О любви длиной в дружбу, сексуальных пристрастиях Ойкавы Тоору и ревности

♫Yuki Kajiura – you're my friend Ойкава несносен. Он самовлюблённый, эгоцентричный, избалованный, навязчивый, наглый, упёртый, гордый, надменный, замкнутый, обидчивый, жадный. И прежде, чем Иваизуми понял это, он уже был влюблён в него. — Говорю тебе, это явно не был её первый раз, — вздохнул Тоору. Ветер мягко покачивал его растрёпанную чёлку. — Все девчонки говорят, что у них это впервые, но хоть бы одна из них сказала правду. — Ну и что с того? — Иваизуми смотрел строго в противоположную сторону и по обыкновению хмуро. — Как «что»? — Хотел быть у неё первым, что ли? — Не в этом дело! — интонация Тоору на мгновенье изменилась, но тут же его голос принял прежнюю тональность. — Какой смысл говорить, что это её первый раз? Только круглый идиот не поймёт, что это явная брехня. Там даже крови не было. — Не мог бы ты прекратить… — Иваизуми устало выдохнул и потёр пальцами уголки глаз, привалившись спиной к дереву, под которым они сидели. Пышная листва невысокого молодого тиса скрывала их в своей тени. — Ладно! Чёрт с ними, — заключил Тоору. — Когда вернёмся, зайдёшь ко мне? — Зачем это? — Я хотел посмотреть тот фильм, о которым ты говорил вчера. А ты бы приготовил ужин?.. Мои родители снова в командировке. — Значит, зовёшь меня, только чтобы я приготовил для тебя еды… Все эти разговоры про месячные отбили у меня всякий аппетит. — И кто это говорил про месячные? Ты совсем меня не слушал? Брось, Ива-чан… Давай я помогу тебе поймать настроение? — Отвали уже, Тупокава!.. В тишине сквозь воздушные кроны деревьев сочился солнечный свет. Ветер бесшумно тревожил зелёные листья, и разве что от его порывов тихо шуршала высокая трава. Иваизуми прижался затылком к тёплому, нагретому солнцем стволу дерева, когда Ойкава склонился над ним. Он придержал рукой спадающие к лицу волосы, что мешали ему, и это зрелище для Иваизуми было обыкновенным и диким одновременно. Всякий такой раз ему было трудно давать здравую оценку происходящему. Иваизуми казалось, что кровь в его теле вот-вот вскипит — даже губы Ойкавы на его члене казались прохладными. Он жмурился, корчился, до скрежета стискивал челюсти и всеми силами старался не дать своей руке лечь на этот затылок. Каждый раз одно и то же. И каждый раз трезвость мысли покидала Иваизуми, когда он находился во влажном рту Ойкавы Тоору дольше трёх минут. А потом его руки как будто бы бесконтрольно подхватывали голову Ойкавы, а бёдра толкались навстречу мокрым губам. Они никогда не встречались взглядами. — Никак не пойму, зачем ты глотаешь… — Иваизуми уткнулся лицом в сгиб локтя. Он и сам не понимал, от чего так сильно раскраснелся. От этого десятиминутного минета, или от того, что снова кончил в рот своего друга. — Зачем? Да я не знаю, — Ойкава покачивал ногами, растянувшись на траве и использовав колени Иваизуми вместо подушки. — У спермы отвратительный вкус, ты знал? — Идиот, мне-то откуда знать?.. Иваизуми фыркнул и отвернулся, его щёки всё ещё горели. «Если отвратительный, то не глотай», — хотел он сказать Ойкаве, но смолчал. У него в запасе была масса вещей, которые он не собирался озвучивать этому парню, потому что даже не пытался понять его мышление. *** Ханамаки пристально всматривался в хмурое лицо Хаджимэ. Солнце светило последнему прямо в затылок, и из-за этого Такахиро не мог чётко разглядеть выражение его лица. Но Иваизуми был как никогда серьёзен, и его вопрос «Могу я поцеловать тебя?» звучал серьёзней некуда. — У тебя никак крыша протекла? — интонация Ханамаки была апатичной, а взгляд — незаинтересованным. Он был из тех людей, кто шутит и удивляется с непроницаемым лицом. Поэтому, несмотря на то, что вопрос Иваизуми застал его врасплох, это никак не отразилось на его внешнем виде. — Не буду что-либо утверждать или отрицать. Но это лучше, чем если бы я попросил отсосать мне. — Твоя правда. — Ну так как? — …но так, для справки: я бы отказал тебе. И, возможно, даже бы ударил. — Справедливо. — Ты что, проиграл спор Ойкаве? Он где-то поблизости и должен всё заснять на видео, я прав? — Нет. — Но он к этому причастен? Без него такая дурь не пришла бы тебе в голову. — Отчасти… На заднем дворе школы было тихо, и только отдалённо доносился скрип кроссовок и стук баскетбольного мяча из открытых окон спортивного зала. Они стояли за небольшим подсобным помещением близ мусорных контейнеров, и Ханамаки Такахиро по-прежнему не понимал, как именно ему нужно отреагировать. Он не мог сказать, что не заметил изменений в Иваизуми за последние три года, но всё же к таким метаморфозам вряд ли был готов. И он совершенно не хотел задавать лишние вопросы. — Ладно, я понимаю, что моя просьба звучит дико. Прости. Ты не должен входить в моё положение. Мне не стоило… — Иваизуми, окончательно растеряв всю решимость, уставился на потёртые носы своих некогда белых кроссовок. — Буду признателен, если не будешь трепаться об эт… — Да целуй уже, — вздохнул Ханамаки. — Хотел бы я тебя послать, думаешь, стоял бы здесь всё это время? Да любой впал бы в ступор от такой просьбы, да ещё и от друга. Короче, у тебя полминуты. — Я действительно прошу прощения! — склонил голову Иваизуми и, не дожидаясь ответной реакции от растерянного теперь Ханамаки, быстро прильнул к его губам. Они оба инстинктивно зажмурились. Губы Такахиро были сухие, тонкие и плотно сомкнутые. Иваизуми по наитию дотронулся до них языком, и в этот же момент понял, что не может продолжить. Когда его щёку будто бы обожгло кипятком, он до крови прикусил язык и отшатнулся. — Я не давал своего согласия, чтобы ты мне в рот запихивал свой язык, баран! — Ханамаки сплюнул в траву и вытер губы тыльной стороной ладони. — Макки, ты кр… — Ива-чан?.. Иваизуми резко обернулся на зов. Его щека всё ещё горела огнём — у Ханамаки была тяжелая рука, но стоило ему столкнуться лицом к лицу с Ойкавой, как болевые ощущения тут же отошли на второй план. Тоору стоял в паре метров от них, растерянно и непонимающе смотря своими большими глазами. В повисшей тишине раздавался стрекот цикад и гул весёлых голосов со школьного двора. По ярко-голубому небу плыли кучевые белые облака, в зале полным ходом шла тренировка баскетбольного клуба, а Иваизуми хотел в этот момент провалиться сквозь землю. Ханамаки оборвал затянувшуюся паузу первым: — Я пошёл, — буркнул он, огибая остолбеневших товарищей. — Созвонимся завтра, Иваизуми. Я сам наберу. И как только они с Ойкавой остались наедине, Иваизуми в полной мере ощутил желание умереть здесь и сейчас. — Хочется родиться заново, — честно признался он. — Или, по крайней мере, не рождаться вовсе. Ойкава долго молча смотрел на него, но не произносил ни слова, да и ближе не подходил. Слова Хаджимэ повисли в воздухе и ни разу не разредили накалившуюся тишину между ними. «Не стой столбом! Скажи, спроси, ударь — только не стой вот так вот молча…» Иваизуми смотрел на Ойкаву в ответ виновато и даже беспомощно. — Если бы ты не родился, тогда зачем было бы рождаться мне? — произнёс Ойкава, и добавил уже в своей манере: — Тогда бы мир спорта понёс большую потерю! Всё нормально, Ива-чан. Ты жив, и я счастлив этому. После небольшой тренировки на стадионе Ойкава предложил пойти домой вместе, а Иваизуми не нашёл причин, чтобы отказываться. Они не говорили о произошедшем и, казалось бы, насовсем закрыли эту тему, однако тишина, преследующая их всю дорогу, будто бы физически давила своей тяжестью на плечи Иваизуми. — Не хочу, чтобы ты думал, что мне нравится Макки. Или типа того. — Я понял. — Я просто так это сделал. — Понятно. — Просто проверить хотел. — Ну да, точно. — И вообще, я не из «этих», если ч… — Хочу отсосать тебе. — Ты меня вообще слушаешь? Эй, я же пытаюсь с тобой объясниться, в конце концов!.. — А ты? Иваизуми болезненно приложился затылком о дверной косяк, как только за ними закрылась входная дверь в прихожей дома Ойкавы Тоору. Никакие его вопли и попытки остановить Ойкаву не возымели успеха, поэтому, когда он посмотрел вниз, пряжка ремня на его брюках уже позвякивала в пальцах Тоору. В попытках оттолкнуть его Иваизуми тянул его за волосы, закрывал ладонью его рот, отпихивал коленом в грудь, дрожащими руками пробовал застегнуть штаны, но стоило Ойкаве лишь посмотреть на него снизу-вверх дольше пары секунд, как сердце Хаджимэ пускалось вскачь, а кровь приливала не только к лицу. — Зачем ты снова… — вымученно застонал Иваизуми. Казалось, он был на полпути, чтобы сдаться. — Пожалуйста, прекрати… — Но тебе ведь нравится, — Тоору прижался щекой к его стояку. К тому месту на серых боксерах, где образовалось круглое влажное пятно, Ойкава без стеснения прижался губами. У Иваизуми разве что не пошёл из ушей пар. — Это не то… — Что ты хотел проверить, целуя Ханамаки, — в его голосе не чувствовалась вопросительная интонация, и, если бы в этот момент Тоору не остановился, у Иваизуми наверняка подкосились бы колени. — Смог бы ты «проверить» это, целуя меня? — Что т… — Если у тебя есть я, зачем тебе Ханамаки?.. Или кто бы то ни было ещё… Когда Иваизуми перестал жмуриться и посмотрел на Ойкаву, в груди у него сильно сдавило. На миг даже дышать стало болезненно. Он сходу ударил себя ладонями по щекам, сбрасывая оцепенение. Ноги перестали казаться ему ватными, и, натянув брюки, Иваизуми обошёл стороной осевшего на полу Ойкаву. — Ива-чан?.. — Отвали… — Ты не ответишь? Разве я заслужил от тебя такую скрытность? Мы знакомы всю жизнь, и я никогда, никогда от тебя ничего… — Да ты мёртвого способен достать, Тупокава, — огрызнулся Хаджимэ, обернувшись. — Нет, я не мог проверить это с тобой. Конечно, блять, я не мог! Потому что я хочу целовать тебя. Целовать тебя, безмозглый ты, самовлюблённый балбес… а от других парней мне противно. И я бы не скрывал это от тебя, будь тебе дело хоть до чего-нибудь, кроме очереди из девчонок в твою постель. Твоя прихоть делать это со мной где угодно — я терпел её, потому что это единственный способ… даже если для тебя это всего лишь очередная блажь от скуки. Мы знакомы всю жизнь, и всю жизнь я… бля, короче, пошло оно всё… Извини. Я иду домой. Он прошёл к выходу, минуя Ойкаву. Минуя его распахнутые блёкло-карие глаза, почти дрожащие губы, беспомощно скребущие по полу руки. Вряд ли он из тех, кто будет останавливать, тем паче после такого нелепого откровения. Так подумалось Иваизуми за секунду до того, как в его ногу Тоору вцепился обеими руками, не давая сдвинуться с места. Опешив, Хаджимэ резко обернулся. Всё его самообладание уже трещало по швам. — Пожалуйста, не говори так, — пробормотал Ойкава с опущенной головой, крепко обнимая бедро Иваизуми. — Только не так, не такими словами… — Дурокава… ты плачешь? — Иваизуми не узнал свой охрипший голос, но не нашёлся, что добавить ещё. Смотря на эту растрёпанную макушку, прижимающуюся к нему, он ощущал, как злость покидает его тело, и дышать становится легче. — Отпусти меня. Как только руки Ойкавы нехотя расцепились, а его ладони безвольно сползли вниз по штанине, Иваизуми присел перед ним и неловко приподнял спавшую на глаза Тоору непослушную чёлку. — Да не плачу я. — Это было бы максимально нелепо… — неуклюже попытался пошутить Иваизуми, но Ойкаву это нисколько не позабавило. — Не шути об этом так просто, Ива-чан… не говори о том, о чём не знаешь. Я ни до чего так не жаден, как до тебя. И ведь нет у меня никакой очереди… и единственный, до кого мне есть дело, это ты… и всё же я… — Тоору несвойственно ему терялся в словах. Иваизуми только в эту секунду понял, что каждый раз наблюдал это только тогда, когда они были наедине друг с другом. — И если ты хочешь поцеловать меня, то просто поцелуй уже! Зачем ты ждал так долго… я ведь… Я всегда хотел тебя без остатка — с этой мыслью Иваизуми Хаджимэ готов был сдавить тело Ойкавы в своих объятиях до хруста костей. Мягкие губы Тоору с трепетом подавались навстречу его губам, а руки доверчиво цеплялись за плечи и спину. За эти несколько секунд из головы Иваизуми испарились все сомнения и вопросы, отпали причины что-либо проверять, а на смену тревоге пришла долгожданная безмятежность. Они неловко развалились посреди прихожей, безостановочно целуясь в полумраке. Слабый отблеск почти зашедшего солнца узкой полосой проникал в помещение сквозь окно. — Подожди, значит ты не спал ни с одной из тех девчонок, с которыми я тебя постоянно видел после школы? — Иваизуми приподнялся на локте, вопрошающе уставившись на лежащего рядом с ним Ойкаву. — Последние полгода — ни с одной. Это правда. — Вот же олень! И к чему все эти разговоры… про месячные и прочее… поверить не могу! Как ты мог так мягко стелить, а ведь я тебе поверил!.. — Иваизуми негодовал так сильно, что даже подскочил со своего места. — Каждый раз, как доходило до секса, я ничего не мог с собой поделать, — виновато улыбнулся Ойкава. — Мне этого совсем не хотелось, а иной раз и вовсе не вставал. Представь? Я даже испугался поначалу, дескать, со мной что-то не так? Но знаешь, когда у меня во рту твой горячий… — Всё. Заткнись. Ради бога, заткнись. — Мне действительно хотелось, чтобы ты ревновал меня. Хоть немного. Прости… — Я ревную. — Повтори ещё раз, Ива-чан. — Отвали. — В следующий раз я хочу, чтобы ты тоже мне сдел…