Звезды и подсолнухи

Орден Феникса еще никогда не был в таком упадке — разве что в Первую магическую войну, почти перед самым ее концом, когда многие, до того свято верившие в победу, вдруг осознали, что обречены на поражение и переметнулись на сторону Темного лорда. Конечно, ряды бойцов стремительно редели и сейчас, но совсем по другим причинам. Кто-то оставлял Орден, прячась в лесах Британии, присоединяясь к другим беглым волшебникам. Кто-то выходил из строя, пролеживал матрасы в кабинетах дома Чеховых, стеная и жалуясь на судьбу. Кто-то был мертв и вечным сном спал глубоко под землей, похороненный наспех на пустыре, на краю поля или во дворе отчего дома. Воевать стало некому. Ближе к концу апреля облавы, диверсии и слежка за Пожирателями стали явлением совсем уж редким. Главы сопротивления будто затаились, и каждый раздумывал, к чему это затишье: готовятся ли они к новому, сильному броску или признают собственную беспомощность и слабость, но пока не могут вслух сказать, что Орден проиграл. Кингсли и Люпин слишком долго молчали. Людей чудовищно не хватало, и даже тех, кто готов был сражаться хоть до последней капли крови, начинала по чуть-чуть охватывать паника. Уверенность вселяли лишь волшебники из других стран, перебравшиеся за это короткое время в Англию. Бразильцы, во главе с Паулу Сантосом, осевшие сейчас во временном доме на краю Портсмута, навещаемые близнецами день через день для тренировок по английской боевой магии. Норвежцы и румыны, к сожалению, не сумевшие взять с собой ни одного из драконов, проживающие под протекцией Чарли в общем доме на севере Шефтсбери. Японцы, немцы, французы — наименее многочисленные из приехавших на подмогу народностей. Русские с Вилленом Подлунным во главе, уже вполне по-хозяйски расположившиеся в южном Лондоне, в коттедже «Золотой пик» на Стадли-роуд, готовые вступить в борьбу с силами зла в любой момент, но постоянно оттесняемые, оставляемые «на самый крайний случай», выступающие больше в роли подкрепления, чем в роли основных, постоянных бойцов. Все эти люди с готовностью ответили на призыв Ордена Феникса к войне, и теперь, ничего не понимая и ощущая собственную бесполезность, просиживали дни в укрытых магией домах, пытаясь как можно лучше подготовиться, на случай, если «тот самый день» настанет неприлично скоро. Помимо усиленной учебы и тренировок, каждый волшебный дом как мог привносил в свою жизнь радость и веселье. Норвежцы и румыны, буквально заставив Чарли пуститься в приключения вместе с ними, устроили длительный поход в местные горы. С палатками, купанием в быстрых холодных реках и рыбалкой. Бразильцы, облюбовав местный стадион, поделились на две команды и часто устраивали товарищеские футбольные матчи. Близнецы все пытались организовать им турнир по квиддичу, но ни приличных мётел, ни хорошо оборудованного поля для этого вида спорта в Портсмуте не нашлось. Русские же, как самые аристократично-знатные из приехавших в Англию иностранцев, пытались проводить светские приемы, которые обычно гудели на весь волшебный бомонд на родине. Пытались — ключевое слово, ведь все они жили в одном доме, и за эти долгие полтора года успели перезнакомиться, передружиться и так смертельно надоесть друг другу, что теперь такого уж сильного интереса ни в политическом, ни в социальном плане друг для друга не представляли. Даже романтические истории теперь вспыхивали в «Золотом пике» не так часто, да и яркими новые романы сложно было назвать. На таких приемах никто не кружил вальсов, не курил тяжелый табак, обсуждая ценные металлы, нефть и уголь, репрессии Распутиных и бунты против новой власти. Обычно, перемежая «Дурака», «Покер» и «Пьяницу» сплетнями и пересудами, привезенными посланцами из России, знатные слушали игру на пианино Саши Морозова, плавные переливы гитары Ильи Калинова или глубокое, томное пение Светы Городецкой. А иногда они выступали все вместе, принимая заявки от слушателей. Остальные, разместившись на удобных кожаных диванах, за столами, на пуфах у полных книгами стеллажей, полушепотом переговаривались, наблюдали друг за другом, прикрывали глаза, наслаждаясь музыкой. Прием, на который соизволила заявиться Мария, проходил точно так же. На этот раз на импровизированной сцене возвышался Морозов. Его пальцы ловко перескакивали по черно-белым клавишам, разливая по просторной гостиной «Ивана Грозного» Прокофьева. Вокруг младшего сына опального рода толпились девушки — Саша, утратив власть, все еще не утратил яркой, пышной красоты и удивительной харизмы. Стоило синим глазам сверкнуть в свете торшеров, темным русым кудрям откинуться со лба небрежным жестом, и девушки готовы были пищать от восторга. Поклонницы вились вокруг него, словно мотыльки около огня. На диванах, развлекая себя чтением книг, разместились почти все мужчины русского дома. Чуть в стороне за небольшим столиком Ягвинский, Солженицын и Давиташвили резались в «Дурака» против Городецкой, Подлунной и Глинского. Агнесс, заметив подругу, неловко замершую в дверях, вскочила с места, весело замахала рукой, подзывая. Подойдя ближе, приветственно кивнув всем волшебникам, проводившим время в гостиной, девушка усмехнулась: — На желание? — Если бы, — устало выдохнула Подлунная, усаживаясь на место, вытягивая из внушительного веера карт бубнового валета. — Мы так давно занимаемся этой чепухой, что все мало-мальски веселые желания уже загадали, все секреты друг о друге вызнали. И все свои больные фантазии удовлетворили, да, Глинский?.. — фиалково-голубые глаза строго метнулись к неловко притихшему парню. Давиташвили, почесывая коротко обритую голову, думал, чем бы ответить на ход ведьмы. Ягвинский, толкая напарника в бок, указывал пальцем на одну из карт, видимо, предлагая наиболее выигрышную комбинацию. — Были бы близнецы здесь — предложили бы играть на деньги, — усмехнулась Мария, продолжая следить за игрой. — Это всегда интересно. — Кстати, где они? — не отрывая взгляда от своих карт, спросил Солженицын. — Уизли должны были занести мой заказ еще на той неделе. — Они занимаются с бразильскими шаманами. Ты же знаешь, как только они добрались до Англии — почти все время Фред и Джордж проводят с ними. Их нужно тренировать, показывать местную боевую магию, учить обороняться. — И поэтому я уже неделю жду свою защитную мантию? Знаешь, твой муж и его брат могли бы ответственнее отнестись к своей работе. Это никуда не годится. Я заплатил полную стоимость и теперь имею право требовать… — Их главная работа сейчас — служить на благо сопротивления, — гневно окоротила его Подлунная, подкидывая в кучку карт еще одного валета. Судя по выражению лица парня — поднявшимся светлым бровям, сузившимся глазам, сморщенному вздернутому носу, — доводы его не убедили, а лишь подогрели возмущение. — Но… — Лёня, хватит. Я передам им, что ты с нетерпением ждешь свою мантию, — не дала разгореться новой тираде Маша. Гормональная перестройка организма влияла на нее слишком сильно, так что теперь, когда щеки запылали от волны накатившей ярости, а радужка глаз разгорелась болотной зеленью, от скандала с младшим сыном ветви Солженицыных их спасало лишь ее хорошее воспитание. — Главы Ордена говорили что-то про новые операции? — помогая сменить тему, вклинилась в разговор Света. — Пока молчат, — пожала плечами Чехова. — И не смотри на меня так, я знаю не больше вашего. Мы пытались связаться с Римусом и Кингсли, но они… Они словно прячутся от нас. Словно узнали о чем-то таком, чего мы знать не должны, и теперь пытаются скрыть это от нас, ограничивая общение. — Как похоже на англичан, — ядовито усмехнулся Ягвинский, отбиваясь от карт Подлунной самыми младшими по рангу, но козырными по масти. — Что похоже? — В самый разгар борьбы — свернуть в сторону. Я считаю, что они сами поняли, как крупно облажались. Ведение борьбы с Сама-Понимаешь-Кем с их стороны — просто стратегическое фиаско. В последних стычках ваши только потери и несли. Зелий нет, артефактов нет, ингредиенты на нуле. Еще и народу не хватает. Собираете ополчение по всему белому свету. С миру по нитке — голому рубаха, да? Ягвинский говорил жестко и неприятно, но, как ни больно было признавать, в его словах была логика. Переплетая руки на груди, Чехова фыркнула, отворачиваясь от парня в сторону, туда, где громко аплодировали слушатели Морозова. — Больно много ты понимаешь в стратегии. — Достаточно, чтобы понимать, что шансов на успех у нас мало. Когда нас бросят в бой — мы все там и поляжем. Просто станем пушечным мясом. — Не хотелось бы, — усмехнулся Давиташвили, но смех его был лишь попыткой сбросить напряжение. — Никто не спросит, хочется тебе этого или нет, Вахо. Как скажут старшие — так и будет. — И что бы ты сделал на их месте? — заинтересованно склоняя голову вбок, спросила Мария. — Отказался бы воевать? Сложил палочки перед противником? Позволил бы новой власти установиться? Точно так же, как твой род позволил Распутиным завладеть Россией, разорвать ее на части, использовать себе во благо. Все сидящие за карточным столом волшебники подняли на Машу испуганные взгляды. Даже здесь, в далекой Англии, за сотни километров от Москвы, они боялись, что недовольство новым министерством дойдет до правящей семьи. Ягвинский, криво улыбнувшись и что-то пробурчав себе под длинный нос, посмотрел в глаза Чеховой прямо и смело, с вызовом, так, как не осмеливался смотреть на нее рядовой русский волшебник. Поединок воли, случившийся между ними на пару мгновений, все же заставил парня отступиться, опустить глаза к картам, делая вид, что ничего между ними не произошло. Самоуверенная ухмылка, однако, не сходила с лица. — Вправду знать хочешь, Мария Николаевна? Или так, из светской вежливости интересуешься, чтобы беседу поддержать? — Вправду, Иван Сергеевич. Поделись с нами, раз знаешь лучше англичан. — Вначале… — ответил он, выкладывая на опустевший стол две козырные карты. — Вначале нужно призвать к работе тех, кто уже переехал сюда. Нас держат, словно свиней на убой. Все откармливают, бока наглаживают, чтоб не вздумали бежать. А как случится что — кинут в самую гущу. Нам бы размяться, потренироваться, попробовать силы в бою. Ни разу ведь за эти полтора года не дали магией воспользоваться для нужного дела. — А как же тот случай со свадьбой? — вспомнила Городецкая свадьбу Билла и Флер. — Меня там не было, значит, не считается. И что за мода — отбирать нескольких, самых достойных для схватки? Если уж призвали всех — так и используйте всех. Верно говорю, Кость? — Тебя не взяли, потому что ты Дмитрия покойничка племянник, — резко ответил ему Глинский, выкидывая против его карт парочку своих, более крупных по рангу. — Тебе веры нет. Ты, может, и вовсе за этого, Сам-Знаешь-Кого. — Так отослали бы меня домой. К чему держать около себя того, кому не доверяешь? — Держи друзей близко, а врагов — еще ближе, — хмуро оглядывая свои карты, ответила Подлунная. — Они прекрасно знают, что я — не есть моя семья. Да, за дядьку больно и обидно, но мстить не стану. Он — не я, и его взгляды не передаются по наследству автоматически. Он свою казнь заслужил, грехи перед англичашками искупил. Ко мне какие вопросы? Британцам я помогаю, расположение свое делом доказываю — несколько раз вылезал в лимб, чтобы их бойцов искать. И что же, не заслужил веры? Если так смело кадрами будут раскидываться — и вовсе одни-одинешеньки останутся. На стол против Константина Глинского упали еще несколько карт — Вахо и Леонид, весело улыбаясь, «подкинули» дополнительной работенки. — Во-вторых, на месте руководителей Ордена я бы сделал ставку на количество, — продолжил Ягвинский. — Призвал бы еще кого из России. Не все великие рода отозвались. Я не вижу среди нас Шуйских, Алексеевых, Кольцовых… — Попросили бы прислать не только «младшие ветви», — согласился с другом Солженицын. — А то такое чувство складывается, будто старшие от нас просто таким изящным образом избавиться решили, чтобы под ногами не крутились. А если еще и прибьют нас здесь — совсем праздник будет. Не будем в линии престолонаследия мешаться. Младший с возу — кобыле легче. — Баба с возу, — закатывая глаза, поправила Городецкая. — А в твоем случае — и баба, и младшая, — расхохотался Глинский и другие парни подхватили его гогот. Агнесс злобно зыркнула на него самым хмурым своим взглядом, поджала губы в тонкую черту. — Тебе ли веселиться, Костик? Тебя прибьют — твоим старшим дышать легче станет. Висишь мертвым грузом в фамильном доме: ни в брак, ни в институт, ни на работу. Вот, хоть в командировку сплавили… — В-третьих, на месте ваших глав я бы делал ставку не только на обучение нас вашей магии… — не давая разгореться полноценной ссоре, продолжил Ягвинский. — Поверь, это было бы полезно для них, разучить пару-тройку наших трюков. Пожиратели смерти бы очень удивились, наткнувшись на непривычное для них колдовство. — Русская магия сложнее, — мотнула головой Чехова, отметая этот вариант. — Я научилась простым английским заклинаниям за пару-тройку месяцев. Но, если приходится учить подобному по сложности заговору близнецов, мы тратим раза в три больше времени. У нас нет возможности обучить их хотя бы до сносного уровня. А так, попустительски — себе же навредят. Нашепчут «Страшную смерть», а сами попадутся, — в памяти тут же всплыл образ Мишель, Сесилии и Пэнси, вдруг решивших, что они смогут овладеть русским проклятием за пару выходных. — Значит, нужно вооружить их нашими зельями, — тут же предложила идею Агнесс. — И ядами. Мы с братом можем пропитать клинки. Так будет меньше шансов ошибиться. Уж клинками-то они владеть умеют? — Клинками и наши-то немногие достойно сражаются, — улыбнулся Вахо, напряженно следя за тем, как подкидывают карты Глинскому его товарищи по команде. — В любом случае, — заключил Ваня Ягвинский, кивая Маше. — …они обязаны искать другие варианты. Если все будет продолжаться так же, как и сейчас — из этой бойни мало кто вылезет живым. Тут и к Сурчевым не ходи. — Ходи-не ходи — а толку от них, слепошарых, ноль, — плюнул Глинский, отбиваясь. В руке его осталась одна единственная карта. — Ну, может, хватит уже, а? Не подкидывайте, поимейте совесть. — Вот еще, — фыркнул Ягвинский, скидывая последнюю карту. На стол, чуть в отдалении от крыто, легла козырная шестерка. Костя, застонав жалобно, принялся собирать карты во внушительный веер, едва двигая затекшими пальцами. — Я уже надеялся на бито. — Значит, дурак, — ласково улыбнулся ему Давиташвили. — Вано, ты вышел? — Да. — Еще кон ждешь? — Дождусь, пожалуй. В комнатах все равно делать нечего. Напряжение усилилось, и Мария, незамеченная никем из игравших, кроме коротко кивнувшей ей Аси, решила, что это — идеальный момент, чтобы отправиться по своим делам. Держась за перила, она осторожно поднялась по винтовой лестнице, ощущая, как неприятно потяжелело в груди и закружилась от резкого подъема ее голова. На мгновение пришлось остановиться, крепче цепляясь за холодное дерево пальцами — переждать, пока дыхание вновь станет медленным, а мушки перестанут плясать перед глазами. Длинный коридор второго этажа встретил ее спертым, густым воздухом. Пахло табачным дымом, спиртом, чем-то сладким и липким, будто кто-то вылил на себя целый флакон дешевых духов, закусив фруктовым мармеладом. Чуть в отдалении, из конца коридора, веяло травами — горькими, терпкими, такими, от которых в носу пронзительно щиплет и дерет. По обе стороны, одна за другой, тянулись двери. На некоторых — криво приклеенные на скотч картонные таблички с именами, выведенные разными почерками: размашистыми, аккуратными и округлыми, небрежными. Одни двери были плотно закрыты, из-за них слышалось приглушенное бормотание и смех, иногда — звон посуды и биение ложки о стенки чайной чашки. Другие были распахнутые настежь, приглашая Чехову окунуться в маленький мир их хозяев: где-то на полу пестрели сброшенные в панике быстрых сборов платья и блузки; где-то, щетинясь на манер ежей, сушились под потолком травы и коренья, а в котлах булькали зелья; где-то своих владельцев дожидались идеально заправленные, выглаженные кровати, высокими башнями сложенные магические книги, в точном порядке расставленные камни и минералы. Дверь одной из комнат вдруг отворилась, и оттуда, словно туман, потек по паркету густой и противно пахнущий табачный дым — кто-то курил прямо в доме, не открывая окон. Из-за двери вышла девчонка, облаченная в махровый халат, с мокрыми волосами, замотанными на манер тюрбана полотенцем. В руках ее был эмалированный тазик, полный свежевыстиранных вещей. Голубые глаза живо блестели, а губы разрозовелись и припухли от долгих поцелуев. — Мария Николаевна, — сделала неглубокий книксен она, заметив Чехову. — Привет, Оля, — улыбнулась Маша, давая той дорогу. За другой дверью слышался оживленный спор: быстрый, злой, перемежаемый отборным матом и такими изворотливыми оскорблениями, что Фред и Джордж, будь они тут, обязательно записали бы парочку на будущее. Из самых дальних спален, перекрикивая Прокофьева, все еще льющегося с первого этажа соловьиной трелью, громыхала «Комбинация». По скрипу пружин и девичьим голосам, во всю глотку орущим «American boy», было ясно — хоть кого-то сейчас не трогают ни войны, ни ожидание, ни страхи. Мария шла медленно, крутя головой по сторонам, разыскивая именно ту спальню, что была ей нужна. — Да ёпта! — Я же говорил!.. — В умелых руках и хуй — балалайка, — ворчал кто-то за одной из последних дверей, и ведьму на миг будто перебросило в жаркую, летнюю Россию, когда папа брал ее с собой в автосервис. — Все, кенты, перекур. Так, не так, — а перетакивать не будем. — Работать-то будет? — Должон. Усмехнувшись про себя, Чехова повернула к нужной ей комнате, дважды стукнула по полотну дерева кулаком, и дверь, визжа несмазанными петлями, медленно, но неуклонно отворилась, пропуская неяркий свет коридорных ламп в темное помещение. В этой комнате была только одна кровать. Большая, добротная, устеленная свежими белыми простынями, небрежно смятыми за этот день — сразу видно, начальничья. На ней, испугано отпрянув друг от друга, сидели двое. Виллен Подлунный, по-домашнему одетый в свободную пижаму. Леа Ловвет, забравшая светлые волосы в тугой хвост на затылке. В его белой рубашке, наспех застегнутой на несколько пуговиц. — Леа? — не веря своим глазам, проговорила Маша. — Мария Николаевна, — не забывая о приличиях высшего общества, Вил подорвался к ней, склонив голову, коснулся влажными губами тыльной стороны ладони. На секунду ведьме стало противно, захотелось вырвать руку, утереть о край кофты. Воспитание не позволило, и она, дергано, неряшливо и неглубоко присела в книксене, склоняя голову в ответ. — Виллен Аянович, доброго вечера. Вы чего тут?.. — А сама не догадываешься? — смешливо спросила ее Ловвет, усаживаясь на кровати удобнее, закидывая ногу на ногу, обозначая, кто теперь хозяйка в этой комнате. Ни сил, ни желания отвечать колкостью на это замечание не было. Как можно более безразлично пожав плечами, всем своим видом показывая, что до любви брата Агнесс и школьной подруги ей нет никакого дела, Маша обратила все свое внимание на Вила. У того, выдавая смущение и неловкость, краснели щеки. — Я к тебе. Нужна твоя командирская помощь. — Что такое? — Пришла в голову одна идейка касательно сопротивления. Точнее, Ягвинский подсказал. Тащи сюда гербовую бумагу и ручку. Голубые глаза округлились. Светлые брови, взметнувшись, удивленно поползли вверх. — Чью гербовую бумагу? — Мою, блин, а то дома закончилась, — иронично фыркнула Мария, толкая старого друга в плечо. — Твою конечно же. Вил, прекращай дурить. — Мою «гербовку»? — недоуменно переспросил он, начиная сомневаться в своем ли девушка уме. — Зачем? — Виллен, вы тут что, пили? Почему так туго соображаешь? «Гербовку» и ручку, быстрее. Показать будет проще, чем пытаться объяснить. Не дожидаясь ответа Подлунного, она прошла к его рабочему столу, зажгла маленькую лампу, тяжело уселась на стул. Ему ничего не оставалось, как повиноваться. Покопавшись в заваленном документами ящике с минуту, он положил перед ведьмой белоснежную бумагу, в самом верху которой располагалось тиснение растущей луны и зайца, вставшего на задние лапы под ней. «Луною взращены», — гласил девиз, опоясывающий геральдический щит внизу, и Чехова, проведя по буквам подушечкой пальца, почувствовала укол ностальгии. На такой бумаге они с Агнесс и Мишей, желая подшутить на Вилом, написали любовное письмо и отправили одной из старших наследниц Глинских. Скандал, гремевший в магическом обществе не один месяц, научил их осторожно выбирать слова, если их потом причислят к одному из знатных родов. «Теперь нужно быть втройне более осторожной. Виллен — глава своего рода», — подсказала ей совесть, и Мария, едва заметно кивнув самой себе, взяла из рук колдуна ручку, сфокусировалась, переключаясь в письме на русский язык. — Может, объяснишь уже?.. — Тихо ты! Закончу — зачитаю, обязательно. И все расскажу. Терпение. Пальцы задвигали кончиком ручки над бумагой. «Доброго дня, Ваша Светлость, Михаил Алексеевич! Пишу Вам, как наиболее приближенному из всего правящего семейства к истине того, что происходит в Англии. Если позволите — без сантиментов, без долгих расшаркиваний и объяснений. Дела наши плохи. Людей не хватает, вражеские набеги все чаще пробивают бреши в обороне, а главный бой все ближе. Медикаментов, ингредиентов для зелий и питания не хватает. Сопротивление темным силам ведется слабо, но не из-за того, что бойцы предали свои идеалы, а лишь потому, что силы на исходе. Ситуация отчаянная и сложная, а потому я вынужден просить. Будьте любезны и добры, потолкуйте с господином министром о том, чтобы выслать нам подкрепление. Может быть Вам, как новому его родственнику, удастся уговорить его помочь. Не обязательно присылать старшие ветви — сойдут и средние дети, и младшие. Главное — как можно быстрее и больше. А сможете — и сами приезжайте, Михаил Алексеевич. Пройдетесь по ромашковому полю, посмотрите через него на лагеря противников — и все поймете. Осознаете, что ваши умения здесь необходимы. Не смею настаивать, но надеюсь на вашу благодетель. Вверяю судьбу русской части английского сопротивления в Ваши благословенные руки. Низко припадаю перед Вами и всем правящим семейством. Всегда верный Вам, глава знатного рода Подлунных, Виллен Аянович Подлунный. 30 апреля 1998 года, Лондон» Осторожно подув на листок, чтобы синяя паста посильнее схватилась на гербовой бумаге и не размазалась, Мария всем корпусом развернулась на стуле, осмотрела замерших на кровати Вила и Лею. Переключившись вновь на английскую речь, Маша вслух зачитала письмо. По недоуменным лицам поняв, что суть ее задумки ускользает, взялась объясняться: — Написала Басманову потому, что от Распутиных ждать подмоги бесполезно, а он при помощи дара сможет уговорить нашего нового министра. Пусть пришлют хоть кого-то. С тем количеством бойцов, что есть у нас сейчас, мы вряд ли справимся. Сдержим нападение, выиграем время, но… Выживем ли? — Кто этот Басманов? — заинтересованно спросила Леа, поджимая ноги под себя, усаживаясь ближе к краю кровати. — Как он может уговорить министра? — Наш давний друг, — попытался объяснить ей Виллен. — Знатный русский волшебник. Сейчас женат на внучке нового министра. Его особый дар — дар убеждения и очарования. Уговорить может кого угодно и на что угодно. — А еще он вроде как влюблен в меня, — созналась Чехова, тяжко вздыхая, прикрывая рукой пекущие от яркого света настольной лампы глаза. — До сих пор. Это может сыграть нам на руку. Надеюсь, он расчувствуется и захочет помочь. Про ромашковое поле — это метафора, чтобы он точно понял, что речь идет обо мне. — Почему бы не написать ему письмо самой? — ухмыльнулся Виллен. — На своей «гербовке», своими словами. Зачем впутывать в это меня? — Как же ты не понимаешь? — устало застонав, ведьма резко кинула письмо на стол. — Леа, хорошего ты себе парня выбрала. Глупого, но хорошего. Итак, Виллен Аянович, объясняю на пальцах… Никто из аристократов, засевших сейчас в «Золотом пике», не посмел бы разговаривать с главой русского сопротивления в таком тоне. Он, хоть и был еще слишком юн, вел старшую ветвь, руководил одним из знатнейших волшебных родов, тянул семью, оказавшуюся в жестокой опале после неудачного бунта Аяна Подлунного. Молодой глава был красив, в нужной степени умен, благороден и добр. Его действительно любили. Виллен был примером сильного колдуна, заботливого сына и хорошего тактика, отчего внушал уважение даже самым мятежным своим соотечественникам. Он располагал к себе и справедливой, но твердой рукой направлял весь русский дом. Его не боялись — скорее, боялись огорчить или не оправдать надежд. Но Мария смело могла позволить себе острое слово в его сторону — и не одно. Слишком многое связывало их с детства, несмотря на разницу в возрасте почти в десять лет. Виллен был рядом с ней и Агнесс почти всегда: гонял их по берегу реки в догонялки; учил держать равновесие на двухколесном велосипеде; терпеливо разбирал с ними сложные зелья, когда учителя, приходившие на дом с уроками, называли их с Асей навыки безутешными. Именно он когда-то вывел Машу на первый в ее жизни вальс — на балу Валаховых в Петербурге, когда она, совсем еще девчонка, только начинала постигать тонкости бальных танцев. Он был для нее старшим товарищем, она знала его всю сознательную жизнь. И теперь, закатывая глаза, сердито хмуря темные брови, она могла позволить себе ругать его последними словами, зная, что он не рассердится, не обидится и не укажет на дверь. Так могла поступать с ним только она или Агнесс. Других Вил бы и ближе не подпустил. «Теперь так сможет еще и Леа», — подсказал ей внутренний голос, когда Мария, скользнув по полотну простыни взглядом, заметила их руки, переплетенные пальцами в крепкий, причудливый узел. — Мишка говорил, что все письма проверяют старшие сынки Василия Григорьевича. Что это значит? Они вскроют письмо от любого из нас: хоть от тебя, хоть от меня. Только к твоей бумаге вопросов будет меньше. Мой герб увидят — сразу решат, что мы за спиной Иринки воду мутим. За твой глаз и не зацепится. Письмо на обычной бумаге без герба могут куда-то подевать, выкинуть, уничтожить. От официального запроса не отвертятся. — Так, — кивнул головой Виллен, соглашаясь. — Басманов не дурак. Он по почерку поймет, что это я. Увидит мои завитки, а не твои каракули — и тут же сообразит. «Ромашковое поле» его уверит до конца. Вот так мы сможем обойти цензуру и донести до моего дорогого друга детства, что без его помощи мы все тут загнемся. — Ой, как складно все вышло, — весело улыбнувшись, хихикнул Подлунный. — А еще ты не потеряешь лица. Да, гордая Серебряная-Дубровская? Будто совсем не ты помощи слезно просишь у Басманова, а дурак Подлунный, который с управлением не справился. — Я… — Скажи, что совсем не в гордости дело — и соврешь. Просто, должно быть, от моего имени унижаться перед несостоявшимся женихом? — в голосе его не было и намека на обиду. Скорее — игра, хитрое подначивание. Маша насупилась, свела брови к переносице. — Да думай ты как знаешь, Виллен. Мне вообще наплевать на все эти подковерные игры. Главное — чтобы он людей нам отправил, ясно? — Яснее некуда, — елейным голосом пропела Ловвет, хищно всматриваясь в раскрасневшееся лицо бывшей соседки по комнате. — И давно она ему нравится, Вилли? — О, думаю, что давно, — хмыкнул он. — А он ей как? — Раньше нравился. Главы семей их даже женить хотели, — выдал девичью тайну Подлунный. — Сейчас уже вряд ли к нему что-то есть. — Думаешь? — Эй! — сердито воскликнула Маша. — Я вообще-то замужем. Беременна, если ты не заметила. Как ты можешь такое говорить обо мне? — Всякое может быть, — беззлобно пожала плечами Леа. — Сама знаешь, чужие судьбы — та еще загадка. Не обижайся. — Не обижусь, если эта чушь про меня и Басманова не покинет стен этой комнаты, — заявила Мария, будто бы в доказательство своей верности укладывая руку на округлившийся живот. — Миша мне безразличен, и уже очень давно. Все это знают. Я люблю Джорджа. — Сомнений нет, — примирительно вскинул руки Виллен, вспоминая слова свадебного оглашения. — Но тогда уж услуга за услугу, — пересаживаясь ближе к ведьме, прошептала Леа. — Твои мотивы и старые чувства не имеют никого интереса для меня ровно до того момента, пока наши с Вилли отношения не имеют интереса для тебя. Если хоть одна живая душа узнает о нас от тебя — я в ту же секунду перестану контролировать свой длинный язык. И плевать, что история с вашими старыми чувствами — неправда. Нервы вам с Уизли я сумею подпортить. — Гос-с-споди, — зашипела Чехова. — Так ты из-за этого так надрываешься на меня компромат накопать? — Возможно, — улыбнулась Ловвет. В ее улыбке не было угрозы или превосходства — так она обычно улыбалась старым друзьям, кого была рада видеть после долгой разлуки. Однако в глазах плескалось нечто колкое, цепкое, готовое в любой момент захлестнуть, выкручивая ситуацию в свою пользу. Такое Мария уже видела несколько раз, когда ее семью после неудачного бунта одолевали писаки из желтых газетенок. — Леа, остынь. В этих крайних мерах нет необходимости. Обещаю — буду нема как рыба. Я бы сохранила все в секрете даже если бы ты просто попросила. Шантажом ты на меня не повлияешь. Блондинка нахмурилась, нервно почесывая голое бедро, выглядывающее из-под мужской рубашки. На лице ее отражалась недоверчивая осторожность. — Мне-то все равно, даже если о нас кто-то и узнает. Я — девушка простая. А вот у Вилли могут быть проблемы из-за меня. Не думаю, что его семья одобрит наши отношения. — Ne poprobyesh — ne yznaesh, — сказала на русском Маша, глядя Вилу прямо в глаза. — Подумай над этим на досуге, ладно? А я, пожалуй, пошла. Хотела еще к Лизе зайти. — Давай, — кивнул ей друг, становясь в мгновение серьезным, взглядом проваливаясь за стекло окна, в темноту ночи, пытаясь разложить по полочкам суетящиеся в голове мысли. — Не забудь отправить письмо. Сегодня же. Хорошо, Вил? Это важно. — Я проконтролирую, — кивнула ей Леа. Проследив за смягчившимся взглядом бывшей гриффиндорки, стоило той осталась в комнате с Подлунным наедине, Мария вдруг осознала — этот неприятный разговор случился лишь потому, что Ловвет боится. Она заботится о нем, искренне желает помочь и так переживает, что готова шантажировать старую подругу. Готова нападать отчаянно и зло, как загнанная в угол мышь. Что же это, как не любовь? — Интересно, конечно, обстоятельства сложились, — шепнула Чехова себе под нос, разворачиваясь, вновь направляясь к первым комнатам. Там, на одной из плотно закрытых дверей, виднелось подписанное ручкой имя «Елизавета Сурчева». Музыка, грохотавшая из-за двери дальней комнаты, казалось, стала еще громче, и теперь наполняла весь коридор, заглушая Прокофьева, вгрызалась в разболевшуюся к концу долгого дня голову Чеховой. — А на доске такая ситуация — ничего нельзя вернуть назад. А на доске такая комбинация, что меня спасет твой нежный взгляд!.. — перекрикивая друг друга, вопили ведьмы, продолжая прыгать на кровати, радостно смеясь. Стоявшие у стенки парни, тянувшие одну на двоих сигарету, коротко склонили перед Машей головы в знак приветствия. — Господи, когда же этот мафон у них уже сломается? — жалобно протянул один из них, тыча малиновым угольком на конце сигареты в сторону шумных соседок. — И ведь так — круглыми днями. — Хоть бы кассету сменили для приличия, — усмехаясь, согласился второй. — Как вам, Марь Николавна?.. — А мне нравится, — улыбнулась ведьма, отгоняя от лица облако сизого дыма. — Соскучилась по русской музыке. По мне — хоть бы и Эдиту Пьеху включили, все хорошо. — Так и я так же думаю, — вновь затягиваясь, закивал первый парень. — Хоть бы и Пьеху — а все не «Комбинашек». Если я еще раз услышу песню про колбасу — честное пионерское, пойду и разобью мафон нафиг. Или Подлунному нажалуюсь. Пожимая плечами, сочувственно кивая колдунам, Мария развернулась к двери Сурчевой. Хотела постучать, но с той стороны скрипуче, громко позвали: — Заходи, Маш. Давно жду. Дверь пропустила Чехову внутрь. Эта комната отличалась от тех других, в которые сегодня успела заглянуть охваченная любопытством девушка. Вокруг — непроглядная, плотная, почти физически ощутимая темнота. В полоске света, ползущей из коридора по полу, виднелись разбросанные вещи: карты, тряпки и огарки толстых свечей, обрывки бумаги, исписанные странными формулами и символами. Будто хозяйка, одержимая очередным видением, оставляла вещи там, где оно настигало ее, и затем не имела ни желания, ни возможности разложить все по местам. У стенок, с двух боков обрамляя комнату — две кровати. Между ними высилось окно, рама которого была распахнута на улицу. Оттуда, шевеля раскиданные по полу листы, привнося в комнату теплый запах глициний и азалий, залетал весенний ветер. На одной из кроватей — на той, что не была заправлена — сидела, поджав ноги калачиком, слепая провидица. Лицо ее не выражало ни радости, ни злости, ни печали. Потусторонняя, тусклая улыбка, застывшая на бледных губах, казалась больше учтивой и вежливой, чем приветливой. Темные волосы, собранные в пучок на макушке, чуть растрепались, выбиваясь прядями у лица. Кажется, Лиза собиралась спать до того, как ведьма нагрянула к ней с визитом. На плече Сурчевой, покачиваясь, склоняя голову набок, восседала толстая сорока-фамильяр. Мелкие глаза-бусинки, жадно впиваясь в каждое движение Марии, будто передавали информацию самой Лизе. Поводя головой, сорока оценивающе оглядывала гостью с ног до головы. — Проходи, Мария Николаевна. Разговор долгий — не у порога болтать. В ногах правды нет. Прикрыв дверь за собой, ведьма выдохнула отрывисто и взволнованно. Стало тихо — так тихо, что, казалось, хищная темнота сожрала все звуки шумного русского дома. Конечно, за стенкой все еще гремела музыка, переговаривались молодые колдуны и ведьмы, скрипели петлями двери. Но сюда, в темную и странную коморку Сурчевой, все долетало с опозданием, глухо, будто сквозь толщу воды. Захотелось накрыть уши руками — тишина начинала давить. Лишившись единственного источника света, комната погрузилась в непроглядный мрак, однако же теперь, привыкнув к темноте глазами, Чехова вполне могла ориентироваться. Осторожно ступая между разбросанных вещей, она пробралась к стулу, стоявшему у изножья кровати. Тяжело уселась, продолжая крутить головой по сторонам, подмечая все новые и новые детали: аккуратно прибранные вещи второй ведьмы, соседки Сурчевой; стоящие рядком зелья и эликсиры в цветастых стеклянных баночках; ветхие книжонки, которые, казалось, были Лизе совсем ни к чему, но настырно лежали у ее койки — вдруг, прозрев, она первым делом решится почитать. Слепая, словно видя смущение гостьи, расхохоталась. Сорока, поддерживая хозяйку, принялась каркать, крутиться вокруг себя, бить крыльями, будто нашла в Марии что-то поразительно смешное. — Так села, будто боишься. Не дотянуться до тебя, как бы я ни хотела. Сядь со мной, на кровать. Я же посмотреть тебя должна. Повинуясь воле провидицы, Маша пересела. Сама дала свою руку, раскрывая ладонь, будто надеясь, что та прочтет ее будущее по линиям на коже. — Чего знать хочешь? С чего начнем? Вопросов столько, что и к утру не раскидаться. — Ты права, Лиза. Все непросто. Тяжело вздыхая, Сурчева притянула ладонь к своему лицу, будто и правда могла увидеть ее. Бельма на глазах словно стали гуще и плотнее. Губы зашевелились, выговаривая что-то, лишь ей самой понятное. Сорока вновь забила крыльями. — Скажи, с чего начать, Дубровская-Серебряная, а там уж распутаем твой клубок, — голос Лизы показался почти ласковым. — Я… — Или ты у нас теперь Уизли? — Сурчева вновь рассмеялась, запрокидывая голову. — Хоть ты мужниной фамилией и прикрылась, а все одно: род не проведешь, так и прет от тебя серебром могильным и корой дубовой. Неоднозначно поводя плечами, Мария решилась начать с наименее гложущего, более простого, радостного. — Предскажешь ребенку судьбу? — Не возьмусь, — качнула головой Лиза, недовольно поджимая губы. — Ты мой дар знаешь. Я не шарлатанка. Не такая, как некоторые в моей семье, кто Распутиным понравиться хочет, говорит про их новых отпрысков чушь, какими сильными и великими они станут. Не буду то говорить, что еще не прописано, не известно точно. Он свою судьбу сам выберет, как каждый из нас каждый день выбирает. — Как роды пройдут скажи хотя бы. Волнуюсь — места себе не нахожу. Склонив голову набок, слепая беззвучно зашевелила губами, будто пробуя слова на вкус. Помолчав с минуту, наконец, прошептала: — Страшно будет до того, что кровь медленнее по жилам потечет. Изведешься, всех вокруг себя изведешь, да так, что пропустят в белый дом тебя с чернильным пятном на рубахе, и каждый смотреть на тебя будет, как на царевишну. Разродиться — дело небыстрое, но тебя дождутся. Дождутся, помогут, обласкают, а потом оставят. — Оставят? — на затылке у Чеховой зашевелились от страха волосы. — Не навсегда, — постаралась успокоить Лиза, хлопая по ладони своей маленькой рукой. — На время оставят. А тебе покажется — будто на целую вечность. Не бойся, ведьма. Все гладко пройдет. Даже и удивишься. — Что еще сказать можешь? — Да ничего, пожалуй, — улыбнулась Сурчева. — Говорю же — будущее твое размыто. Как пойдет дорожка твоя, на какую тропинку перейдешь — все от тебя зависит. Самой путь пройти нужно, а не меня с картами пытать. Сглатывая плотный ком, вставший поперек горла, Мария решилась спросить о Мишке. — Я Михаилу Басманову письмо написала сегодня. О помощи попросила. — Видела, — кивнула ей слепая. — От лица командира нашего написала. Умно, хитрая ведьма. Завести молодого лиса решила в ситуацию, где выхода у него не будет, кроме того, что тебе нравится. Не пришлет людей — тебя предаст, сам себя заживо съест. — Так он откликнется? — с надеждой посмотрела на девушку Мария. — Поможет нам? — Откликнется, — покачала головой из стороны в сторону. — А толку-то в этом немного. За окно смотрела? Уж ночь во дворе, следующий день с ночью просит под крышу принять. Иногда предсказания младшей Сурчевой были витиеватыми, слишком метафоричными и не совсем точными. Порой, гадая, она начинала читать стихи, распевать старинные колыбельные или говорить откровенно несвязные вещи. К таким перелетам в ее прорицании русские относились снисходительно, стремились не перегружать слепую вопросами. Все ждали, когда же она снова встанет на путь четкого видения, прояснит свои слова, разжует и разложит их по полочкам. Но на этот раз речь Лизы яснее не стала. — Припрется красивый: в рубашке, в ремне, с гвоздикой наперевес. А чего сказать захочет — и послушать стыдно, и плюнуть жалко. Сиротку пожалеет — а у самого в голове ни колокола, ни песни поминальной, ни хлеба черного, ни кутьи. Срам один. Так и вернется. — Войну-то выиграем? — начиная терять терпение, заерзала на кровати Маша. — Не скажу, — хмурясь, будто всматриваясь в грядущее, протянула Сурчева. — Не написано оно еще, это будущее. Сами строим его. — Я видела кое-что, Лиза, — наконец, осмеливаясь спросить о главной своей тревоге, выдохнула Мария. — Видела так реально, будто это уже случилось. Будет большая битва. Не могу разобрать где, но, кажется, в нашей с близнецами старой школе, в замке. Я видела, как Фреда Уизли убьют. И, может быть, мужа моего тоже — его не было в коридоре рядом. Посмотри, это будущее написано? Что мне делать? Поднеся руку к самому своему лицу, ощерясь и хищно двигая носом, как охотничья собака, провидица втянула воздух ртом. Теплый и влажный, он наполнил ее легкие запахом гари и смога, пыли и горькой, пекущей на самом небе полыни. — Не вижу такого. Нет еще этого. Не прописано. — Но я вижу! — взвилась Чехова, вырывая свою руку из хватки Сурчевой. — Я вижу!.. — Не равняй себя со мной, если обе особым видением страдаем, — ядовито хихикнула Лиза, отворачивая лицо к окну, ловя разгоряченной кожей вечернюю прохладу. — Я, милостью старых богов, вижу картину полностью, а ты — урывками, когда им вздумается видение тебе прислать. Я вижу красками, вижу рисунками и мотивами. Как пленка диафильмовская — вот кадр, вот второй, а вот третий. И если нету еще такого — значит, и будущее не закрыто. Еще пишется нами. — Но я ведь… — Ты — узловая, — спокойно и медленно объяснила Елизавета. — Это не плохо. Это просто по-другому. Ты кадра всего не видишь. Ты не поймешь, случится это или нет — ты просто видишь узел. Знаешь, что должно произойти, видишь, как можно. А произойдет ли — загадка. — Что я вижу? Узел? — Ага, — кивнула слепая. — Вся жизнь наша — как сеть, вся узлами покрыта. Когда надлом случается, дорога может в разные стороны повернуть. Это и есть узел. Сильная эмоция, энергия, сильный переворот, трещина, которая в какую хочешь сторону тянется. Ты видишь для того, чтобы предупреждать. Я вижу, чтобы рассказать, как будет на самом деле. — И что мне делать с этими предупреждениями? — паника, накрывшая ведьму, сводила с ума. Руки мелко затряслись, а ладони покрылись холодным потом. — Как сделать так, чтобы пророчество не сбылось? Сурчева молча встала и уверенно прошла к столу. Стряхнула с плеча сороку, и та, зацокав коготками по деревянному полотну, вытащила из стопки бумаги чистый лист, нашла в завалах простой химический карандаш. Передала все хозяйке в руки, и, подскочив, уселась на ее голове, цепляясь маленькими лапами за волосы. Вернувшись к Маше, Лиза уложила лист на прикроватную тумбу, что-то наощупь долго чертила на нем. Затем, вновь развернувшись, показала. На белой бумаге расположились круги, треугольники и линии, переплетенные между собой. Рисунок выглядел слишком запутанно. — И что это? — Схема, — улыбнулась слепая. — Вспомни другие свои видения. Что старые боги посылали тебе в последний раз? — Показали, как я умру от руки Джорджа. — Но ты не умерла, — констатировала Сурчева, проводя пальцем от круга к тянущимся от него линиям, каждая из которых оканчивалась треугольником. — Видишь? У тебя было много вариантов. Ты могла продолжать молчать о видении, и тогда Фред не узнал бы о том, что готовится, не успел бы спасти тебя. Ты могла рассказать о видении кому-то из взрослых, и они оградили бы тебя от ребят. Вы могли попасться Пожирателям, могли перейти на сторону злого волшебника, переехать в другую страну… — палец, обведя треугольники, проследовал дальше, показывая, как многие, сплетаясь выходящими из них линиями, вели всего к трем кругам. — И, в итоге, вы все равно получили бы ограниченное количество вариантов. Мертвая ты. Живая ты. Живая, но сломленная, побывавшая в лимбе, словно Ягвинский. Видишь, сколькое могло повлиять на будущее? А увидела ты один лишь узел — само нападение. Попыталась сделать все, чтобы узел распутался в другую сторону, чтобы жива осталась. И вот результат: сидишь передо мной, как лист перед травой. Живая, здоровая, новую жизнь готовишься дать. — Но как распутать и этот узел? — отрешенно глядя на схему, прохрипела Мария. — Как мне не дать Фреду и Джорджу умереть? — Да кто же его знает, — хихикнула провидица, пожимая плечами. — Да и готова ли ты его распутать? Знаешь ведь, за один узелок тянешь — три веревочки обрываешь. — Я готова, — твердо и уверенно заявила Чехова. — Я сделаю все, чего бы это мне ни стоило. — Тогда ищи зацепки в том, что тебе старые боги показали, — безразлично хмыкая, сбрасывая схему к ногам, прошелестела Сурчева. — Ищи, и затем рушь каждую, чтобы картина не повторилась. — Это поможет? — Ну откуда же я знаю? — устало покачала головой Елизавета. — Как это «откуда знаю»? Ты же провидица! К кому, как не к тебе, мне идти с этим вопросом? Всем своим видом показывая, насколько устала от этой беседы, слепая подалась вперед, вновь схватила Марию за руку, короткими ногтями вцепилась в кожу с такой силой, что на ней, должно быть, остались следы. — А знала бы — думаешь, так просто растрепала бы тебе? Одно тебе могу сказать точно, ведьма. Ты шла сюда, и все думала: «Могу ли я сказать им? Если озвучу, не станет ли предсказание правдой?» Нет, слово твое не запечатает один исход. Оно на будущее не влияет, как влияет мое. Мое слово имеет вес. Мое слово — гарант будущего. Трепать языком зазря не стану — тебе все планы нарушу. А ты можешь предупредить. Можешь даже в подробности пуститься. Это не навредит. Только спеши — оборотное зелье уже докипает в котле, черное платье отглажено, а дракон видит во сне пламя, вырывающееся из его пасти. Цепляясь пальцами за ее руку в ответ, Чехова тихо простонала. — Что все это значит? Объясни хоть немного… — Дурак всегда знает ответы, мудрец всегда знает вопросы. Верь себе, Мария Николаевна Уизли. Верь себе и старым богам. Оставь страх и жалость. Пусти силу в сердце, но не плачь потом, что не знала о нитях. Они — тонки, и жаждут оборваться.

***

Дом Чеховых встретил Машу тишиной. Не той, что бывает по ночам — спокойной, мягкой, убаюкивающе-уютной, — а пустой, настороженной. Не слышны были разговоры, стоны больных, стук ножа о доску и бульканье супа в кастрюле. Проигрыватель не пел песен, ведя иглой по бороздкам пластинок. Телевизор не бубнил в зале, вещая о погоде, накрывшей пригород в конце апреля. Сириус не стучал тростью на втором этаже, переходя от кабинета к спальням. Близнецы не смеялись над очередной шуткой, пытаясь забыться, уйти от тревоги. Стены дома будто и сами прислушивались, не раздадутся ли чьи-то шаги на крыльце, не вспыхнет ли в камине зеленое пламя, принося посетителей и дурные вести. Все будто застыло, мертвым сном накрывая комнаты. Ведьма прошлась по этажам. Заглянула на кухню, в спальни, в ванную комнату. Сириус, укрывшись теплым пледом, посапывал в кабинете, устроившись рядом с раненными бойцами Ордена. В руках его, безвольно покоящихся на груди, все еще была зажата книга. Он, кажется, читал им на ночь. Маму и папу, скрипящих ручками по листам бумаги, Мария обнаружила в их общей спальне. Родители, не поднимая взглядов от документов, спросили, все ли хорошо в русском доме и не голодны ли они с ребенком. — Все нормально, — отвечая сразу на два вопроса, бросила ведьма, захлопывая за собой дверь. Нервозность и беспокойство уже начинали охватывать ее целиком. Стрелка часов давно перешагнула за десять, а близнецы, по всей видимости, все еще тренировались с шаманами. — Как же я устала, что их постоянно дергают к этому Сантосу. Не могли других учителей найти?! — ворча себе под нос, Мария поднялась в их с Джорджем комнату. В попытках занять себя чем-то полезным, она выгребла с книжных полок почти все книги, которые отдал ей по доброте душевной Сириус. Раньше времени читать их у нее не находилось, но сейчас, когда Сурчева сказала ей, что все можно исправить, она собиралась приложить все свои силы, чтобы разорвать этот чертов узел. Любые знания могли пригодиться ей, а уж древние книги и манускрипты представлялись ведьме кладезью полезной информации. Свет в комнате решила не включать — зажгла лишь пару бра, чтобы видеть буквы. Разложив книги на кровати и, укутавшись в одеяло, уложила руку на живот — так было теплее и куда спокойнее. Прошло полчаса. Затем еще и еще. Чехова упрямо не ложилась. Уставшими глазами впивалась в строки, пытаясь вынести из книг хоть что-то, что сможет помочь ей спасти Джорджа и Фреда. Прислушивалась к каждому шороху, каждому порыву ветра за окном, мечтая услышать шаги или их веселый шепот. Теплая, первая майская ночь уже полностью вступила в свои права. На рябине, жмущейся к дому, завела свою жалобную трель ночная птица. Ветер, разгулявшийся между стволов сосен, напевал колыбельную. Маша уже видела тяжелый, тревожный сон, когда в ее комнату, осторожно постучавшись, вошел папа. — Спишь? Распахнув глаза, девушка подпрыгнула, ударяясь головой о изголовье кровати. Затерла лицо руками, пытаясь прогнать остатки сна. — Я не сплю, не сплю. — Тише, тише, это я. Извини, ребенок, — Николай подошел ближе, сел возле дочери, покрепче укутывая ее в одеяло. Аккуратно закрыл древнюю книгу, лежавшую у нее на коленях, про себя думая, что «Тайны культа вуду» — странное чтиво на ночь. — Что-то случилось, пап? — Нет-нет, все нормально. Думал, еще не легла, их ждешь. Не хотел испугать. — Я жду. Просто сморило. Видно, дождь будет. Тихо посмеиваясь от ее сонного, растрепанного вида, Чехов прижался губами к ее лбу, ощутил, как сердце заходится в приливе родительской нежности. — Ты можешь ложиться со спокойной душой. Зятек прислал патронуса. Они так продуктивно потренировались с бразильцами, что сил на трансгрессию совсем не осталось. Заночуют в Портсмуте. Утром вернутся. — То есть на то, чтобы отправить патронуса, сил у него хватило, а, чтобы добраться домой — нет? Ужасно, — захныкала Мария. — Мне нужно сказать им что-то важное, а они… — Настолько важное, что это не подождет до утра? — Да. Дело жизни и смерти. Значит, не буду спать совсем. Хочу их дождаться. В очках Николая блеснул рыжий огонек — отсвет горелки, безустанно работающей под кипящем зельем на рабочем столе. Морщины в уголках глаз стали глубже, когда он, щурясь, вгляделся в лицо дочери. Красивое и статное, с блестящими зелеными глазами, темными дугами бровей и аккуратным, чуть вздернутым носом — так похожа на Татьяну, что становилось страшно. Но он угадывал в ней и свои черты. Она, как правдиво подмечали, несла в себе кровь сразу двух семей, была истинно Серебряной-Дубровской. Мария была их продолжением, не точной копией, но гремучей смесью, каждый раз выстреливая по-новому, подбирая, обличье какого рода примерит на себя на этот раз. Сейчас она была Дубровской — мягкой, нежной, чуть ворчливой. Уставшей, но ужасно упертой. — Поспи, тебе нужно набраться сил. — Нет, — замотала головой она. — Нет, не буду. Тем более, хотела еще над книжками посидеть… — Вам с малышом нужен отдых. Прочтешь все книги мира завтра. А сейчас — засыпай. Его слова убедили ведьму удивительно быстро. Вновь почувствовав себя пятилетней девчонкой, которую любимый папа перенес на руках из библиотеки в кровать, она ощутила, как веки наливаются тяжестью, а взгляд становится мутным и ленивым. — Не уходи. — Ладно, не уйду, — улыбнулся Чехов, ласково гладя ее по голове. — Расскажу вам сказку на ночь. Тебе и… — он коротко кивнул на ее живот, — …и слушателю помладше. Мария с тяжелым вздохом закатила глаза, но спорить не стала. Улеглась на подушках удобнее, готовясь слушать. Достав из-за ремня волшебную палочку, Николай качнул ей — свет ламп тут же погас, давая место густой, бархатной темноте. Он начал негромко, почти шепотом, так, будто боялся спугнуть сон, тихо подкравшийся к Марии. — Жила-была в одном далеком-далеком царстве-государстве удивительная царевна. Всем взяла — и красотой, и сообразительностью, и добрым нравом. Одно плохо — умная слишком. Ей бы не в тереме сидеть, в окошко глядеть, а советы царю-батюшке раздавать. Маша снова тяжело вздохнула, угадывая, о чем будет сказка. Чехов, посмеиваясь, снял очки, растер пальцами глаза. — Маме что-то не нравится, внучок? Может, не рассказывать дальше? — Да рассказывай ты уже!.. — тихо хихикая, буркнула девушка. — То-то же! На чем я остановился? Да, жила вот такая царевна в нашем царстве. Росла не по дням, а по часам, и с каждым новым днем все красивее становилась, умнее, сильнее. Доросла до возраста такого, что впору было ей мужа искать. А женихов — пруд пруди, не пересчитать. Задумался царь-отец: «Где такого найти, чтобы дочке моей подходил, счастливой ее сделал, да и меня, старика, не посрамил перед отчизной?» Широко зевая, Мария прикрыла глаза, отчетливо представляя себе расписной, красивый царский терем, в котором царь, поразительно похожий на ее отца, сидя на высоком троне, чесал голову под короной, размышляя о ее женихах. — Приехали на ту пору парни славные свататься, знатные: Басманов, Распутин, Глинский, Шуйский. Со всех концов царства-государства понаехали руки просить. А одного даже из-за границы принесло. Яркого, смешного. Рыжего. Выстраивая женихов рядком в своем воображении, ведьма широко улыбнулась представшей ей картинке. — Джордж? — Он самый. — Забавно. — Еще как. И вот, стал старик-царь думать, как женихов испытать, какому дочь-кровиночку отдать. И придумал: дал каждому по коню богатырскому, по монете да по узелку с едой, велел скакать в разные стороны, пока не найдут то, что бы могли они его дочери подарить в качестве подарка свадебного. Что-то, что красоты и ума ее будет достойно, чем удивить ее смогут. Первым прискакал назад Шуйский. На аркане притащил за собой оленя с золотой ножкой. Когда бил ногой оземь он, золотые монеты от него летели в стороны. Только не нужны были царевне монеты. Она и так была дамой знатной, богатой, в золоте его не нуждалась. Следом за Шуйским прискакал в царские хоромы Глинский. Привез царевне платок шёлковый, тоньше паутинки, легче воздуха. Царевна и на этот подарок не посмотрела — могла она в любой момент отдать царю-батюшке приказ, и он привез бы ей лучших тканей, таких, каких Глинскому и в жизни не увидеть. Расстроился жених, но деваться некуда — слово царевнино нерушимо. Уехал восвояси. — Глинский «дурак», — тихо пробормотала девушка, пересказывая отцу исход карточной игры. — Не спорю, — усмехнулся Чехов, понимая ее слова по-своему. — Царевну тряпками сманивать — глупость высшей степени. Ну, слушайте дальше, малыши. Следующим прискакал в терем Басманов. Пока ехал он через лес дремучий, увидел алатырь-камень. Сколол с него кусочек, да хотел ювелирам отдать, чтоб кольцо невесте сделали. А невеста носом круть-верть. «Не хочу, — говорит, — такой камень огранкой портить. Ты повесь себе его, Басманов, в мешочек на шею. Он тебя от зла хранить станет». Басманов расстроился, чуть не плачет, а отец-царь видит — не по нраву дочери жених. Попросили и его уехать. Следующим добрался до царского терема Распутин. Он заехал дальше всех, на чужие земли. Войско его, следом за ним в путь отправившись, взяло ему царство соседнее боем, положило корону чужую к ногам. Он ее схватил — да к царевне. «Ты, мол, душа моя, всех земель мира достойна быть владычицей, правь царством под моим контролем чутким, в ежовых рукавицах людей держи, руби какую хочешь голову». Рассмеялась царевна, да и выдворила парня вон. Контроль ей не нужен был. А уж такие диктаторские замашки — тем более. Сквозь навалившуюся дрему Мария улыбнулась. Николай, тепло вздохнув, плотнее подоткнул ей одеяло под бок. — Настала пора последнему вернуться, иностранцу тому. Долго ждали его, уже запереживали, что не вернется, что передумал. Но к концу месяца, когда и надежду всякую царь с царевной потеряли, вернулся молодец. Ехал понурый, глаза в пол, словно провинился. С коня слез, и сразу к царевне в ноги. «Не гони ты меня, милушка, от себя. Пока скакал, все видел: и поля, и луга, и реки быстрые, и города людные. Красавиц видел, каких на земле больше не сыскать. Волшебство видел, да такое, что нам, иностранцам, и не снилось. Видел небо звездное и солнце яркое, жар огня видел и холод льда. Все видел, что на свете есть, а того, что тебя достойно — не нашел. Хотел уж назад возвращаться, и тут, словно гром среди ясного неба — птица диковинная, золотая, каждое перо — словно уголек жаром пышет. Я про тебя, голубку, сразу подумал. Хотел было тебе ее поймать, да стало жалко — живое же существо, как же смогу диво дивное губить? Она только крыльями взмахнула — и была такова. А на земле, там, где она сидела, перышко ее осталось». Покопавшись в сумке дорожной, рыжий достал перо жар-птицы, передал царевне. Она на него и не посмотрела — все в глаза жениха заглядывала, улыбалась ласково. «Извини, что не смог тебе птицу неволить. Живая она, гордая, свободу любит. Может, детки малые ее в гнезде дожидаются. А тут я, дурак, со своей любовью. Другого подарка не выдумал». Царевна тогда на шею ему кинулась. Говорит: «Не нужен мне твой подарок. Ежели папенька за тебя не отдаст — ни за кого другого не пойду. Гляжу на тебя, чужестранец, и сердцу моему радостно. Нравишься ты мне». Что делать было старому царю? Отдал дочь по любви, отказавшись и от государства чужого, и от золота бесконечного, и от алатырь-камня. Сомневался вначале, а потом, как увидел, что счастливо с мужем живут, уверился — правильно выбрал. И стали тогда царевна с Джорджем жить-поживать, деток маленьких наживать. Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец. Переведя внимательный взгляд на дочь, Чехов понял — она уснула и давно уже не слышала его рассказа. Дыхание стало ровным и мерным, зрачки ходили под веками, кажется, рассматривая пришедший к ней сон. Осторожно коснувшись ее щеки поцелуем, он вышел из комнаты, медленно и тихо прикрыл за собой дверь. — Пусть поспит, — сказал сам себе, направляясь к Татьяне в спальню. — Сон — лучшее лекарство от тревоги.

***

Утро для Марии наступило рано. Сквозь чуткий, тревожный сон, норовивший перетечь в настоящий кошмар, она услышала грохот — тут же подскочила, думая, что их дом, затаившийся среди старых сосен, нашли Пожиратели, и теперь атакуют «Бомбардой», надеясь сложить, будто карточный домик. Ведьма кинулась к окну, но среди плотной стены деревьев не обнаружила ни одного врага. Только мама и папа, утирая пот со лбов, копошились в темной, влажной почве, завершая посадку овощей в их маленьком огороде. Они о чем-то переговаривались и, кажется, даже смеялись. Девушка невольно залюбовалась этой картиной — давненько она не видела родителей такими дружными. Молния, сверкнувшая между темных крон сосен, озарила комнату неприятной, белесой вспышкой. Гром, вновь сотрясший небеса через пару секунд, заставил мелко, нервно вздрогнуть плечами. Она не боялась грозы, но странное, пограничное состояние природы, темное синее — почти черное — небо, покрытое пышными тучами и режущие его на мелкие части стрелки молний, заставляли ее чувствовать себя не в своей тарелке. Будто за окном происходило что-то неправильное и чужеродное, бесконтрольное, будто небо окончательно сошло с ума, и теперь свирепело, опасно угрожало всем вокруг, желало затопить глупую, уставшую землю своими злыми и холодными слезами. Наспех, на автомате умывшись и потеплее одевшись, проглотив на завтрак только пару бутербродов, ведьма уселась на диван в зале, вновь обложилась старинными книгами. Страницы, сухие и будто бы насквозь пропитанные пылью времени, шуршали между ее пальцев успокаивающе. Еще немного, и ей могло показаться, что она вновь в Хогвартсе, в библиотеке, сбежала от близнецов, чтобы побыть наедине со своими мыслями и тишиной среди рядов фолиантов и справочников. Вскоре ее уединение нарушили. Выдавая себя нетвердой, шаркающей походкой, в гостиную спустился Сириус. Проковыляв до окна, он состроил страдающую гримасу, пригладил пятерней отросшие волосы, темные и волнистые. По подоконнику снаружи, прорвавшись из тяжелой тучи, забарабанил злой, быстрый дождь. — Когда-нибудь британская погода меня доконает, и я сбегу отсюда в Австралию. Если верить книгам — там здорово. Тепло, солнечно, целых два океана. И еще есть кенгуру. Мария не ответила. Тяжело вздыхая, чувствуя, как от грохота грома содрогается все ее нутро, она продолжала цепляться глазами за строчки о защитных чарах. Любая мелочь могла пригодиться ей, не хотелось пропустить и малейшего нюанса. — Чего читаешь, Мэри? — подходя, Сириус бегло взглянул на обложки книг. — Ого, неужели руки дошли до хлама моих родителей? — Не говорите так, мистер Блэк, — буркнула русская. — Никакой это не хлам. Это — ценные книги, в них целая уйма знаний о редкой иностранной магии. — Темной магии, — добавил он, выразительно глядя на девушку. — Не боишься? — Темной, — согласилась, перелистывая страницу. — И очень полезной. Не боюсь. — Конечно же, полезной. Так и думал, что именно такое слово ты подберешь для всего, описанного здесь, — усмехаясь протянул мужчина, откидываясь на спинку дивана, заглядывая в текст через ее руку. — Не жуткое, не страшное, не черное. Именно полезное. Все самые полезные вещи в этом мире обычно чертовски опасны. Кому, как не тебе знать это, госпожа Серебряная. Мария выдохнула тяжело и устало, приготовившись отбиваться от нравоучений и предрассудков на тему светлого и темного волшебства, но Сириус не продолжал развивать свою мысль, наоборот, лукаво улыбнулся ей. Закинув ногу на ногу, он вдумчиво вгляделся в главу о куклах вольтах и эффигиях, ткнул пальцем в одно из изображений — корявую, уродливо изображенную глиняную фигурку, напоминающую человека без головы. — Знала, что с вуду можно творить не только злые порчи, но и забавные проказы? Мы с Джеймсом — отцом Гарри — однажды из интереса сделали вуду кукол друг на друга. Самых простых, из обычного свечного воска. Завернули внутрь по волосу, а потом пробовали чесать друг другу спину из разных комнат. Это было весело. Стало быть, на них можно не только порчи накладывать, но и целебные заклинания — и они тоже должны сработать. Вот тебе и польза от темной, как показалось бы на первый взгляд, магии. Магия — это просто энергия и сила. По сути, темной или светлой она становится лишь в руках человека, и исходя из тех целей, которые он преследует. Мария крепко задумалась над его словами, вновь и вновь пробегая взглядом по рецепту создания куклы вуду. — Как думаете, Сириус, насколько далеко может быть колдун от объекта волшебства при использовании кукол вольтов? Здесь об этом ничего не сказано. — А тебе зачем? — Да так, интересно просто. Думаю, насколько далеко должен быть волшебник, чтобы на него могли вот так вот… воздействовать. Должно быть, радиус влияния не очень велик. В Россию, например, он не дотянет? — Спроси чего полегче. Эх, была бы у нас возможность — расспросили бы об этом мою чокнутую мамашу. Она, наверняка, была настоящим спецом в такой магии. Хотя… Вряд ли она поделилась бы знанием с нами. Они с отцом и Регулусом были самыми настоящими… Ты и сама знаешь. Снобами чистокровными. Не хотели передавать тайны волшебства кому-то вроде нас с тобой, предателям крови, думали, что этого достойны лишь избранные волшебники. Как по мне, магия — это просто инструмент. Как нож. Вопрос не в том, режешь ли ты. Вопрос, режешь ты кусок хлеба или человека в подворотне. Уже это определяет, достоин ли ты, темный ты волшебник или светлый. — У светлой магии нет той цены, которую платишь, используя темную, — стремясь показаться ему осведомленной, равной по знанию и мудрости, проговорила Мария. — Когда колдуешь что-то приятное, светлое, берешь лишь свои силы. Когда колдуешь что-то сложное и темное — всегда нужен откуп, цена. Кровь, подношение, сила… Может, жизнь. — Но ведь свою цену запрашивают и светлые чары, просто не такую неудобную. Своя цена есть у всего в этом мире, даже у добра. Гром, накрывший дом Чеховых тяжелым, почти рычащим грохотом, заставил их двоих, рассевшихся на диване, опасливо поморщиться. — Если не секрет — из-за чего взялась за такую книгу с утра пораньше? И не говори мне, что исследовательский интерес. Не поверю в жизни. — Я… — Кого-то нужно вылечить, да? И как-то нестандартно, так же, как ты лечила меня. Я прав? Кого-то прокляли? Ищешь новые методы? Разубеждать Блэка не хотелось. Маша неоднозначно пожала плечами, перелистывая еще одну страницу, уходя к главе «Куклы мертвых как связь с душами». — Не думайте об этом слишком много, Сириус. Это я так, для общего развития в книгах колупаюсь. Тревожно что-то, вот и ищу, чем голову занять, чтобы не волноваться слишком-то сильно. Ребенку вредно. — Понимаю. У меня тоже с самого утра чувство, будто бы… Договорить им не дали. В дом, принося с собой холодный, стылый ветер и запах разбухшей от дождя почвы, ворвались близнецы. То, что это они, Мария и Сириус не сомневались — переговоры, смех и тяжелый стук скинутых с ног ботинок явно давали угадать их. Русская сорвалась с места, почти отшвырнула от себя нагромождения книг, и они посыпались на сиденье дивана с глухим, жалобным стуком. Стоило ей преодолеть зал, как в дверном проеме, ведущем в коридор, показались Джордж и Фред. Они вымокли насквозь, будто не догадались наложить на себя даже простенькое «водоотталкивающее» — с потемневших рыжих волос капало, рубашки и майки под ними насквозь пропитались влагой. Лица их были блестящими от воды, радостными и улыбающимися, но сероватыми, уставшими, точно они не спали целую ночь. — А вот и мы. — Как и обещали, только встали — и сразу в путь. — С гостинцами, — в доказательство Фред качнул вперед рукой, на которой висел толстобокий, набитый доверху белый пакет из местного магазина. Джордж повторил за братом, его пакет был опасно изрезан углами каких-то коробок, грозился в любой момент прорваться. — И не одни! — произнес кто-то из-за их спин, задорно и звонко, с колючей усмешкой в голосе. Мария и очухаться не успела, как из-за близнецов вылетела Джинни, кинулась на нее с крепкими объятиями и поцелуями, не переставая причитать. — Мерлин великий, Мэри, как я давно тебя не видела! Ты жива! Почти год прошел!.. — И ты жива, Джинни! Как ты?.. Джордж, тем временем, отставив их с братом пакеты в угол, достал из-за ремня палочку, просушил себя и старшего близнеца заклинанием. — Не сжимай ее так крепко, сестрица, — с усмешкой протянул Фред, трогая радостно подпрыгивающую девчонку за плечо. — У нас тут особое положение касательно этой леди. Крепкие объятия запрещены. — Чего? — наконец отрываясь от русской, спросила она. По кофте Марии, перекинувшись с вымокшей Джинни, расползалось влажное и холодное пятно. Усмехнувшись, Джордж высушил и их двоих тоже. Теперь Чехова могла рассмотреть подругу в деталях — рыжие волосы были заплетены в толстую, гладкую косу, в голубых глазах, ничуть не изменившихся за это время, плескалась радость. Над бровью расположился едва заметный, уже давно затянувшийся белый шрам. По тонким, бледным, выглядывающим из-под рукавов блузки предплечьям тянулись желтые пятна заживающих синяков, глубокие порезы, уже успевшие обрасти коричневой коркой, да багряные, словно лоснящиеся ожоги. Заметив потемневшие от злости глаза Марии, Джинни натянула рукава ниже, пытаясь спрятаться. Ее цепкий взгляд устремился к ней в ответ, выискивая перемены. Ничего экстраординарного в Маше не было. — О чем говорит мой брат, Мэри? — Да так, — она хотела махнуть рукой, но Джордж скорчил такое обиженное лицо, что Сириус, наблюдавший за воссоединением все это время, громко рассмеялся. — В каком смысле «так»? — взбесился Джордж. — То есть твоя беременность — это у нас теперь событие незначительное? — Беременность? — Джинни, будто испугавшись, отшатнулась от русской еще дальше, принялась совершенно беззастенчиво пялиться на ее живот, скрытый кофтой. — Ну, приехали! — недовольно пробурчал Фред. — Мы для кого в каждом эфире «Поттеровского дозора» поздравляли Джорджа и Мэри со свадьбой и беременностью? — В Хогвартсе иногда не до этого, знаешь ли, — злобно огрызнулась девушка, кивком указывая на свои руки. — А у тети Мюриэль мама запрещала включать радио. Сам знаешь, как сильно она боится плохих новостей. Ее паранойя дошла до того, что она заставила папу выкинуть его приемник. Он не выкинул, конечно — спрятал в гараже в один из дней, когда ездил в Нору с проверкой. — Кстати, как вы трое тут оказалась? — весело улыбаясь, спросила ее Маша. — Близнецы говорили, что мама отказалась отпускать тебя к нам или к Биллу даже на часик. — Мы уболтали, — гордо заявил Фред. — Заскочили к тетушке на пару минут, чтобы передать родителям новости от Люпина. Джинни похитили под предлогом того, чтобы ты осмотрела ее раны на спине. Шишки не сходят уже неделю. — Хватит обо мне! — раздраженно фыркнула Джинни. — Не переводите тему. Какого дьявола моя подруга беременна от тебя, Джордж?! Как ты мог так поступить с ней? — Кхм, — он неловко прокашлялся, чем вызвал новый приступ неконтролируемого смеха у Сириуса. — Она, вообще-то, моя жена, а не только твоя подруга. — Мерлин и Моргана, ты себя слышишь вообще? Жена! И какого дьявола моя подруга стала твоей женой так внезапно? — Потому что она беременна, и он повел себя как честный мужчина, — развеселился Фред. — Понимаешь ли, дорогая моя сестра, когда взрослые волшебники очень сильно любят друг друга и иногда остаются одни… — Заткнись, Фред, я не об этом, — взвилась Джинни. Ее тонкий палец тут же угодил парню под ребра, отчего тот охнул и отскочил в сторону, чуть не задев ногой крутившуюся возле них Кошку. — А я-то чего? Объясняю основы, вдруг ты не в курсе… — Так получилось, — попыталась оправдаться Маша. Младшая Уизли в таком состоянии ужасно напоминала ей Молли, и старые воспоминания тут же неприятно захолодили грудь. Сжатые у переносицы брови, тонко поджатые губы, подозрительный и недовольный взгляд — один в один их мать. — И почему это мы вынуждены объясняться перед тобой? — Джордж шагнул к Марии, притянул ее за плечи, вжимая в себя, готовясь защитить. — Нам, к твоему сведению, по двадцать лет. Если ты собираешься ворчать или… — Я не собираюсь, — устало выдохнула Джинни, топя лицо в ладонях. На губах, наконец, вытянулась полуулыбка. — Я очень рада за вас, просто… Вы выбрали ужасное время. — Я в курсе, — кивнула Маша. — И Джордж тоже в курсе. Все уже сказали нам об этом, и не раз. И, поверь, мы знали до вас. Это очевидно. — Ладно, простите. Ничего плохого в виду не имела. Эмоции взяли верх. Я… Я просто удивилась. — А мы-то как удивились тогда, — улыбнулся Фред, вставая ближе к брату и подруге. — Представляешь, приезжаем мы из Бразилии, а она тут ни жива, ни мертва. Мы все расспрашиваем — а она молчок. Если бы не ее мама, наверное, до самых родов бы молчала. Джинни рассмеялась, прикрывая рот ладонью. Чехова смогла рассмотреть увечья и на тыльной стороне ее руки — по коже тянулись отметины от наказания. По-хирургически тонкие шрамы складывались в надпись: «Я не буду поднимать мятеж». Состояние Маши ухудшилось еще сильнее. «И что эти выродки творят там с бедными детьми?» — Так вы… Вы теперь женаты? — Да, — измученно выдохнула Мария. Джинни смотрела на нее выжидающе, будто этот факт требовал доказательств. — Прямо по-настоящему? С кольцами и всем таким? Ты теперь тоже Уизли? И меня не позвали!.. Одновременно выставив сжатые кулаки вперед, они с Джорджем продемонстрировали ей обручальные кольца. — Вау, — прошептала Джинни, касаясь руками рыжеватого золота. — Я не верю. Совсем как взрослые. — Мы и есть взрослые, — усмехнулся Джордж. — Привыкай, — весело щелкнул сестру по носу Фред. — Они теперь — серьезные, семейные люди. Им не до глупостей. Когда я застал их двоих наедине в последний раз — знаешь, что они делали? Думаешь, целовались? Не-а, обсуждали, куда поставить детскую кроватку. — Все равно не верю, — рассмеялась Джинни, утягивая Чехову за руку, усаживая на диван рядом с собой. Кожа ее маленькой ладони была горячей и сухой. Голубые глаза блестели молодо и живо, а на уголках потянулись морщинки — такие же, какие были у Молли Уизли, пока не глубокие, но заметные, если присмотреться. На губах гуляла мягкая, теплая улыбка. Видеть подругу почти светящейся от счастья встречи после долгой разлуки было одновременно радостно и горько. Радостно — потому что Мария и сама безумно скучала. Горько — потому что тело ее в полной мере рассказывало историю последнего года обучения в Хогвартсе. Сириус, вызвавшийся помочь близнецам с продуктами, поднес один из пакетов к журнальному столику. Зашуршав целлофаном, вытащил несколько пакетов крупы, три замороженных курицы, пару банок мясных и овощных консервов, три десятка яиц. — Разве сегодня ваша очередь закупаться? — удивленно спросил он. — Мы давно не выбирались в магазин. Татьяна уже начала пилить, что мы ничего не приносим, кроме убытков, — объяснил Фред, криво ухмыляясь. — Сегодня шикуем. Продали шаманам три партии защитных шляп, — провозгласил Джордж, доставая из второго пакета сахар, спички, пару упаковок черного чая, несколько буханок Чорливудского хлеба, и, — с особой важностью и помпезностью, — пластиковую упаковку свежей малины. — Что?.. — вскинула брови Мария, замечая ягоды в его руках. Малина высилась пунцовой горкой над лотком. Рот вмиг наполнился слюной — от нее так одуряюще сладко пахло, что, казалось, ведьма оказалась на бабушкиной даче в России теплым летним днем, в самом эпицентре колких, терпко пахнущих малиновых кустов. К ее радости, Джордж протянул весь лоток ей, широко улыбаясь. — Все тебе. Ешь быстрее, пока Джинни не отняла. Вам нужны витамины. — Но… Откуда? Не сезон же. — Достали, — подмигнул ей Фред, продолжая вытаскивать из пакета буханки хлеба, словно кроликов из шляпы. — У нас — не сезон, а вот в Марокко, кажется, ее навалом. В нашем деревенском магазине целая полка была уставлена. Ощущая себя отвратительной, неотесанной, голодной дикаркой, Маша запустила в ягоды пальцы, схватила целую пригоршню, прижала ко рту. Губы окрасились красным, во рту разлился восхитительный, сладкий вкус. Ни с кем не поделилась — не от жадности, а от того, как сильно, до дрожи и сведенного жаждой желудка ей захотелось именно малины и именно сейчас. «Как же они догадались?» — Эй, я не собираюсь отнимать, Джордж шутит, — расхохоталась Джинни. — Боже, — простонала Чехова, отправляя в рот уже вторую пригоршню. — Как вкусно!.. Близнецы, довольные ее реакцией, переглянулись. — Мы старались, — гордо улыбнулся Джордж. Его взгляд метался по ней — неотрывно цеплялся за прищуренные от удовольствия глаза, улыбку, проходящийся по губам язык. Он будто впервые за долгое время видел, как ей по-настоящему хорошо — без боли и страха, без напряжения, без этой вечной усталости, въевшейся в каждое ее движение. На секунду все остальное перестало иметь для него значение: война, операции Ордена, нужда и голод, смерть — все было не важно. Осталась только она, живая, веселая, с аппетитом уплетающая малину за обе щеки, как будто это самая большая роскошь в мире. И от этого у него внутри что-то тихо, почти болезненно сжалось от нежности. «Тонну малины готов достать, если будет так улыбаться каждый раз», — подумал Джордж, ощущая тепло в груди, осознавая, что и сам тянет уголки губ вверх. — Это он придумал, — Фред пихнул брата локтем, вырывая из мечтательного созерцания. — Благодари своего добытчика. Младший тряхнул головой, пытаясь согнать с лица это дурацкое, влюбленное выражение. — Фпасибо, — кивнула Маша, вновь зачерпывая ягоды, жадно пережевывая. — Господи, я не помню, когда я в последний раз… Сириус, критично осмотрев покупки, принялся перетаскивать их на кухню. Близнецы, не в силах оторвать взглядов от хищно набросившейся на малину Марии, подошли ближе. — Приятно видеть, что ты наконец-то довольна. — Ага. Наконец-то угодили. — Она привередничает? — удивленно спросила Джинни. — Как настоящая беременная? В жизни бы не поверила. — Ее токсикоз чуть не свел нас троих с ума. Я думал, что стану лучшим поваром Британии, пока перебирал, что она могла бы съесть, чтобы это тут же не оказалось в унитазе, — кивнул сестре Джордж. — Флер говорит — не в ней дело, а в малыше. Он выбирает, какое вещество ему нужно, чтобы строить свой организм. Не все подходит, — объяснил Фред, хмуро подмечая, что Джордж и Джинни смеются над его важным видом. — Эй! Это не весело, вообще-то. Это не я придумал — Флер сказала. Мария вдруг замерла. Дрожащая рука застыла над полупустой плошкой. — Подождите. Близнецы подняли на нее испуганные взгляды. Тишина в комнате стала тяжелой. — Что, милая? — Сколько это стоило? — Лучше тебе не знать, — хихикнула Джинни. — Впечатляющая сумма. Хорошо, что Фред и Джордж… Парни затрясли головами, умоляя сестру замолкнуть, но Чехова и без того все поняла. В момент насупившись, принялась скакать смурным взглядом от одного к другому. — Вы ее украли? — тихо спросила, почти наверняка зная ответ. — Мы ее почти купили, — тут же встал на свою защиту Фред. — За все остальное мы честно заплатили. А в конце, когда уходили, наложили на магазин парочку защитных чар. Ну, на случай Пожирателей. Считай, отплатили сполна. Магл-хозяин может не бояться нападений, еще спасибо должен нам сказать. Это называется бартер. — Это называется воровство, — выделяя каждое слово, Мария отставила миску на стол. От резкости ее движений несколько темных ягод, больших и круглых, выпрыгнули из лотка. — Не украли, — не уступал Фред. — Мы просто… — Вы вернетесь и заплатите за нее, — строго заключила Маша, утирая перепачканный рот рукавом. — И извинитесь перед продавцом. — Но… — Или отнесете ее назад. Ясно? Я ворованное не ем. Стало стыдно. Если бы она только знала, что они взяли ее, не заплатив, она бы и не притронулась. И не сидела бы сейчас, словно дура, часто хлопая глазами и задыхаясь от возмущения. — Мы, вообще-то, приятно хотели сделать, — прямой, почти обиженный взгляд Джорджа выдавал его эмоции не хуже слов. — Мы старались для тебя. Хотели, чтобы у вас с ребенком было все, что нужно. — Если бы старались для меня — не воровали бы, а заплатили, как и за другие продукты. Что бы вы сделали, если бы узнали, что кто-то так же «почти заплатил» за ваши товары? — Мы бы отдали без раздумий, — строптиво ответил Фред, наклоняясь, настойчиво придвигая миску ближе к ней. — Если бы узнали, что у покупателей дома беременная девчонка, почти прозрачная от того, как мало ест, бледная как смерть из-за того, что почти не видит солнца из-за постоянной работы — отдали бы и просто так, без бартера и заклинаний. И сверху бы мармелада насыпали. — Сомневаюсь, — колко отвечая на взгляд Джорджа, скрутила руки на груди русская. — Небось, испробовали бы на нем заклятие «От воров». — Как ты можешь быть такого мнения о нас? — Сейчас у половины волшебного мира плохие времена. Обстановка в других семьях не лучше нашей. Но вы же не раздаете защитные товары просто так, направо и налево. Вы получаете деньги за свой труд. Вы требуете предоплату. Как вы можете позволить себе просто взять целый контейнер малины и не заплатить? — Маглы не обеднеют, если мы возьмем у них только это, ясно? За остальное мы заплатили. — О, ты и правда так считаешь? Давайте каждый будет думать, как вы, назавтра у хозяина не останется и половины товаров на полках. Он живет и содержит магазин за счет продаж. А вы… Сириус, выглянув с кухни, тяжело вздохнул, привлекая к себе внимание. — Фред, Джордж, идите сюда. Не могу разобраться, как работает морозилка. — Там все просто… — хотел было отмахнуться от его просьбы Фред, но Блэк деланно строго шлепнул ладонью по косяку. — Бегом, парни. Без вас не разберусь — магловедение было сто лет назад, а таких продвинутых магловских разработок в Азкабане не было. На Гриммо — и подавно. Наконец, уловив, что мужчина пытается завершить их конфликт, так внезапно вспыхнувший из-за какой-то дурацкой малины, близнецы послушно кивнули, последовали за ним. Они думали, что девушки не слышат их, но в утренней тишине дома шепот звучал слишком отчетливо и громко. — Чего она взъелась?! Мы же как лучше хотели! — Остынь, друг. Это гормоны. — Сириус, мы ведь правда ничего не… — Верю, — хрипло рассмеялся Блэк. — О, эти женщины. С ними свихнешься, а без них — никак. За это мы их, чертовок, и обожаем. Правда же? — Нет, не правда! Ненавижу, когда она такая. — Ври мне сколько угодно, но себя не обманывай, Джордж. Ты без нее жить не можешь. Даже в такие моменты смотришь на нее влюбленно. Держу пари, тебе даже нравится, когда она злится. — Ага, — смешливо фыркнул Фред. — Мазохист хренов. Переведя недовольный взгляд на подругу, Мария заметила, как Джинни почти плачет от смеха. Ситуация, и правда, могла быть комичной, но в ведьме все еще полыхал огонь праведного негодования. Украсть целый контейнер импортной несезонной малины, стоящей, наверняка, как крыло от сверхзвукового самолета, а потом еще и удивляться, почему это вдруг она так разошлась — верх наглости. Даже мысли о дрянном пророчестве и возможной смерти Фреда и Джорджа отступили на второй план. Шепот из-за стены продолжился: — И что нам с ней делать? Она должна поесть. Там куча витаминов. — Остается только ждать и терпеть, — вздохнул Сириус. — Вы же видите, как ее переклинивает? Пусть проворчится в свое удовольствие. Оставьте эту чертову малину там, и увидите — уже через полчаса ее не будет. Голод сильнее принципов. Возмущенно хмыкнув, Чехова вздернула нос. «Вот еще, — подумала она про себя. — Теперь из вредности не притронусь к ней. Пусть стоит, портится». Уныло запевший желудок с ней не согласился. Лежащие прямо напротив нее ягоды так сильно манили, выглядели так удивительно вкусно, что она, надеясь на поддержку и молчание Джинни, ухватила еще пару штук, поспешно закинула себе в рот. Сладость, растекшись по языку, заставила прикрыть глаза от удовольствия. Все же, она очень хотела малину — до дрожи, до скрежета зубов. Готова была обменять на сотню упаковок «Порошка мгновенной тьмы», если бы кто-то вынудил ее подобрать эквивалент среди товаров близнецов. — Ты же ворованное не ешь, — ехидно улыбнулась Джинни. — Молчи, — поджимая губы, выдохнула в ответ ведьма. — Я не для себя — для ребенка. Да и потом — что они, полупустую упаковку назад понесут? Не пропадать же… — Ну-ну. Наконец, окончательно решившись пойти на сделку с собственной совестью, Маша взяла лоток в руки. Протянула Джинни, и та, кивнув, схватила пару ягод. — Бери еще. — Не буду больше. Близнецы правы — тебе нужнее. Пожав плечами, испытав некоторое тайное облегчение от того, что подруга отказалась, ведьма снова накинулась на малину, ощущая, как по коже начинают бегать мурашки от того, как вкусно. — Так что там было? — тихо прошептала Мария, заглядывая Джинни в глаза. — Откуда все эти шрамы? — А, это… Видела бы ты других ребят из Отряда Дамблдора — я еще легко отделалась. Хогвартс сейчас — не то, чем был раньше, — вздохнула она, протягивая руки вперед, показывая отметины на коже, уже не стыдясь их, даже наслаждаясь их наличием. — Вот это — слизеринцы отрабатывали «Круцио» на нас, когда Кэрроу назначали отработки. Если кто-то отказывался пытать других — как, например, Дафна Гринграсс, — их самих подвергали Круциатусу. Пары секунд хватает, чтобы начать рвать на себе кожу, лишь бы отвлечься. Вот это… — Джинни указала на тонкие, частые полосы царапин, покрывшиеся коричневатыми корочками. — …это Крэбб решил подшутить над нами с Невиллом, когда увидел нас в теплицах. Толкнул прямо на полки с Цапнями. Хорошо, что Невилл смог их успокоить, а то один точно задушил бы меня щупальцем. Это… — Джинни указала на сгиб локтя, туда, где расползался наибольший из ее ожогов. — Это меня подпалил Кэрроу, когда я попыталась оттащить слизеринских верзил от первогодок с Хаффлпаффа. Какая-то странная, извращенная версия «Вспыхни» — чем бы я его не мазала, он все равно не проходит. — Бадьян? — Пробовала, — невесело хмыкнула Уизли. — Целый пузырек на себя вылила. Мадам Помфри пыталась намазать его чем-то, но… Как видишь, не работает. А потом родители забрали меня насовсем, и времени экспериментировать с лечением больше не было. — В последнее время Пожиратели любят создавать модификации для старых чар. Видимо, придумали что-то со «Вспыхни», а опробовать решили на вас. Я попробую пару наговоров чуть позже, хорошо? Если не помогут — сварю кое-какую растирку. Она обычно хорошо работает в таких случаях. — А что с шишками на спине? Это просто кошмар какой-то, ужасно болят. Даже спать сложно. — Покажи. Джинни, сев спиной к подруге, низко наклонилась вперед, чуть задрала блузку на пояснице, открывая кожу. По ней, располагаясь почти в идеальном шахматном порядке, пятнами тянулись желто-коричневые гематомы. — Боже мой, — прошептала Мария. — Это… Что они делали с тобой? — Штрафные, за драку на квиддичном поле, — усмехнулась Джинни. — Выстроили в ряд перед кольцами и лупили бладжерами изо всех сил. Демельзе Робинс и Джимми Пиксу так же досталось. Достав палочку, Чехова провела тесты, чтобы понять размер кровоизлияний. Джинни тихо ойкнула, ощущая холодок, пробежавший по спине. — Из-за чего дрались хоть? — Кое-кто посчитал, что забавно будет придумать кричалку, сравнивающую маму Робинс с горным троллем. Как только матч кончился, она кинулась на них с кулаками. Джимми поддержал ее, потому что они встречаются. — А ты? — А я капитан команды, — усмехнулась Джинни. — И мне больше всех надо. Ты же знаешь. — Знаю, — выдохнула Мария. — Здесь ничего страшного. Просто синяки, но очень крупные. — Крэбб и Гойл не стеснялись, лупили битами изо всех сил, — обернувшись, улыбнулась подруге девушка. В глазах ее не было и грамма сожаления — одна лишь гордость. — Я выведу их за пару дней. Но ты должна пообещать, что будешь смазывать их зельем каждые два часа. Иначе лечение затянется. — Поверь, мама не даст забыть. В последнее время она очень… Очень заботливая, если выражаться мягко. Уверенна — будет напоминать каждые пять минут. Несколько часов Джинни показывала Марии свои шрамы и повреждения, сопровождая каждый удивительной, непохожей на другую историей. Тайная вылазка в «Кабанью голову», дуэль с компанией Малфоя, отработки и наказания, диверсии, спланированные бывшими членами Отряда Дамблдора… Смакуя подробности того, как она получила свои увечья, гриффиндорка гордо вскидывала голову, мечтательно прикрывала глаза, в красках вспоминая детали произошедшего. Чехова все больше и больше втягивала голову в плечи — даже думать о том, что эти чертовы Пожиратели делали с детьми — обычными детьми, которым самое время учиться, гулять возле Черного озера и заниматься вопросами любви и дружбы, — было жутко и больно. «Неправильно, — охарактеризовала одним словом этот кошмар Мария. — Это все неправильно и нечестно. Они не заслуживают терпеть это все». — Как тебе, Мэри? Мог ли представить Дамблдор, что учеников в его школе будут учить применять непростительные? — Никто о таком и подумать не мог. Вы, ребята, такие сильные… Мне жаль. — Не надо, — сурово буркнула Джинни, вновь пряча руки от глаз русской. — Только не жалость. Что угодно, но не это. — Хорошо, — Чехова раздраженно всплеснула руками. — Хорошо, я очень зла. Снейп был моим любимым учителем, но теперь-то я понимаю, что он — самый настоящий кретин, который не достоин и капли чьего-либо уважения. Допустить в школе такое… — Да он из кабинета почти не выходит. Даже в большом зале своего длинного носа не показывает. Вряд ли он — главное зло. Сложно поверить, что хоть кто-то из учителей или учеников действительно слушается его. Флитвик несмотря ни на что учит нас защитным чарам, Макгонагалл в открытую поддерживает маглорожденных, профессор Стебль с мадам Помфри вовсю трудятся в теплицах и лазарете, помогая справляться с нападками. Знаешь, Хагрид один раз даже закатил вечеринку в честь поддержки Гарри, но нас быстренько разогнали парочкой оглушающих, а Хагриду пришлось бежать… Так что, думаю, Снейп там ни на что не влияет. Никто не считает его директором всерьез. Он марионетка. Лишь играет свою роль, но какая его настоящая цель? — Дать слизеринцам почувствовать, что им все можно, — хмыкнула Мария. — Замучить маглорожденных так, чтобы они сбежали из школы и не учились магии. Свести с ума всех, кто поддерживает Поттера, чтобы те перешли на их сторону. По-моему, его роль предельно ясна. — Думаю, он охраняет школу для чего-то большего, — высказала свое мнение Джинни. — Делает это по поручению Сама-Знаешь-Кого, это понятно. Но… Думаю, его настоящая цель — сделать так, чтобы замок оставался неприкосновенным. И для той стороны и для другой. Иначе он вел бы себя не так осторожно. Уверена, отправил бы в подземелья к Филчу всех гриффиндорцев, если бы не имел других указаний от своего хозяина. Мы с Невиллом думали, что школа — это хранилище для какого-то тайного оружия, а когда папа рассказал мне про артефакты… Думаю, это именно они. И Снейп посажен в школе, словно цепной пес, следить за тем, чтобы замок остался на месте до нужных времен, и не был разнесен по кирпичику враждующими факультетами. — Артефакты хранятся в Гринготтсе, — покачала головой Маша. — Может быть, — согласилась Джиневра. — Но зачем тогда Снейп охраняет школу? Хочешь сказать, она дорога Сама-Знаешь-Кому, как приятное воспоминание о прошедших школьных годах? Вряд ли. Думаю, дело в том, что он решил не класть все яйца в одну корзину. Один артефакт там, один тут… — Это разумно, — Маша нахмурила брови. — Ты должна рассказать это Люпину и Кингсли. Они, наверняка, и не думали об артефактах и школе с такой точки зрения. — Ну конечно не думали, — Джинни раздраженно закатила глаза. — Хотя я несколько раз пыталась донести это до папы или Билла. Но кто станет меня слушать? Я же еще слишком маленькая. Маленькая и миленькая сестричка Джинни, не способная ни на что, кроме пирогов, огорода и курятника. Малюсенькая доченька, которая все еще думает о юбочках и куколках. — Не говори так. Они просто очень любят тебя и пытаются уберечь. Лицо Джинни покраснело, а брови гневно сошлись у переносицы — один в один как у Фреда или Джорджа, когда они сердились. — Ты сама знаешь, как они относятся ко мне, — скрестив руки на груди, пробурчала она. — Я буду совершеннолетней всего через пару месяцев! Я могу сдать экзамены, трансгрессировать, найти работу, выйти замуж и начать применять магию без надзора, но для моей семьи я по-прежнему одиннадцатилетка, только севшая на Хогвартс-экспресс. Блять!.. Рот Чеховой распахнулся в шокированную «о», а глаза неверяще уставились на подругу. — Джинни… — Что?! — нервно вскинулась она. — И ты меня будешь учить, что леди так не выражаются? Я в бешенстве, что все считают меня ребенком! Я устала, что меня никто не слышит… Блять, блять, блять! — О да, так ты, конечно, на ребенка не тянешь, — ухмыльнулся выглянувший в комнату Фред. — Материться — это очень по-взрослому и круто. — Давай я намылю ей рот «Экскуро»? — усмехаясь, показавшийся следом за ним Джордж вытащил палочку. — Ну так, в воспитательных целях. — Еще два, — простонала Джинни. — Уж на вас я не думала, что вы — двое ханжей-моралистов. Думала, что вы нормальные. — Оставьте свою бедную сестру в покое, — показавшийся позади близнецов Блэк понарошку нахмурился, делая лицо уморительно серьезным и взрослым. — Каша остывает, девочки. Идемте, самое время обедать. Не обращайте на этих двух внимание. С кашей разделались в два счета — к ним присоединились почти все обитатели дома Чеховых. Беседа пошла веселее. Николай, Сириус, Фред и Джордж обсуждали последние новости из вчерашнего «Пророка», пытаясь докопаться, что из первой полосы действительно было правдой. Уставшая после утренней смены Агнесс, Мария, Татьяна и Джинни сошлись в обсуждении целебных зелий. Раненные бойцы Ордена, которых, скептично осмотрев, Мария обещала выписать в ближайшие дни, весело пересмеивались между собой, совещаясь насчет будущих вылазок. Почти семейная идиллия — сидя за одним большим столом, все стучали ложками по тарелкам, переговаривались, хихикали, восклицали и вздыхали, сонно терли глаза и улыбались выглянувшему после продолжительной грозы солнцу. Вскоре Татьяна заварила чай — по комнате понесся травянистый запах мяты и чабреца. Вдруг в гостиной зашелестело пламя — кто-то вновь перенесся в дом через камин. Николай, быстро достав палочку, кинулся в двери. В проеме показался латанный дорожный плащ Люпина и темная, дорогая, но грязная от летучего пороха мантия Кингсли. — По какому поводу Дамблдор велел пригласить русских на бал той зимой? Прибывшие мужчины, нисколько не растерявшись, кивнули, одобряя осмотрительность Чехова. — Свершившееся темное венчание твоей дочери, — пробасил Кингсли. — На деле же — установление международных контактов. Просьба о помощи в войне. Вскочив со своего места, Татьяна захлопотала, наливая чай в еще две кружки. — Проходите. Будете есть? У нас мало что осталось, но, если подождете часик… — Нет времени на чаепития, — покачал головой Римус, проходя к столу, усаживаясь на подставленный Николаем стул. — Гарри был замечен в Гринготтсе. Все резко замолчали. Дюжина пар глаз уставилась на оборотня неверяще. Джинни, кажется, задержала дыхание от страха. Сириус подавился чаем и громко, надсадно кашлял. — Его поймали? — В каком смысле «был замечен»? — Он пришел за ними, да? Как мы и думали? Выкрал артефакты? — Когда его видели? — Тихо! — рявкнул Люпин, оскаливаясь. Близилось полнолуние, и он становился не по делу нервным. — Он был там сегодня с Гермионой и Роном. Взял что-то из ячейки Лестрейнджей. А потом сбежал на драконе. — На драконе?! — с нескрываемым восторгом хором переспросили близнецы. — На драконе, — усмехаясь, принял кружку с чаем Кингсли. — И, что самое главное — все Пожиратели теперь на ушах. Кажется, они взяли его след. Значит, грядет большая схватка. То, к чему мы готовились так долго, свершится в ближайшие часы. Шум, поглотивший кухню, почти нестерпимо давил на уши. Татьяна и Николай, испуганно шаря глазами по кухне, о чем-то громко переговаривались на русском. Агнесс, побледневшая до вида открахмаленной больничной простыни, принялась рыться в своей сумке, обещая Джинни крем от синяков, который поможет ей за пару часов. Сириус, дергано встав со стула, кинулся к Люпину, схватив его за плечо, вывел из комнаты, взволнованно шепча тому что-то на ухо. Бруствер, делая достаточно большой глоток кипятка, сморщился от жара, обжигая губы. Близнецы, в секунду преодолев расстояние до Марии, встали по обе стороны от нее, уложили горячие ладони на ее плечи.