном доме и приказал домовику обеспечить всем необходимым, — раздраженно фыркнул Драко. — Напомни, что из этого соответствует идеалам Лорда о том, как нужно обращаться с маглами и грязнокровками? На последней фразе выражение ее лица снова становится жестким. Закрытым. А взгляд — еще более острым, испытующим и недоверчивым. Потому что, кажется, они наконец дошли до сути. Наконец достигли дна, куда летели уже давно, вниз, в темноте. Летели после того, как столкнули друг друга в пропасть — в Выручай-комнате, когда Грейнджер нашла шкаф. Или даже раньше, когда впервые протянула Драко руку, чтобы он доказал ей, что танец — это не смертельно, и только сейчас обнаружилось, что он ошибался. А может, еще в сентябре, в аптеке, где не должно было оказаться никого из них. Без разницы, когда именно все началось. Драко уже не знает, сможет ли вообще когда-нибудь отпустить ее. Вот что кроется за всеми его словами, и на этот раз Грейнджер, пожалуй, поняла его даже слишком хорошо. — Годрик, Драко, — шепчет она устало, смаргивая слезы и буравя его потемневшим, полным перепуганного понимания взглядом. — Ага, — соглашается он. Пожимает плечами, проникнутый странной безнадежностью момента. — Зачем ты только туда поперлась, Грейнджер. Она сидит напротив, заламывая пальцы, смотрит в пол и, кажется, снова плачет. — Не делай этого, — просит слабо, и внутри все дергается от того, как она это говорит — будто ни на секунду не верит, что он послушает ее, но все равно готова опуститься до мольбы. — Пожалуйста. Возьми с меня Непреложный обет, или еще что, я не знаю… только не надо. Нет. Не оставляй меня здесь. Будто ребенок, которого заставляют выпить Костерост, и тот изо всех сил сопротивляется, но в глубине души понимает, что это неотвратимо. Оба знают, что Непреложный обет не выход — никогда им не был. Пока существуют легилименция, сыворотка правды и другие способы получить информацию, гарантии, что никто не узнает, быть не может. Он может, конечно, поверить девчонке на слово, если та пообещает, что будет молчать, но будет идиотом похлеще Долгопупса, решившись на такую глупость. Вот только глядя на рыдающую Грейнджер, сидящую на диване напротив, Драко начинает всерьез полагать, что у него не так много вариантов. Что, возможно, он действительно просто идиот. — Мне нужно подумать, — признает, наконец. — И смыть с себя все это дерьмо, — дергает отворотом покрытой пылью от взрывов и разрушений мантии. — Потом поговорим. Встает, но, остановившись у выхода на задний двор — туда, где веранда с источником, — оборачивается. — Грейнджер, — просит мягче, так и не найдя в себе сил снова посмотреть на нее, — хватит реветь. Все вокруг и так вот-вот затопит. Снаружи по-прежнему свирепствует первая за это лето настоящая гроза.

***

Горячая вода приносит умиротворение. Ураган не стихает ни на минуту, выступая наглядным отражением того, что творится у Драко внутри. Дождь стоит стеной вокруг, косые капли залетают под крышу, заливая деревянный пол и попадая ему на лицо и шею. Ребенком он бывал здесь с Нарциссой несколько раз — и больше всего любил этот источник, именно в такую погоду, как сейчас. Кажется, он проводит в воде не меньше часа, пытаясь забыть, смыть с себя этот чертов день и весь прошедший год, отогнать от себя решение, которое все равно придется принять. Кена приходит оставить ему полотенца и забрать испорченные вещи, чтобы привести их в порядок. — Как она? — спрашивает он эльфийку негромко, хотя любые слова все равно съест шум дождя. — Ждет вас, — говорит домовик, подбирает его мантию с пола и исчезает, больше ничего не добавив. Возвращаясь в дом, он натыкается на ее враждебный взгляд, как на нож, который втыкают и проворачивают в застарелой ране. Грейнджер по-прежнему сидит на диване, вцепившись в свою чашку с такой силой, что кажется, сейчас запустит ее прямиком Драко в голову. Удержаться от мрачного смешка не получается: — Надеялась, я утонул, Грейнджер? — Это бы решило все проблемы, не так ли? — огрызается она. — Или у тебя имеется злодейский план и на такой случай? Малфой снисходительно ухмыляется, подходя ближе. Почти веселясь от ее плохо скрываемого возмущенного смущения: он вернулся в одном полотенце. Можно было обойтись и без этого, но хотелось хоть как-то разрядить обстановку, пусть даже и такой ребяческой выходкой. — Если я умру, Принцесса, — ласково-издевательским голосом напоминает он, привычно растягивая слова, — ты точно останешься здесь навсегда. Такие перепалки всегда были для них самой привычной стихией. Драко намеренно возвращает ее в зону комфорта, потому что так общаться с ней — Салазар, да даже думать в её присутствии — гораздо проще, чем вязнуть в недавней грозовой воронке эмоций. На это Грейнджер только презрительно фыркает, наконец, немного расслабившись: — Можно подумать, что-то изменится. Ты, как я понимаю, все равно не собираешься сдержать слово и отпустить меня, Малфой, — все же бросает на него испытующе-выжидательный взгляд из-под прикрытия длинных ресниц. Драко берет футболку из стопки чистых вещей, оставленной Кеной на кресле, и, натянув её, коротко возражает: — Я сдержу его. На самом деле, он понял это почти сразу. Что, несмотря на доводы здравого смысла, не сможет поступить иначе — поступить так с ней. Только не с ней. И понятие чести тут совершенно ни при чем. Грейнджер ошеломленно молчит, смотрит на него во все глаза, и Драко криво улыбается: — Неожиданно, да? Девчонка поджимает губы и качает головой, отказываясь вступать в новую полемику. Отпивает чай, прежде чем отставить чашку в сторону, и негромко обещает, глядя ему в глаза: — Я никому не скажу, Малфой. Выполни свое обещание — и я выполню свое, можешь быть уверен. — Святые гриффиндорцы, — комментирует он ее слова, не скрывая скепсиса, прежде чем упасть в кресло и потянуться за своей чашкой. Взмахом палочки заставляет дрова в камине заняться пламенем. — Посмотрим, Грейнджер. Возможно, твоя порядочность никому не понадобится, так что можешь пока расслабиться. Вспоминает, что у него, собственно, имеются проблемы посерьезнее выяснения отношений с подружкой Избранного. — В каком смысле? — уточняет она осторожно, перемещаясь поближе к огню. Устраивается на ковре, обняв колени, и этот ее жест кажется Драко таким привычным, что это даже уютно. Снова сидеть с ней вот так. Говорить о том, что происходит — по-настоящему, хоть с кем-то. Драко тяжело вздыхает, посылая к черту осторожность. Салазар, он так устал. Он не знает, как справиться с этим — никогда не знал. Проблема в том, что время почти пришло, а бежать по-прежнему некуда. — Он ждет, что я убью директора, — объясняет опустошенно. — Шкаф был лишь частью задания. Я думал, одно исключает другое, но все не так. На самом деле, даже не важно, что именно я делаю, как именно облажаюсь, — добавляет, впервые признаваясь даже себе в том, что было очевидно еще в сентябре. Никто не ждет от него успеха. Исход его задания давно спланирован — а сам Драко лишь пешка, которую решили разменять в большой игре. Фигурка на доске, которую давно списали со счетов, но она все еще пыжится пробиться в дамки. Все еще не понимает, что без толку, что солдаты никогда не выигрывают бой. Что выигрывает что-то только гроссмейстер. — Но зачем ему это? — удивленно спрашивает Грейнджер. Кажется, в ее голосе звучит искреннее беспокойство, вот только в грядущую субботу, знает он, оно ему никак не поможет. — В замке ведь будут другие Пожиратели, почему именно ты? Надо же, девчонка с ходу додумалась задать правильный вопрос, думает Драко мрачно. А у него на это ушел целый учебный год. Он действительно идиот, каких поискать. — Это все просто показательная порка, — признает он, отчетливо ощущая, как всепоглощающая обреченность разбуженным зверем ворочается и скребется внутри. — Не рассчитывает же он всерьез, что я убью того, кого он не смог. Что-то в его словах заставляет Грейнджер обернуться. Она смотрит на него молча, неестественно долго, каким-то измученным-прямо-как-у-него взглядом. — Ему и не надо на это рассчитывать, — говорит, будто через силу. Будто каждое слово причиняет ей боль, и она сама не понимает, почему они одно за другим слетают с губ: — Ведь Дамблдор умирает, Малфой.

***

Направленная на директора палочка ходит ходуном. Наблюдая за ней, Драко готов признать, что это позор. Такой сильный тремор. Ведь он давно знал, что окажется здесь. Он должен был быть к этому готов — но рука все равно трясется совершенно неконтролируемо. Даже если он скажет заклинание в этом состоянии, ничего не выйдет. Драко никогда не питал теплых чувств к директору Хогвартса, но, Салазар, он не мог заставить себя пожелать ему смерти. Дамблдор, разумеется, попробовал его переубедить. Даже предложил помощь, но этого недостаточно: Нарцисса сейчас с Волдемортом, и ее как раз некому защитить, кроме чертовой палочки, так жалко дрожащей в пальцах. Да и вообще, по мнению Драко, старик как-то немного запоздал с такими предложениями: у него был целый учебный год, когда теоретически еще можно было что-то сделать. Не доводить до такого. Ведь, если верить Грейнджер, директор еще зимой знал о метке, но ничего не сделал. Когда на башню поднимаются Пожиратели, Дамблдор, благо, оставляет никому не нужные увещевания, переключившись на новоприбывших. Но в целом, их более чем милая беседа, комментарии Сивого и подначивания Беллатрисы, ясное дело, никак не упрощают задачу Драко взять себя, блять, в руки. — Решайся, Драко, — говорит тетка, стоя за его спиной и опаляя тяжелым дыханием затылок. — Ну же, Драко! Давай! Все вокруг на мгновение замирает, схлопнувшись до кончика его волшебной палочки. Ощущение чем-то схоже с игрой в русскую рулетку: когда не знаешь, выстрелит или нет, но всегда есть маленький шанс, меняющий все. Пару лет назад они напились и зачем-то играли в эту хуйню с Блейзом — приняв старящие зелья, в каком-то подпольном баре в магловском Лондоне. Разумеется, пистолет был заколдован от выстрела, магл бандитского вида не знал об этом, а им просто хотелось повеселиться, больше ничего. Иронично, что Драко никогда всерьез не хотелось умереть — как и отобрать чью-то жизнь. И вот он здесь, вынужденный выбирать одно из двух. Почему-то даже в этот самый момент думающий о ней. О том, как девчонка смотрела бы на него сейчас — стоящего с протянутой палочкой, с застывшим на губах убивающим проклятием. Смотрела и осуждающе хмурилась. А потом взгляд опускается вниз, и он вдруг видит ее — не воображаемую, а вполне себе реальную. Грейнджер. Стоящую внизу, на платформе, как раз там, куда падает свет. Откуда лучше всего открывается обзор на происходящее. Он вздрагивает, но заставляет себя остаться в прежнем положении, не подавать вида. Если девчонку кто-то заметит, ей пиздец, поэтому даже вопросы в духе какого хера она здесь забыла, уходят на второй план. В конце концов, это же Грейнджер, так что ничего удивительного. Она всегда лезет куда не просят, умудряется оказаться там, где опасно, переняв эту манеру от своего ненаглядного дружка. Драко понятия не имеет, как Грейнджер выбралась, но это уже неважно. Ее взгляд пытается прожечь его насквозь, и в то же время именно он не дает упасть, не дает опустить палочку, которая все равно оказывается бесполезной. — Нет! — На башню неожиданно влетает Снейп, и настроение вокруг меняется, потому что все присутствующие отвлекаются на зельевара. Дают Драко дополнительное время. Отсрочку. Боковым зрением он оценивает обстановку, удостоверившись, что все внимание сейчас на крестном. Что Грейнджер, откуда бы она ни взялась здесь, в безопасности. — Северус, прошу тебя, — шелестит Дамблдор, и Драко снова вспоминаются ее слова. О том, что старик не жилец. Снейп наверняка в курсе, не может не быть. Он обещал Нарциссе его защитить, но так ничего и не сказал — потому что все это, по всей видимости, часть какой-то крупной многоходовки, хитрой схемы, придуманной самим Дамблдором — или Темным Лордом. Драко уже запутался, да и ему, по большому счету, плевать. Он слишком устал быть частью чужих сценариев. Из него вышел плохой сын, и, как оказалось, еще более хуевый солдат. Пес, которого посадили на цепь еще щенком, но где-то проебались с дрессировкой. Драко просто хочет свою жизнь назад. Хочет право выбора, которого у него никогда не было. Хочет защитить Нарциссу — но теперь не только ее. Хочет защитить девчонку, что стоит сейчас внизу и не сводит с него пристального взгляда. Драко сжимает в пальцах палочку, вспоминая одно из собраний в Мэноре, когда пленных пытали на глазах старшекурсников Слизерина. Магия, особенно такая сильная, питается эмоциями, и ему понадобится та, которую он испытал в тот вечер. Вспоминает, как они кричали, как хотелось сделать что угодно, чтобы это прекратить. Остановить агонию. На секунду прикрывает глаза, выдергивая то чувство из окклюментных погребов. Позволяя ему затопить себя, подобно морю. Да. Кажется, это подойдет. Все еще ощущает на себе взгляд Грейнджер, цепкий, внимательный, и чуть качает головой. Щадит ее, этим коротким движением показывает отвернуться. Не хочет, чтобы она видела, как он рвет чертов поводок. Как делает это ценой чужой жизни и, возможно, собственной души. Потому что какая-то часть его знает, что это разобьет Грейнджер сердце. Драко поднимает голову и делает маленький вдох, запрещая себе смотреть вниз. Ведь если он посмотрит, то заклинание точно не сработает. Слова даются на удивление легко. — Авада Кедавра.