Курение, или Опыт, разбивающий сердце

Rammstein – Eifersucht

Конец июня близился в своём солнечном напряжении к концу света. Часть экзаменов сдана, но расслабляться — значит подвергать себя риску, а это так не по-немецки, да и потерпеть чуть-чуть осталось. — Если твой средний балл не окажется плюс-минус два, то что же будет у нас, — пожал плечами Хуммельс, сидя на парте. — Спасибо, Матс, — безыскусно благодарил Марк-Андре. — Но дело даже не столько в балле, — смиренно, вдумчиво опустил веки, видно, не планируя углубляться. — А чего? — Марко, сидевший за одной партой с тер Штегеном, развезло с полуденного тепла. Старшеклассник развалился, подперев щёку кулаком, умещяясь на плоской поверхности за спиной беспардонного Хуммельса. — Родители не надумали, — не меняясь в лице, сообщил светловолосый парень. Хотя Ройс как близкий друг знал, как эта ситуация расшатывала и в какой-то степени даже ранила Марка-Андре. — Уфф, нашёл проблему! Фу-фу-фу! — взъерепенился Мюллер, утрированно зашикав и зажав уши ладонями. — Поступишь в Технический уник в Берлине... или Мюнхене. — Там можно на архитектора? — скромно вставил свой удивленный отчего-то вопрос Шмелле, будто только проснулся. — Можно, — тихо подтвердил тер Штеген, грубо и радостно прерванный Томасом. — Можно, можно ! Ещё как. А чего нельзя-то? Специально прошарился на досуге, — блеснул девственно счастливой, огромной улыбкой. — У тебя есть досуг? — выпал в осадок Марко, чуть не уронив голову на парту. Всё, что он успевал в последние два года и в особенности месяцы, — это учиться. Усердно учиться. Он не был так разносторонне одарен от природы, как тер Штеген. — Ты, — Хуммельс с ошеломленным негодованием выставил вперёд указательный палец, — ты вместо учёбы ищешь Марку запасной университет? Томас, когда мы тебя так упустили? — когда Матс вот так, с немым горячим неодобрением тёр виски, ему верилось. — Дааа, прорвёмся, — уже спокойнее улыбнулся Мюллер. — Я вот в Технический Мюнхена как раз планирую — ну, родители планируют, — без лишних слов пожал плечами, — так что забегай на огонёк. Не выйдет с университетом, пойду работать. Ребята дружно закатывали глаза, синхронно неодобрительно цокали и все совершенно точно не волновались за Томаса. Тот только делал вид, что балду пинает, а учиться умел и по нужным предметам мог рассчитывать на очень приличные баллы и не собирался прозябать в неквалифицированном труде. Тер Штеген откашлялся, неожиданно недовольный, что тему сменили на глупые фантазии Мюллера. Марко подумал, что, видимо, одноклассник правда нуждается в паре слов поддержки, а лучше совете. — Университеты Германии — не оптимальный вариант. — У тебя хороший испанский, — поднял непонимающе брови Тони. В своё время Марк сделал, как оказалось, выбор всей жизни, взяв именно его как второй иностранный. — И твои курсы каталанского завершены, — тепло улыбнувшись, Ройс ткнул его локтем под ребро. Сам рыжий вихрастый паренёк относился к языкам прохладно; учил, в общем, для среднего балла. Был отдельно благодарен английскому, что понимал инструкции в играх, в фифе той же. — И всё же Политехнический университет Каталонии до сих пор под вопросом, а почти июль, — вздохнул протяжно Марк, непривычно откровенный для самого себя. — Под двумя, — по-доброму, дружески усмехнулся Кроос, потрепав товарища по плечу, намекая этой фразой на правило испанской пунктуации¹. — Может, поговорим о чем-то более насущном, что прямо идёт в руки? — внезапно с видом заговорщика навис над партой Томас, перейдя на не вызывающий подозрений полушепот. Никто не нашёл, что ответить, — июнь подходил к концу, все были в учёбе, — и парень смело использовал свой карт-бланш. — Слышали? Ещё один бастион, говорят, не устоял перед нашим Робертом, — Мюллер задорно повёл бровями, улыбаясь всё так же бодро, будто пересказывал любимый анекдот. — Однако, — благородно вскинул брови Кроос. — Это кто? — вскинулся, вырвавшись из укреплений учебников, растрепанный Дракслер. — Выдохни, Юлиан, — кривя губы, процедил Хуммельс. — Во-первых, не твоего ума дело. Во-вторых, это уже который раз? — черноволосый парень покачал скептически головой, приложив ладонь ко лбу. — Так можно подумать, с ним половина гимназии была. — И все девчонки ему дали, — хмыкнул, задумчиво присев на краешек парты, Тони. — Мы сейчас восхищаемся Робертом или порицаем старшеклассниц? — устало выдохнул, с непониманием поджав губы, Марк-Андре, у которого в глазах неприкрыто бегущей строкой шла каталанская письменность и архитектурные прелести Барны². — Да не только ста-а-а-аршеклассниц... — убедительно махнул рукой Шмельцер. — Избавьте, — тихо воскликнул Матс, подняв руки как при сдаче. — Ну, Леви же весь из себя такой... — Мюллер повертел руками так и сяк, как примериваясь, но точнее слов так и не нашёл. — Девушек можно понять. — Постой, — спокойный голос Крооса вмешался в его экивоки. — Чем это мы качественно хуже? У Тони не было проблем с уверенностью в себе, а когда удавалось сделать аккуратную укладку во время быстрых утренних сборов, то и вовсе исчезали последние поводы для сомнений. — Ну, брось, — фыркнул Томас. — Черная шевелюра, глаза голубющие и фигура, как отфотошопленная. Да и Фольксваген — свой, между прочим, не папкин и до выпуска. — Томас, — с фантомной улыбкой покачал головой тер Штеген, выражая свое несогласие. — Знаешь, девушки, как правило, не такие: "Убери от меня свои руки, классный парень на крутой тачке! Пусти меня к моему коренастому Хансу на "Траби"!" — запричитал Мюллер пискляво, так что девчонки стали обращать внимание на их военсовет. — Да-а, девчонки, как правило, совсем не такие, — вдруг и слишком уж глубоко вздохнул Марсель. — Марко? — шёпотом обратился тер Штеген, обратив внимание, как давно друг выпал из беседы. — А? Да, я здесь, — забавно помахал ему Ройс, отошедший к окну. — Маме писал. Со скрипом двери любые инсинуации закономерно прекратились, часть заговорщиков разбилась на парочки. Мюллер встал и пошёл писать дату на доске. Вошедший был не кто иной как Роберт, чьё имя всуе упомянул Томас, балансируя на грани клеветы и пропаганды. Сын польских мигрантов, Левандовский дал лямке рюкзака небрежно скатиться по плечу и забросил его на вторую парту. — Марко, сходим покурить, — прозвучало не особо-то и как предложение, почти как настоятельное приглашение. — Я не хочу, — вздернул нос рыжий немец, отчего-то уводя взгляд. — Пошли, — опять таки, авторитетно и убедительно, как мать, которая прекрасно понимает: как бы дитя ни протестовало, а руки помоет и кашу доест, без "не хочу". — Не ходи, — с подавляемым неодобрением — в адрес Ройса, между прочим, — хмуро придержал его за плечо Марк-Андре. Марко цокнул "ничего-ты-не-понимаешь-тер-Штеген" и, несколько нервно, стряхнул его руку с себя. Ценитель каталонской архитектурной школы зашифрованно-пасмурно проводил светлыми глазами спины одноклассников. Они шли по коридору неспеша, точнее Марко следовал за Левандовским, отставая шагов на пять. До урока минут десять. Может, уже меньше. Обычно в это время они едва ли не единственные на этаже — по крайней мере, никто не шастает по туалетам. Куда и направился Роберт. А Ройс умело по-тихому прикрыл за ними дверь. Поляк прошёл в крайнюю из четырёх кабинок в самом конце. Ещё пара шагов, и одноклассник шагнул к нему в тесноту школьного туалета. Дальше в сортире дортмундской гимназии начало происходить точно не то, чему внутренне негодовал тер Штеген, видя, как бесхребетно Марко не может отказать Роберту, чертову курильщику, в компании. Марко Ройс стянул светло-серую толстовку и бросил себе под ноги, опустившись коленями на этот "коврик". Качнувшись вперёд, придержался за бедра Левандовского, прижав ладони к карманам его джинсов. Подковырнув пуговицу, Роберт расстегнул штаны. У Марко без преувеличения поплыло перед глазами. Безукоризненно белое бельё, робертово возбуждение. Он мог представить, как тот дошёл до такой жизни: их неспешная прогулка от кабинета до туалетов, поспевающе-многообещающие шаги за спиной, и поляк уже дождаться не мог, когда же уже когда. Не доставая члена, Ройс пробрался к нему, обхватив продрогшими пальцами через бельё: в этом треклятом туалете вечно был дубак, хотя ни одна живая душа не проветривала. Помусолив головку через ткань несколько мгновений, немец одумался, что Левандовский не придёт в восторг от мокрого белья. В унисон его соображениям Роберт оттянул ткань в сторону. То, что не сдерживаемое облегающим хлопком торчало теперь у самого носа вихрастого немца, вызывало паралич двух мыслей несовместимых: "чего он там не видел" и "это ужасно, господи боже". Чужое — это не своё. Иной цвет, форма, даже запах, черт возьми: от собственных раскладок Марко мутило, будто он набадяжил ореховый и ирисковый сиропы в кофеавтомате самообслуживания. Ройс с усилием проглотил ком в горле, бросив осторожно просящий взгляд, но в и правда голубющих глазах над ним было столько ожиданий, надежды... и почти восхищения, что губы сами потянулись. Закрыв себе насильно глаза на всякую гигиену, Марко отчаянно зажмурился, накрыв член поляка тёплым ртом. Левандовский по-юношески неискушенно зажевал ворот синего худи, когда из лазурных даже в отсвете блеклого кафеля глаз прыснули слезы. Крепкие гибкие пальцы остервенело вгрызлись в неокрепшие плечи Ройса в сиренево-серой в клетку рубашке. Коленопреклоненный, немец задвигался осторожно, почти академично, потому что от холодрыги и "ту-туф-ту-туф", бившего волнами крови в ушах, зуб на зуб не попадал. Уже задним числом Марко с ужасом понял, что его зубы не должны были попадать ещё и на чьё-то достоинство. Но Роберт глухо и шумно ойкнул в заслюнявленный ворот и, весь разбито-расхристанный, даже не влепил Ройсу подзатыльник — так уже случалось сгоряча, — а тут же простил жуткую оплошность, только сильнее толкнувшись в растянутый вокруг полового органа рот. Немец булькнул возмущенно-удивленно, ткнувшись ледяным кончиком носа чуть не в пах Левандовского. Какое счастье, что поляк следил за собой там и всё было чистенько, аккуратненько. Когда загромыхал истово, тревожно звонок, оба парня синхронно обернулись ко входу. Картина маслом... не для музеев, конечно, а так, частной коллекции. Марко попытался, даже не задумавшись, проглотить накопившуюся слюну. И глубокий стон-выдох одноклассника чудесным образом совпал с окончанием трезвона. Стоит ли сознаваться, что за две секунды этого позора Ройс успел понять, что они всего-то на втором этаже и сигануть за облупившуюся раму — всегда вариант. Если только кто-то прибежит на стенания Роберта... — Всё, кыш, — лаконично скомандовал шатен, практически вытащив член из хватки зубов обмершего от страха разоблачения Марко. — Дальше сам. Стой там! Не забыл педантично прибавить Левандовский, прошедший уже все стадии онемечивания, пока рыжий парнишка агонично продевал руки в рукава, зачем-то тратя время на это. Кабинка за старшеклассником закрылась. Марко на стреме, прислонившись, как кисейная барышня, к косяку двери, бессознательно вытирал слюну с губ и подбородка, по большей части непутево растирая её вокруг рта. Ройс и раньше мог пропустить по сигаретке... раз пять в год. Теперь из-за Роберта ему пришлось пристраститься всерьёз: одноклассник утаскивал его покурить так часто, что, во избежание вопросов от шибко умных, типа Хуммельса, или же больно глазастых, типа Мюллера, Марко стал дымить как не в себя. То есть, создал себе чёткое расписание — по сигарете в день, три раза в неделю обязательно на виду у одноклассников. И так год уже. Отвечая Роберту тогда, в классе, немец не кокетничал: он правда не хотел "курить", от этого вчерашнего курения и сегодня болят щеки и почему-то десны. Кто же мог знать из осведомленных о дурном влиянии компании Роберта, вроде в себя негодующего тер Штегена, что их совместные перекуры каждый божий раз заменялись заваливанием в самый нелюдный туалет или, на крайняк, в незапертую спортивную раздевалку. Их шифр минета. Вот этого выслужливого, торопливого, такого правильного, как из чертова порно-туториала, и настолько же глупо-неверного, раз через раз приемлемого. Нет, правда. Марко вздрагивал, весь покрывался испариной и тупел по секундам, не по часам, когда Левандовский вываливал так непринуждённо своё "пойдём покурим". Ему виделось, что каждый раз тот как бы даёт ему последний шанс, потому что то, что куролесил Марко во время их "перекуров", было объективно плохо. В связи с грядущими событиями, обдумывая по дороге домой, что именно он запорол в этот раз — да-да, на это Марко Ройс находил минутку в выпускном классе — немец глубоко печалился, задаваясь вопросом, какой же университет будет иметь несчастье его принять. Марко, конечно, слышал о разных системах поступления: благословенная Германия, где достаточно учиться в школе, гимназии, а не сдавать пыточные экзамены на перепроверку твоих знаний в замысловатых форматах и объёмах. Так вот, доказывай Ройс свои знания сейчас — запорол бы, он явно деградировал за этот год. Подумать только, не наловчиться отсасывать за неполные десять месяцев... — Ну, на выход, — всего такого задумчивого, растолкал его в дверях поляк, благоразумно несший синий худи с замусоленным воротником в руке. Зашли они в аудиторию вдвоём, рассевшись по своим "парам" — Марко к Марку-Андре, Роберт к Лукашу Пищеку. Очевидно, он не имел ничего против земляка, хоть их союз отдавал внешне Речью Посполитой в декорациях Северного Рейна Вестфалии, особенно под штандартом школьной футбольной команды "Боруссия", за которую парни дружно завершили перед началом учебного года. Хотя на капитанском мостике до одиннадцатого класса заправлял Матс Хуммельс, пока не ушёл из системы из-за настоятельной мозгомойки от родителей, а потом год правил Марко. Который, впрочем, тоже не успел ничего, и взрощенные им успехи и идеология "Боруссии" скоро поросли полынью, когда он покинул команду перед двенадцатым, уйдя в закат с Лукашем и Робертом... и вообще, всё было подозрительно похоже на конец вообще всего, и знающие люди вздыхали, что так местной команде на межшкольных соревнованиях ещё долго ловить будет нечего. Обычно, кстати, на других предметах Пищек подсаживался к неизменно бодрому, ухмылявшемуся Матсу, когда тот не ангажировал себя для Шмельцера. Марсель закатывал глаза, показательно не-обращал-никакого-внимания на маленькое предательство, но в целом не сильно страдал один и вопреки всему почитал знойного немца лучшим другом. К своему отчаянию, едва усевшись за парту, Ройс краем глаза ухватил, что тер Штеген пробовал принюхиваться к нему. Господи, зачем это-то ему?! Хочет убедиться, Марко курил или очень много курил? Малодушно оберегая свое шатко-валкое спасение и спокойствие, немец и слова не вставил по поводу. Смолчал и Марк-Андре. Вот и славненько. Правда после звонка, ознаменовавшего, что в казённом заведении ученики отмаялись и теперь могут идти мучать учебники и репетиторов дома, тер Штеген отыгрался. — Ты стал часто курить, — складывая нехитрое приданое из планшета, блочной тетради и ручки в сумку, обронил одноклассник. Между вопросом и ответом. Замечание вслух, недоупрек. — Много нервничаю, — даже не думал, при всем уважении к Марку, лепить что-то более пристойное, реалистичное. Чем проще и несносно-банальнее ложь, тем легче купиться и поддерживать легенду. — Попробуй йогу, — от кого угодно другого это было бы ёрничаньем, но светловолосый немец лишь печально опустил глаза в рюкзак. — Помогает. Мне. Да и кровь куда надо начнёт приливать. От последнего Марко, уже немного обомлевшего, оттаявшего и успевшего сыто успокоиться, бросило в дрожь. На что это он?.. Что у Ройса все круги кровообращения сосредоточены ниже бляхи ремня, а он сосредоточен на Роберте? В минуты таких рассуждений ему становилось тошно и нерешительно: Марко не знал наверняка, желал ли он поляка (нет), но вне сомнений хотел, чтобы Левандовский грезил только и только о нём. Настолько хотел этого, насколько, по горьким выводам самого рыжеволосого старшеклассника, не делал ничего для этого. — А куда надо? — кажется, с перепуга решил "да пропади оно пропадом" Ройс. А вот если тер Штеген сейчас возьмёт и ввернет, что уже обо всем давно догадался и... — Эээ, к голове, — беспробудно тупо, будто только что в уме переводил с испанского на каталанский, вылупился Марк-Андре. — Сначала хорошенько к шее, потом к мозгу. Ты сидишь же уже который месяц в три погибели. Все мы сидим. И Матс сказал, ты не включаешь лампочку в библиотеке. Вот и приехали. В среднем по больнице, в последние полгода их класс лавировал между "своих проблем полно" и "все мы в одной лодке". Тер Штеген же всегда был таким — надёжным, заботливым, невозмутимым и человечным. Он в любой момент своей жизни был куда цельнее, полнокровнее Марко и даже сейчас, испытывающий внутренние протесты в Каталонии, держал удар, борясь с семьёй за право поступать туда, куда так хотел. Ройс не смотрелся на его фоне вообще, хотя в сухом остатке ни к чему не стремился и не особо чего хотел, жил на лайтах. А вот Хуммельс не прав. Марко всегда включал освещение. Кроме... Кроме, — конечно же, конечно, — того раза в прошлый вторник, когда он сбежал в читальный зал после феерического курения. Первый раз, когда с его бесцветных тонких губ капала не только собственная слюна. Очень, очень некстати туалет срочно оккупировали какие-то младшие, и немец унёс ноги, куда глаза глядели. Прижал бумажный носовик ко рту, вскрыл первый подвернувшийся учебник с полки, и началось "гляжу в книгу — вижу фигу", хотя на самом деле перед глазами стояло... то, что только что перед глазами стояло. А Матс да, принёс тогда себя невесть откуда во всей красе, уселся на его стол как последняя секретутка — или первая, если по качеству, — и начал щёлкать настольной лампочкой. Хуммельсу удавалось звучать бойко и настойчиво, хотя Ройс слушал его сквозь пелену, вообще не слыша, перекатывая во рту ту часть Роберта, о которой до этого ему удавалось не задумываться даже. Поляк выставлял его из кабинки, потребительски небрежно хлопая дверцей перед тонким веснушчатым к лету носом, и справлялся сам. Марко в тот ужасный раз не находил даже сил, чтобы кивать Матсу. Так и сидел, сгорбившись, почти лёг на незнакомый учебник, тайком прижимая белый платочек ко рту. Вроде вкус на что-то похож, но невнятный. Кисловато. Ройс понимал, что Левандовский не нарочно, просто заспешил и отвлекся при наступавшем топоте группки десятиклассников. Порой натыкаясь на эту тему в статьях и на форумах, немец читал, что это приятно и — крайний случай — вообще возбуждает. В том, как уязвленный, ошарашенный Марко сперва машинально проглотил часть, затем закашлявшись, но зачем-то и почему-то сжав губы крепче на члене в свою очередь опешившего Левандовского, не было и толики возбуждающего. Ни для одного, ни для другого. Кажется, шатен не отпихнул его при первой же возможности, только оттого что был банально под кайфом во власти рта Ройса. Опять мельтешавые выпихивания чувствительного органа из кое-чьего наглого ротика, и Марко чувствовал себя как собака, не отдающая кость, хотя он всего-навсего растерялся... Как уже много раз. Один и тот же косяк. В прошлый вторник Ройсу не верилось, что Матс сдастся или закончит. Ему же сейчас придётся это съесть, если Хуммельс не перестанет прожигать его очами и не даст украдкой сплюнуть наконец в этот чертов носовик. — Идём, поглядим на наших оболтусов что ль, — Хуммельс протянул ему ладонь, встав со стола и перестав наконец придавливать половину учебника. Ройс переполошился. Что-то он переволновался. Вместо того чтобы харкнуть в платок, старшеклассник сделал глотательное движение. Всё. Рыжий немец увидел в этом какую-то неотвратимость, почувствовал, что только что сильно замарался и съел что-то не съедобное. Как глупое животное. А тут Матс, или, — как нежно не называл его ровным счётом никто, — Матси. Зубы как миндаль, как написали бы в книге, заданной им по французскому чтению, широкая открытая ладонь и много приязни. А Марко не мог ответить на это рукопожатие, вложить рука в руку и вдвоём посидеть на трибунах на треньке "Боруссии - 2", как её без особых авансов окрестили местные. Старшеклассник не чувствовал себя мужчиной, достойным этого. Мужчиной вообще. Он не успел помыть руки, после того как держал Роберта... и через него только что прошло нечто... Немец в душе не чаял, что думать и как ко всему этому отнестись. Ещё два дня пролетели, что нимало не удивляло, учитывая напряжённую подготовку к последним экзаменам, чувство готовности к которым у пессимистично-перфекционистски настроенного Марко никак не наступало. Но зато он мог похлопать себя по плечу: поставил галочку, сходил таки с Матсом на тренировку. Лица на обоих не было уже спустя десять минут — Ройс придерживался мнения, что им на это смотреть не стоит, Хуммельс считал, надо. Так и просидели полчаса. По всему выходило, что они не курили с Левандовским два дня. Не то что бы их встречи были подчинены графику или даже расписанию, но... Удручающее воздержание. Марко почитал, что не находит времени пораскинуть мозгами и найти мало-мальское решение, но в действительности бессознательно вернулся к ношению серебряных гвоздиков с крохотным камушком. Не поддаётся диагностике. Что-то в Ройсе, который завязал с любимым фетишем ещё в десятом классе, сказало, что идея пушка. Роберт, конечно, встретил перемену декораций за первой партой приподнятыми бровями, но пожал плечами и в туалет...покурить так и не позвал. — Прикольно, — по-доброму усмехнулся Кроос, стоявший позади, и потянул разом за оба уха. — Да уж, — зашипел Ройс, — не трожь. Марк-Андре отметил довольно метко, что года три не видел его с серьгами; Хуммельс посетовал, что с одной серёжкой меньше отдавало бы пошлятиной; Томас воодушевился, вообще заценил образ и обещался назвать жеребенка, который должен родиться на их семейной ферме осенью, Марко. Пускай тот только отдаст гвоздик, потом лошадка донашивать будет. А кто-то умиротворенно дочитывал путеводитель, время от времени отвечая Лукашу, совсем похорошевшему, пригревшемуся лёжа на парте, на солнышке на урчащем славянском языке. В общем, Марко стоило догадаться, что идея туфта и никто не обратит внимания. В целях экономии времени Марко пошёл отмывать руки, перепачкавшись в потекшей ручке, в сортир второго этажа. Обычно это был запасной вариант, к которому он никогда не прибегнет. Именно это помещение страдало вечным отсутствием бумажных полотенец и воды в бочке. Войдя, парень привычно бросил взгляд на стену справа, так же неизбежно выхватив ставшее за год родным "Хаверц - хуесос", набитое на побеленном выступе. Примерно каждый третий в гимназии знал историю этой вестфальской настенной живописи, отчасти в чем-то романтическую. Кай Хаверц, ныне тянувший лямку в десятом классе, перешёл в их гимназию лишь в начале учебного года. Не то из Лейпцига, не то из Леверкузена. Так или иначе, вкупе с образом щуплого, до сих пор довольно прыщавого, баранисто-кудрявого дылды у Марко Ройса шло единственное полюбившееся ему с уроков английского слово "love". Тот парнишка однозначно был откуда-то из "L". К сожалению, Кай не мог понравиться никак. Он с пол-оборота задружил Юлиана Брандта, к которому большая часть потока была очень даже расположена. Юли, как к нему ласково и с благоговением обращались одноклассники, всегда был на всех — и ничей. Но это нивелировалось тем, что он был неизменно, ровно, бесчувственно добр и участлив ко всем одинаково. К нему тянулись. А потом Кай, вовсе не соседняя, в другом конце класса парта, абсолютное ничего, не предвещавшее беду, и Брандт откинулся на спину, поплыл по волнам своего глубокого чёрного моря. Марко накрывало угарной волной стыда каждый раз, как он проходил мимо послания. Он не был с Хаверцом на короткой ноге. Но точно знал, что парень не тот, кем его с лёгкой руки, в порыве детского злорадства и мальчишеской неприязни назвали, и не промышляет ничем подобным. Это он, Марко, должен был украшать своим именем туалетные откровения. Но история выдала косую реакцию, самым что ни на есть чудным рикошетом прилетев по безобидному Каю. Моя руки, — без мыла и под ледяной струей — Марко так расчувствовался и проникся всей несправедливостью и своей наскоро состряпанной кармической виной перед Хаверцом, что ничего не услышал. Заметил лишь боковым зрением, что кто-то прошёл у него за спиной, и, не задумываясь, обернулся. По законам жанра и в леденящих душу декорациях кафельно-голого сортира второго этажа Марко должен был бы заорать. Его взгляд легко пересекся с блестящими, как у Бэмби распахнуто-напуганными глазами Кая. Как чёрт из табакерки. Вечно какие-то отталкивающе красные, пухлые губы десятиклассника в большой неуверенности разомкнулись, но тут взгляд Ройса инертно проскользнул вдоль его виска, за спину, к стене. Хаверц имел неосторожность проследить этот путь. Теперь они оба лупезарились на беспочвенно пикантный донос на выбеленной стене. К смуглым щекам десятиклассника прилила кровь, акне стали ярче. Палевно повернувшись на Марко, он вновь попытался что-то выдать, но губки бантиком подрагивали... И вовсе не оскорбленно или гневно, а виновато и пристыженно. — Привет, — неожиданно для них обоих таки мяукнул Хаверц, молниеносно скрывшись за дверью кабинки. Ройсу из какого-то животного инстинкта стало жаль Кая. Редко он, со своим жёсткими критериями, мог назвать кого-то ещё большим невезунчиком, чем он сам. Хотя, и тут как повертеть. Вихрастый немец знал прекрасно от Юлиана, с которым близко сошёлся, будучи капитаном "Боруссии", что его фаворит из очень приличной и благополучной семьи. Очень приличной. Лишь благодаря ангельскому доверию своему старшему товарищу и мирно спящей, ввиду кажемой ненадобности, бдительности Брандта Ройс был посвящён в детали. Столкнувшись из-за дружбы с Юли с тысячей и одним несчастьем, Кай, которого и раньше не распирало на общение с широким кругом незнакомцев, воплотил "приватный аккаунт" в жизнь. Летом до перевода в их гимназию Хаверц с семьёй отдыхал на Майорке, даже не на сахарных пляжах немецкого "Беверли Хиллз". Удивительно изящной формы пальцы парня, которые несведущим не бросались в глаза, умели делать пианино приятно, а пел он негибким поставленным голосом. Контраст его умелой игры и совершенной заурядности в таком смежном предмете, как пение, доводил Юли до умопомрачения. В наилучшем смысле слова. Многие ли знали о существовании этого Кая? Полтора землекопа. Да и сам Брандт... услышал всё это от новоявленного лучшего друга два месяца назад. Всё время до этого его привязчивый барашек умудрялся не таскать за собой фортепиано, а нежный загар поверх следов от прыщей выглядел естественно для Юли. Можно догадаться, что без солнечной ретуши Хаверц был бы и вовсе красив как утопленник. Марко с самого начала с симпатией относился к Каю и по первости был поражен поднявшимся бунтом и жестокостью одиозной надписи. Но Кай не отлипал от правого плеча своего белокурого волнореза, новых похабных записочек не последовало, а инертность шатена в стремлении нравиться кому-то, кроме Юли, успокоила Ройса — видимо, им и так сойдёт. Только сегодня он унёс ноги поскорее, лишь бы не встретить облегчившегося Хаверца. Ему перманентно мерещилось, что "Ну, что, может, имя-то перепишешь?" будет чудо как закономерно и не заставит ждать. Год понадобился новичку, чтобы задружить Брандта; год ему, для того чтобы забить за собой минет Левандовскому. Юли с Робертом что, легкодоступные? Этот вопрос крепко озадачил Ройса, вытиравшего руки о джинсы по пути с вечно бедствующего сортира второго этажа.