Для души и тела

      Лилианна врывается в лабораторию, злая как черт, как раз в тот момент, когда Альзур только-только откладывает в сторону оникс и шарится в небольшой шкатулке в поисках завернутых в мягкую тряпочку камней. На захламленном столе у него куча корневерток, раскатанные до состояния пластинок брусочки серебра и золота, надфили, флацанки, шаберы… Всё для ювелирного дела, прекраснейшего хобби для того, кто получает наслаждение от скобления, шкрябанья, резания и в общем мелкой работы. Альзур чувствует себя умиротворенным, когда берётся за штихель, например, или когда подбирает по размеру изумруды или рубины для вставки в каст будущего кольца. Звон металла и скрежет, эта музыка кропотливого труда, становятся предвестниками чего-то великолепного, чего-то, что ему не стыдно показать или подарить — и для прекрасного результата Альзуру, как ни странно, нужна лишь… тишина. Тишина и покой, нарушаемые, быть может, только тихим бульканьем снадобий в колбах.       — Ничего у меня не получается!       Воздух в лаборатории закипает, как вода над огнем. Что-то зеленое, быстрое, яростное мечется туда-сюда, из угла в угол, от одной стены к другой — как летучая мышь, ослепшая от яркого солнечного света. Она не может найти достаточно темное укрытие, шуршит крыльями, ударяется о потолок, но злейший враг настигает её повсюду. Альзур, улыбнувшись этому сравнению, мягкой щеточкой смахивает тонкий слой металлической пыли. Он нашел прекрасные кусочки оникса, обточил их под серебряную оправу, бережно вставил и закрепил. Остается только камень. Наверное, изумруд — все-таки мотив у подвески растительный. А может быть, бриллиант? Девственная белизна и самый чистый самоцвет, ограненный так, чтобы его естественный блеск разгонял даже непроглядную тьму. Поэтично, что сказать…       — Вы вообще меня не слушаете! — по голосу Лилианны слышно, что она обижена его невниманием. Очень обижена.       Альзур вздыхает — в этом вздохе смешаны легкое раздражение, невозможная печаль, потому что необходимого камня на алой бархатной подушечке не оказывается, и обреченность. Бриллиантик, который он поднёс было к касту в центре будущего украшения, едва не выскальзывает.       — Я слушаю, — отвечает он, разводя руками, — но ничего дельного пока не уловил. Вижу только, как ты носишься вниз и вверх по лестнице, от твоего топота даже мой стол подрагивает, не говоря уж обо всем остальном.       — Ну и что? — хмыкает Лилианна. Волосы у неё собраны в толстую темную косу, которая болтается туда-сюда от каждого движения — строгая мода, заданная госпожой де Винтер. Но Лили, как мысленно Альзур называет воспитанницу, все равно с ней выглядит как сорванец. Коса Клариссы же отчего-то вызывает не совсем приятные ассоциации с ядовитым жалом мантихора. Впрочем, нельзя сказать, что она так уж плоха.       — А то. Я не могу сосредоточиться и у меня дрожат руки. Помнишь, я как-то объяснял тебе, что бывает с чародеем, если при сотворении заклятья хоть один его палец дернется не в ту сторону?       — Но ведь тут колдовством и не пахнет, всего лишь… Кстати, что это?       У неё слегка пружинистый, энергичный шаг. Лилианна достигает стола в пару прыжков, опирается на край ладонями с громким стуком, пристраиваясь коленями на бержере.       — Смотри мне, запачкаешь обивку — заставлю оттирать вручную, — грозит Альзур. — Кто вообще учил тебя забираться в кресло с ногами?       — Я вычистила подошвы, — пожимает плечами она. — И даже помыла водой. Почему вы становитесь чистюлей только если дело касается мебели?       — Потому что новая мебель стоит недешево, любопытная моя, а полы и книжные полки грязь в себя так хорошо не впитывают. Следовательно, и то, и другое можно спокойно захламлять.       Альзур видит, что Лилианна не очень-то уже его и слушает. Карие глазки её прикованы к спрятанной под мягким платочком подвеске — только тонкая серебристая цепочка чуть выглядывает, завлекает, манит к себе. Приходится сцапать за запястье не слишком-то любезно, не давая откинуть шелк.       — Еще не готово, — цыкает он. — Недоделанных вещей я не показываю, ты должна это помнить.       — Да у вас их тут полно, — ворчит Лилианна, надувшись. — Что будет, если я на одну посмотрю? Ничего страшного.       — Ты ужасная ученица в этом отношении, нетерпеливая моя. Скоро я закончу, обещаю, а пока поделись со мной своими успехами. Если они есть, разумеется.       Ужасная — это он еще ласково. Научить Лилианну чему-либо, что требует долгой и упорной практики, едва ли возможно без специального подхода. Альзур чрезвычайно горд тем, что нащупал среди сотни ниточек правильную, и все же иногда его одолевают сомнения по этому поводу, а еще чуть реже он сомневается даже в себе, в правильности своего выбора, в готовности провести эту девчушку по всем аспектам магии. Он слишком хорошо помнит беседу годовой давности с Клариссой, когда она бранила его на чем свет стоит — хорошо, что в последнюю секунду успел наложить на дверь звукоизолирующие чары. Женщина с огненным сердцем, чего еще от неё можно было ожидать? Расскажи он Стаммельфорду о том, что рассматривал голую пятнадцатилетку, тот бы только ладошки потирал, радуясь новому приверженцу своей глупой теории о влиянии девственности на магические способности. Кларисса чуть не запустила в него горшком с бегониями, нарекла тупым ослом и прервала сеанс по мегаскопу. Потом, спустя минут десять, снова появилась, холодно поинтересовавшись о теперешнем состоянии девушки. Альзуру пришлось сказать, что они все решили, пока её не было, но де Винтер, похоже, в это не поверила.       Потом он не раз задумывался о том, приемлемо ли было оставлять Лилианну подле себя в качестве ученицы. В какой-то момент порывался отдать её в Аретузу, вечерами наливал в кружку побольше травяного отвара, дабы не тратить энергию на усыпляющее заклятье, но в конечном счете сам выпивал до дна.       И вот она перед ним. Она все еще здесь, жует черную пластинку лакрицы, наверняка взятой из буфета, и пахнет от неё точно так же — лакричником. Аромат бьет прямо в нос, губы растянуты в улыбке. Глазки такие горячие и печальные одновременно. Будь ты чуть постарше — я бы сделал медальон с твоим портретом, думает Альзур. Заказал бы миниатюру по плечи якобы каприза ради, но попросил бы художника сделать акцент на этих глазках, а фон попросил бы рисовать малахитовой зеленью.       Лилианна жует лакрицу молча несколько секунд, прежде чем тяжело вздохнуть — так вздыхают непоседливые ученики.       — Покажите еще раз, — просит она. — У меня не получается. Не знаю, что я делаю не так. Может, я не магичка никакая?       Исключено, мысленно фыркает он. Лишенные Дара не могут испепелить сарайку с такой легкостью, не могут входить в транс и пророчить ужасы про богов, придавленное срубленным деревом дитя, или про чудовищ, падающих с небес.       — Ладно, — соглашается Альзур. — Покажу, а потом ты повторишь за мной в точности, договорились? Знаешь, не магичка, иногда мне кажется, что нужно у тебя над душой стоять для лучшего эффекта — когда ты колдуешь под моим присмотром, выходит вполне сносно.       Она смеётся, пахнув ему в лицо лакричником, и облизывает губы, несколько неумело подкрашенные бледно-персиковой помадой. Училась бы у Клариссы терпению, а не тому, как прихорашиваться. Впрочем, Альзуру ли говорить?       — Смотри внимательно. Видишь постановку пальцев? Ничего сложного. Жесты плавные, неторопливые — ты сейчас не в той ситуации, когда требуется спешка. Теперь формула. Четко и громко, Лилианна.       Четко и громко. Отчасти по этой причине он предлагал ей когда-то исправить прикус — как известно, не слишком ровные зубы портят произношение, а для чародея это зачастую прямая дорога в могилу. Однако у Лилианны хорошая, хотя и не слишком идеальная дикция, да и не знает она пока таких заклятий, где малейшая ошибка может стать роковой.       Повинуясь его уверенному голосу и движению руки, миска с оливками, успевшая к полудню наполовину опустеть, плавно поднимается в воздух. Альзур держит её несколько секунд, не давая подрагивать и переворачиваться, затем все так же мягко опускает на место.       — Она даже не дернулась!       — Именно, наблюдательная моя. Как может такая маленькая вазочка дрогнуть в руках опытного чародея? Честно говоря, даже если бы мне вздумалось, к примеру, передвинуть что-то побольше, эффект был бы тем же.       — Правда?       — Все, что я говорю тебе — правда, запомни. Хочешь поспорить со мной?       — Как вы узнали? — дуется Лилианна.       — По твоим глазам, азартная моя, — улыбается Альзур. — Что ж, споры мне тоже нравятся. Давай так: я передвину во-о-он тот стол с колбами и горелками так, что на нем ничего не разобьется и не покачнется, все предметы останутся на местах. Если выиграю, ты сейчас же вернешься к упражнениям.       — А если проиграете? — с ухмылкой подается вперед она, хлопая по разложенным книгам ладонями.       — Хм…       — Если проиграете — поцелуете меня!       Улыбка застывает на лице Альзура, словно кто-то применил парализующие чары.       Что за детские глупости, какие еще поцелуи? Взгляд против воли возвращается к её губам, к длинной толстой косе, свесившейся с плеча. Он ловит себя на мысли, что подумал об этом гораздо раньше, чем она успела произнести свое желание. И вообще, это к нему в голову лезут детские глупости — мысли о медальоне с портретом, о малахитовой зелени, об ониксовой лилии с отсутствующим камнем в центре, спрятанной под шелковым платком. Под ногами у него нынче нет твердого каменного пола башни, смягченного офирскими коврами. Он чувствует лед, невероятно ломкий и коварный. Он чувствует, что погрузился в образовавшуюся прорубь по пояс и холодные пальцы держат его за чресла. Нужно взяться за что-то, занять руки — Альзур открывает шкатулочку с камнями, лихорадочно шарит, приподнимая подушечку, устилающую дно, и видит тусклый блеск одинокого завалявшегося бриллиантика.       — Так мы договорились? — щебечет Лилианна.       — Я подумаю, — отвечает он запоздало. — Обсудим это, когда я… Когда я передвину стол, хорошо?       И как теперь творить заклятье? От спора хочется вовсе отказаться, повысить тон, указав ей на дверь — марш, мол, в комнату, тренироваться на яблоках и апельсинах. Но Лилианна, сидящая в кресле напротив, подтянув колени, рассеянно дожевывающая лакрицу… И он сам, далеко не глупый, не вчера родившийся — Альзур знает, откуда у всего этого растут ноги, знает, что в том нет его или её вины. Вот бы сейчас сюда Клариссу. Заняла бы девчонку, пока он спешно катает письмо в Аретузу и собирает чужие вещички, кафтанчики, платьица, книжки, браслетики и иные побрякушки. Его прошибает совсем не свойственным мужчине страхом, всего на несколько секунд — в течение всего этого времени Альзур будто пытается вспомнить формулу, которую сам проговорил минуту назад. Наконец, сосредоточив взгляд на столе с пробирками, он заставляет его подняться в воздух — ни одна склянка не дребезжит, словно бы все они прилипли к дереву намертво. Стол кажется легким как перышко.       — Ух ты! — слышит он со стороны кресла. И улыбается совершенно против воли.       — Полагаю, что обсуждать твою награду нет смысла, ибо выиграл я. Это значит…       — Что я должна идти к себе, заниматься, — вздыхает грустно Лилианна. Она прикусывает губы, замолкая — это немое недовольство Альзур едва ли может связать с тем, что он просто-напросто сделал все так, как обещал. Что ей до какого-то там стола, если призрачный поцелуй ускользнул от неё?       — Ты как всегда права, сообразительная моя. Пойми, что левитация — базовые чары, которые могут пригодиться в любой момент жизни, к тому же…       И тут она произносит заклятье, взмахнув рукой — движение четкое, выверенное, пальцы согнуты как нужно. Альзур не успевает снова схватить её за запястье. Шелковый платочек, в котором покоится будущая подвеска, расправляется, как пушинка отлетает в сторону, мягко приземляясь на пол. Лилианна снова упирается ладонями в стол, приподнявшись, и заглядывает в его ювелирный уголок, спрятанный за нагромождениями пыльных книг. Препятствовать ей уже бесполезно.       — Какая красивая…       Красивая, да. Некрасивых вещей Альзур почти не делает — по крайней мере, это не касается украшений. А вот некрасивые вещи с людьми не такая уж и редкость.       — Можно посмотреть поближе?       — Если хочешь, — пожимает плечами он.       — Вы сделали её для кого-то… особенного? — спрашивает она, разглаживая на ладони тоненькую цепочку. Лилия, раскрывшая свои лепестки, слабо поблескивает, скромная серебряная оправа лучше поддастся зачаровыванию — по крайней мере, он так предполагает. Не хватает только бриллиантика, последнего штришка, заключительной детали. Альзур косится на шкатулочку и чувствует: потерянный на дне камешек войдет в гнездышко посередине идеально. Эта безделушка для неё, ему даже не нужно отвечать на поставленный вопрос, потому что Лилианна и так в глубине души догадывается. И все равно её горячие карие глазки пылают затаенной ревностью. Альзура это вдруг отчего-то веселит.       — Да, для особенного, — отвечает он со смешком, подпирая голову рукой и наблюдая за ней. — Нравится?       — Очень! Хотя я думаю, что эти белые камни — немного лишнее. Лучше оставить так, только металл. А в серединку, вот сюда…       — Это место называется «каст», в него вставляют рубины, изумруды… Что угодно.       — …сюда нужно вставить бриллиант, — продолжает Лилианна, ведя пальчиком по подвеске. Пальчики у неё аккуратные, маленькие и тонкие. — Скромненький какой-нибудь, большой будет бесвкусицей отдавать. Изумруд тоже нельзя.       — Почему это? — вскидывает брови Альзур, хотя сам пришел к такому же выводу.       — Потому что украшение потяжелеет. Светлый камень сделает его легче и… изящнее.       — Не думал, что ты так хорошо разбираешься в ювелирном деле.       — Я же девушка, — фыркает она обиженно. — То есть, почти уже женщина. Все женщины соображают в таких штучках, мне госпожа Клара Ларисса объясняла.       Обычно ректор Аретузы не против, чтобы её называли Клариссой, соединяя оба имени вместе, но Лилианна упрямо проводит между ними черту, словно подчеркивает то уважение, которое испытывает. И немудрено, госпожа де Винтер — талантливая магесса и еще более талантливый игрок на нервах, Альзур испытывал это на себе не единожды. Он еще подумывает о том, чтобы втихаря вызвать её через мегаскоп и поделиться своими не беспочвенными опасениями, но тут Лили осторожно вкладывает незаконченную подвеску ему в раскрытую ладонь.       — Бриллиант, запомните, — улыбается она. — А иначе только испортите красоту. Та, кто будет его носить, вам «спасибо» не скажет.       Уж не о себе ли ты толкуешь, хитрюга, мысленно хмыкает он. Серебрянная лилия с ониксами исчезает под его плотно сжатыми пальцами — она теплая после её рук.       Зачарую безделушку на отслеживание и что-нибудь еще, думает оставшийся в одиночестве Альзур. За Лилианной тихонько закрывается дверь, слышны легкие шаги вниз по лестнице, снова скрипят петли — ушла бросаться фруктами в стену, небось. В лаборатории до невыносимого сладко пахнет лакрицей, а он до сих пор по ощущениям сидит по пояс в ледяной воде, но сравнительно недолго. Потому что вода начинает понемногу нагреваться, словно кто-то сунул тебя в котел и подвесил над костром. Альзур лениво ковыряется подвернувшейся корневерткой в столе, не заботясь о том, что может испортить и то, и другое. Честно говоря, он вообще не замечает того, чем занят, охваченный жаром, медленно поднимающимся снизу вверх, пульсирующим внутри него, почти болезненным — напоминает набор Силы из нестабильного, но жирного источника.       Лакричные губы рядом с ухом шепчут тихо: «бриллиант». Это говорит не реальность, а поганые, бесстыжие мысли, жажда широких кружевных подвязок, горячих бедер, бархата между позвонками (он не спал черт знает сколько, читая и перечитывая об Истоках все, что мог найти).       То, о чем его предупреждала Гедвига, гром её разрази. Будь благоразумен, прошу тебя — вот что она сказала. Не лезь к глупой девчонке, не видевшей жизни, и сам не давай повода. Коль станет туго, купи ей провожатого в Марибор, такого, чтобы не стыдно было в постель с ним лечь, а может, и с кем другим — это же нормально. Куда ненормальнее встретить чародейку, которая в свои шестнадцать лет еще девственница. Тьфу! Треклятый Стаммельфорд, никому ничего не доказав, все равно ухитряется заражать их своим бредом.       Альзур выковыривает ониксы почти остервенело, то и дело ерзая в карле.

***

      Менструация, да. Еще одна проблема, о которой он бы не вспоминал без нужды, если бы не вездесущая Кларисса де Винтер. Не сказать, что Альзур относится к ней с презрением или неприязнью, но временами её дотошность касаемо истинно женских штучек выводит из себя даже самую терпеливую персону, даже такого человека, как он, не выносящего глупых предрассудков. Альзур считает себя вполне современным, понимающим мужчиной и еще более понимающим педагогом. Он считает, что вполне способен обойтись без помощи Клариссы, без её строгих блестящих глаз цвета свинца, без её лица в синем свете работающего мегаскопа, изредка идущего рябью. Клариссу не собьешь с толку, и она очень наблюдательна, поэтому перед очередным разговором Альзур прячет подальше книги об Истоках и самодельные побрякушечки, сделанные им ранее, на которых он отрабатывал чары для медальона Лилианны.       Он хочет, чтобы в Аретузе её принимали за очередную обладательницу Дара, не слишком выделяющуюся из общей массы подобранных в разных частях света адепток, разве только чуть более талантливую. Тогда для чародеек вполне очевиден и понятен тот факт, почему ему хочется оставить Лили у себя — заурядные Альзуру ни к чему. Ах, если бы Кларисса и впрямь повелась на этот трюк…       Но нет, в один из вечеров она опять заводит свою излюбленную шарманку.       — У неё уже началась ментруация?       Альзур прохаживается перед мегаскопом, задумчиво потирая подбородок. Весь день Лилианна пересказывает ему отрывки из книги о порталах, но никак не может скомпоновать всю информацию в один поток. Она раз шесть поднималась сегодня к нему в лабораторию, разодетая как знатная юная мазелька на конную прогулку, цитировала отрывочек и, запнувшись, снова исчезала за дверью. Странная девчонка. До этого проблем с памятью у неё не наблюдалось, потому Альзур делает один единственно возможный вывод — это очередная уловка с целью заставить его все-таки не сдержаться.       — Альзур?       — М? Что?       На Клариссе сегодня платье с модными металлическими вставками, похожее на доспехи. Искусно вырезанные на пластинах лисы в цветах гоняются за бабочками, соловьями и кроликами, длинный винного цвета шлейф укрывает собой пол, как куча багряных листьев. Иногда она будто бы переминается с ноги на ногу, устав стоять в одной позе, и в длинном вырезе соблазнительно мелькает бедро, однако воротничок застегнут наглухо, до последней пуговички. Никакой вываливающейся из лифа груди, никаких блестящих от масел ключиц. Коса — все то же жало мантихора, только ядом не сочится. Зато весьма ядовит её язык, когда это необходимо.       — Я интересуюсь здоровьем твоей подопечной, — деланно ласково мурлычет Кларисса. — Она уже созрела?       Тут в её голосе мелькают почти железные нотки — как у преподавательницы, задающей каверзный вопрос. Альзур чувствует себя неуютно. Он знает, какой ответ должен дать, но лгать госпоже де Винтер опасно, да и терять её расположение ему неохота.       — Пока что нет, — отвечает он, едва дернув уголками губ. — Не то чтобы меня это беспокоило — хотя бы потому что чародейкам и чародеям, в силу их одаренности, не столь важно уделять внимание репродуктивной системе…       — Ты прав, однако и девочка еще не полноценная чародейка. Её тело развивается в соответствии с возрастом — это значит, что оно уже как год-два должно исправно кровить каждый месяц, Альзур. Речь идет даже не о размножении, а об элементарном здоровье.       — А ты не думаешь, что это — просто её конкретная особенность и бить тревогу не стоит? К чему поднимать шум из-за какой-то… мелочи? Уверяю, твое вмешательство мне без надобности — я сам могу разобраться со всем этим.       — Неужто? — серые глаза Клариссы уже мечут в него молнии, хотя она улыбается. — А может, ты просто боишься меня?       Альзур мешкает с ответом лишь на секунду.       — С чего бы мне тебя бояться?       — А с того, что я уже несколько раз просила у тебя дозволения увидеть девочку вживую. Я не ем детишек, Альзур, и не пью кровь адепток по ночам — просто хочу с ней поговорить, посмотреть, чему она научилась и что знает, обсудить женские делишки и проблемы, которые есть у каждой в её возрасте. Ими она с тобой не поделится, потому что ты её не поймешь и Лилианне это ясно.       — Какие такие проблемы могут у неё быть? — смеется он.       Кларисса едва морщит носик.       — Альзур, у меня нет ни малейшего желания разыгрывать спектакль и разоблачать тебя, срывая маску дурачка, за которой ты хочешь спрятаться. Мнишь себя актером погорелого театра — пожалуйста, играй, но со мной изволь быть честным. Девочка уже пыталась залезть к тебе в постель?       И откуда только такая проницательность, думает он, неужели ты сама в юности баловалась теми же вещами? Липла к сыновьям кузнецов или конюхов до того, как тебя забрали на обучение, нежилась с ними на сеновале, не думая о том, что у тебя и молоко на губах не обсохло? Альзур не ханжа, но откровенность расспросов его почти возмущает — и он не совсем понимает, почему.       — Мне кажется, ты вмешиваешься туда, куда…       — …куда, по твоему скромному мнению, не должна? Вероятно. Впрочем, ты можешь не осознавать масштаба возможных проблем — потому что Маласпина всегда был подозрительно далек от каких-либо связей с другими людьми, как я знаю. А ведь многие наставники вроде него со временем начинают испытывать к ученикам сердечную привязанность. Как мило, Альзур, что ты тоже пристроил у себя очаровательную малолетку и стараешься давать ей знания исключительно «по теме».       — Кларисса… — тон его заметно тяжелеет.       — А вот она, если ты будешь все пускать на самотек, может решить, что ты просто не очень понятлив. И в один из уютных вечеров у камина появится перед тобой в чем мать родила — вспомнит свой опыт годовой давности и подумает, что ты воспринимаешь только голое тело.       — Мы говорили совсем о другой проблеме, — раздраженный Альзур незаметно для себя повышает голос. — Как ловко ты перескочила с темы ментруации на тему моих отношений с ученицей — словно имеешь на то полное право. Я тебе такового не давал, поэтому держи свои фантазии при себе или примеряй их на кого-то другого.       — Я вовсе не…       — Девочка мне как дочь, не более. Может быть, как милая племянница, коих у меня, признаться, никогда не было. То, что я сплоховал поначалу… Ну, год назад, ты помнишь… Данное обстоятельство связано с тем, что я вообще не знал, как мне быть с ребенком.       Он и как ребенка её не воспринимал тогда, признаться. Сейчас, вспоминая те деньки, Альзуру хочется смущенно отвернуться от самого себя — и выкинуть эти фрагменты из памяти, скомкав их, как впустую замаранную бумагу. Ему хочется сделать вид, что никаких промахов он не совершал и что промахи не стали первыми кирпичиками, фундаментом, на котором постепенно нарастали остальные проблемы. Но кто скажет ему, кто подтвердит, кто сможет убедить Альзура в том, что если бы он с самого начала поступил правильно — ничего бы не случилось? Разве в этом все дело?       Кларисса поигрывает подолом платья, молча выслушивая его оправдания. И только после этого подает голос:       — Ты позволишь мне увидеться с ней? Снимешь треклятый барьер вокруг своей башни и впустишь меня, если я сегодня же отправлюсь в путь?       — Стой! — выдает вдруг Альзур, вскидывая руку с унизанными перстнями пальцами. Он прислушивается к шорохам на лестнице.       Де Винтер послушно замолкает. Не исключено, что она и это воспринимает как очередной маленький спектакль, призванный отвлечь её саму от высказанного секунду назад желания. Отчасти Альзур признал бы, что это так. Но он обрывает их беседу не только по причине того, что у него уже голова раскалывается от сыплющихся на него обвинений, насмешек, домыслов и прочего — он знает, что Лили очень любит греть уши у дверей лаборатории. И сейчас ему показалось, что она шныряет где-то так за компанию с мышами, позвякивает пряжками новеньких сапожек и тщетно пытается удовлетворить свое любопытство, как развратница удовлетворяет свою похоть, развалившись на шелковых простынях.       — Лилианна!!!       Его голос — что раскаты грома, не хватает только молний для пущего эффекта. Альзур слышит спешно удаляющиеся шажки по ступенькам и откашливается, вновь обращаясь к Клариссе.       — Кхм… Прости меня. Она не любит сидеть за учебой часами, пока я здесь «веду умные-заумные разговоры». Тоже хочет поучаствовать, уж такова натура.       — Ну и дай ей эту возможность, — де Винтер приглаживает выбившиеся волоски из толстой косы. — Я приеду, а ты приготовишь ужин на всех троих — перепела у тебя получаются прекрасно, я их еще помню. Посидим, выпьем вина, посмотрю на твое житье-бытье.       — Я бы с радостью, да только не могу понять одну вещь. Ты же всегда была холодна к самым младшим ученицам. Всем заявляешь, что не имеешь желания возиться с сопливым молодняком, испытания им устраиваешь, которые пройдет едва ли одна из них. С чего вдруг такое пристальное внимание к Лилианне?       Должна быть у всего этого какая-то цель. Альзур думает о спрятанных за столом книгах про Истоков, следит за тем, куда направит взгляд чародейка. Однако она смотрит прямо на него, поджав губы, и, наконец, все же удостаивает ответом:       — Потому что это должна быть и впрямь незаурядная девчушка, если ты согласился взять её к себе. Разве это не очевидно?       Мне очевидно, думает он, что ты намерена при первой же возможности влезть к ней в мозги и пошебуршать там, как крыса в объедках. Ничего компроментирующего его самого Кларисса, скорее всего, не найдет, но осколки прошлого, пророчество, обстоятельства, при которых Лилианна попала к нему в руки — все это она увидит и сделает такой же вывод относительно природы её способностей. Она догадается, что это — Исток.       Вдруг он улыбается чему-то своему, словно хорошему воспоминанию.       — Так и быть, можешь с ней увидеться, — Альзур расправляет плечи, потирая руки, как торгаш после удачной сделки. — Обсудите ваши женские проблемы или о чем вы там еще разговариваете.       Он уверен, что Кларисса уберется к себе в Аретузу, не протянув и пары дней рядом с этой взбалмошной юной мазелькой, но не характер Лилианны станет тому причиной. Ведь если, положим, оградить девочку от воздействия её чар — ловить де Винтер здесь будет нечего.       — Славно, — чародейка в сотый раз за сеанс поправляет шлейф платья. — Подготовь её морально к моему приезду — все-таки я и правда… не питаю любви к детишкам.       О-о, думает Альзур, мы подготовимся самым лучшим образом — тем более, что медальон уже готов, даже бриллиантик красуется в серединке, поблескивает призывно всякий раз, когда на него падает луч солнца. В погребе уже настоялось отличное вино, с мариборского рынка доставят нежнейшую баранину, Лилианну можно будет приставить чистить картошку. Все-таки чародей или чародейка не должны забывать о ручном труде, а труд, как известно, облагораживает человека.       Как только мегаскоп гаснет, он толкает дверь и спускается по лестнице в комнату ученицы. Лили лежит на постели и задумчиво рассматривает потолок, поигрывая в воздухе рукой — повинуясь её движениям, небольшое спелое яблочко крутится и вертится туда-сюда. На кожуре видны едва темные пятна. Значит, не раз роняла.       Альзур наблюдает за ней секунду-две, не нарушая тишины. Вроде бы, не так уж напряженно, но неизвестно, как долго девчушка ошивалась около двери и что конкретно слышала. Она лениво переводит на него взгляд, перестав на мгновение шевелить пальцами — яблоко, парившее под потолком, с громким стуком падает и катится в угол.       — И не надоедает тебе? — спрашивает Альзур, приближаясь к кровати. Усаживается на самый краешек, по-отечески так, свесив руки вниз. Коленка Лилианны упирается ему в бедро и кажется, что она умышленно надавливает лишь сильнее.       — Что не надоедает? — едва сонно причмокивает она.       — Уши греть, вот что. Сама же понимаешь — я расскажу тебе, если это важно. Всегда рассказываю.       — Не всегда. Иногда вы говорите то, что я только хочу услышать, хотя все не так.       — Лилианна.       — Ну?       — Повернись ко мне, упрямая моя, я ведь не со спиной твоей разговариваю. Вот так. Знаешь, за свою сравнительно долгую жизнь я понял, что иногда и правда лучше слышать то, что хочешь, не докапываясь до истинной сути вещей.       Она шарит по столику рукой, не глядя, ищет кучку лакричных конфет, пристроенных рядом со стопкой свежих книг. Альзур уверенным движением останавливает её.       — Жевать при разговоре, между прочим, тоже неприлично.       На самом деле он просто не хочет снова дышать этим лакричным запахом и погружаться по пояс в ледяную воду, чтобы его потом кто-то посадил в кипяток. Лилианна жмет плечами.       — По-моему, это ерунда. Есть нужно тогда, когда хочется, и с кем хочется — я же слюной в вас не брызжу…       — Неважно, — едва усмехается он, запустив руку в карман. — Сейчас дам тебе что-то такое, отчего ты и думать забудешь о своей лакрице.       Её глазки загораются.       — Что это, что? Шапка-невидимка?       — Лучше. Гораздо лучше, я бы сказал.       Альзур протягивает ей на ладони маленькую резную шкатулочку из кедра.       — Открой, — кивает с загадочной улыбкой.       Лилианна садится на кровати, откидывает крышечку и восторженно ахает.       — Это же оно!       — Да. С бриллиантом, как ты хотела.       — Я думала… Я думала, вы это для какой-нибудь дамы делаете, которая вам очень нравится. Для госпожи Клары Лариссы, может быть.       Кларисса не носит таких невинных украшений, хочется сказать ему. И в мирные времена она расхаживает в платьях-доспехах, а шлейф у них как кровавый след.       — Нет, это я делал для тебя. Ониксы вытащил, как видишь — мне и самому показалось, что все какое-то слишком нагроможденное. А такая вещица должна быть легкой и нежной.       — Можно примерить? — пищит Лилианна. — Сейчас?       — Конечно. Помочь тебе застегнуть?       Она отбрасывает волосы со спины, чтобы не мешать ему, и замирает. На бледной шее примостилась родинка, похожая на любопытного жучка. Альзур, закрепляя цепочку, не нарочно задевает её краешком пальца.       — Снова горбишься, — журит он. — Себя не жалко, так хоть меня пожалей.       — С чего бы это вас жалеть? — бурчит Лилианна. Её рука лежит на покрывале, видны мурашки на коже.       — Мне потом вправлять тебе позвоночник, забыла? Лучше работай над осанкой сейчас, чтобы потом не выть.       Серебряная цепочка мягко позвякивает, медальон покачивается на её груди — там, где он и должен быть. Безделушка, а непростая. Альзур, распознающий собственные чары в два счета, доволен. Уж теперь-то Клариссе будет не так просто.       — Скоро приедет госпожа де Винтер, — как бы между прочим сообщает он. — Собственной персоной. Она хочет поближе познакомиться с тобой.       — Правда? — Лилианна, повернувшись лицом к нему, подтягивает колени к груди. — А она не хочет… Забрать меня?       — Не хочет. Кларисса становится чрезвычайно избирательной, когда дело касается учениц — она бы, может, и согласилась стать твоей наставницей, но считает, что раз уж у меня пальма первенства, то…       — Хорошо, что она не будет нас разлучать. Было бы грустно. Я уже ко всему здесь привыкла, и в Мариборе мне очень нравится.       — Неужели?       — Ага, — Лилианна трогает пальцами медальон, замолкая на несколько секунд. — В городе так красиво, если знаешь, куда смотреть.       — Как-нибудь съездим в Вызиму, я держу там мастерскую, — обещает Альзур, которому Марибор, признаться, осточертел давно. — Увидишь озеро, Купеческий квартал…       — А мы заедем потом в Элландер? — осторожно она подсаживается ближе к нему, свешивая ноги с постели. — Я хочу навестить матушку Гедвигу.       Ему не очень-то хочется потакать её желанию — хотя бы потому что вид храма может Лилианну расстроить, а встреча с верховной жрицей так и вовсе способна вернуть мысли о побеге. К чему все это? Альзур может отвезти её в Реданию, в Метинну, на Скеллиге, дабы познакомить с магией друидов, которую он и сам изучал довольно долго, но взгляд этой девчушки всегда будет обращен в ту сторону, где находится её бывший дом. Ей не нужны красоты, диковинные штучки, вычурная еда. Иногда ему кажется, что она даже скучает по пресной каше и свежим хрустящим овощам с грядки, по костлявым морщинистым рукам своей приемной матери и по прыжкам через камни.       — Если только ты не передумаешь, — отвечает он. — Ну и, разумеется, если мы не рассоримся по дороге.       — А мы можем? — усмехается Лилианна.       — Вполне. Иногда и закадычные друзья ссорятся, что уж говорить об учителе и ученице.       Всякое бывает, думает Альзур. Случается, что учитель и ученик ведут себя друг с другом как кошка с собакой, а иногда и постель делят, а вместе с постелью все невзгоды в придачу. Лилианна прижимает свою коленку к его, задумавшаяся, будто бы ей есть что еще сказать. Не желая испытывать судьбу и себя самого, Альзур пытается встать.       — Пойду наверх, нужно еще закончить кое-что. Вечер для меня самое продуктивное время…       — Мне скучно, — вздыхает Лилианна.       — Правда, что ли? Настолько, что ты даже заучила все параграфы, которые я тебе обвел?       — Да! Хоть сейчас могу оттарабанить, надо?       — Верю, верю, — фыркает Альзур добродушно. — Тогда отрабатывай чары — яблоко у тебя все измятое. Сколько раз оно падало до моего прихода?       — Шесть, — тихо признается она, нахмурив бровки домиком. — Раньше было тринадцать! Это хороший результат?       — Прогрессируешь, молодец. Можно потихоньку переходить к более хрупким вещам, усложнить себе задачу, так сказать. Займешься?       — У-у… У меня все болит. Низ живота, пальцы — просто все.       — Что мне с тобой делать?       Она вздыхает, откидываясь на подушки, и поднимает взгляд на него.       — Может быть, съедим по куску тыквенного пирога и пойдем в город, учитель?       — Не могу, — качает головой Альзур. — Меня ждёт работа, а ночью я лягу спать. Впервые за эти два дня.       — Самоистязание какое-то… — бормочет Лилианна. — Больше не хочу практиковаться сегодня.       — Чего же ты тогда хочешь?       Она молчит, все смотрит на него, сложив руки на животе.       — Не знаю, — отвечает. Бриллиант в центре подвески на её груди блестит так, что кажется, будто украшение слабо пульсирует. Её ореховые глазки просят Альзура остаться, пятерня опять принимается шарить по столику. Лилианна сует лакричную конфету в рот, зажмурившись. Он поднимается с её постели самую малость резче, чем нужно.       — Отдыхай.       Альзуру нравятся сами мысли о том, что ей известно то же, что и ему. Что она не так проста, как кажется на первый взгляд, и что эта беготня по лестнице вверх-вниз, лакричное дыхание, персиковые губы — эти вещи существуют, делаются по вполне себе понятной причине. Он не из тех мерзких типов, которые сношаются со всякой женщиной, которую видят, ради минутной пустоты в голове, ради того, чтобы забыться. Такие не помнят ни имени, ни лица — они похожи на жадных рыбаков, вылавливающих в море сотни, тысячи иглянок, но вечно недовольных. Такие во время оргазма будто бы втыкают кинжал себе в сердце, от них не остается ничего — это они называют подлинной свободой. Такие выкидывают женщину-«иглянку», как только выскребли из неё все, что могли.       Альзур всегда связывается с женщинами, у которых каким-то воистину магическим образом получается отобрать его у себя самого, которым он отдается целиком, как бы странно это ни звучало. Их мало, но эти женщины всегда в чем-то лучше него самого, с ними он всегда верит и знает, что без них сойдет с ума, если выражаться поэтично. А Лили… Лили — всего лишь девушка. Девушка, общение с которой рождает внутри несколько иные чувства, как конфета похожей формы и цвета, но с другим вкусом. И это не его вкус. Альзуру хочется верить, что её сладость так же хороша, как сладость другого лакомства, но он всегда выбирает первое, знакомое и понятное. По крайней мере, так это происходит с женщинами, в науке все, разумеется, иначе.       А говоря уж совсем серьезно, отбросив все конфеты, десертики и прочие поэтические фентифлюшки, она — его ученица, и потому мысли должны быть обращены к её дальнейшему обучению. Вовсе не к лакричным губам и не к родинке на шее.       Он оборачивается, чтобы прикрыть дверь комнаты. Лилианна еще валяется на постели, закатные лучи бьют в узкое оконце и оглаживают её фигуру, согнутую в коленке ногу и другую, выпрямленную и лежащую неподвижно. Она смотрит в потолок, почти не моргая, и сжимает в ладони серебряную лилию.