Для души и тела

      — Мне будет её не хватать.       В голосе у Альзура сочится печаль, в глазах — ни намека на таковую, руки спрятаны за спиной, как будто веревкой стянуты. Собравшиеся вокруг молчат, кто-то бросает на него нетерпеливые и откровенно раздраженные взгляды. Им не терпится уйти в тепло. Чародеи приходят на похороны коллег либо из величайшего уважения и любви, либо из желания показаться приличными. Так вот Альзур уверен на девяносто и девять процентов, что почти вся местная публика относится к последним, ибо смрад горелой плоти вдыхают либо сквозь слезы, либо сквозь сдерживаемую гримаску отвращения, прижимая надушенный платочек к носу.       А тут еще дождь, настоящий ливень, почти шторм. Рукава одежд и мантии хлопают на ветру, но все стоят. Стоят и ждут, когда он скажет еще хоть что-то или передаст слово следующему человеку. И ведь правда, в горле острым осколком застревает заурядная фраза о достижениях, об открытиях, об основании школы для магичек — это же так важно, в конце концов, важно, что женщины, наделенные Даром, ныне могут обрести свою alma mater, если им повезет. Если их найдут, если эти самородки кто-то потрудится откопать из кучи экскрементов, как в свое время откопали Клару Лариссу де Винтер. Какое имя она носила до того, как стать мастером сил Огня, как называла себя, будучи ничем? Даже Альзур не знает. А если бы и знал — никому бы не выдал той тайны.       — А что там… — робко подает голос незнакомый ему низенький импозантный чародей, покосившись с опаской на других. — Совсем? Одни головешки обугленные?       — Цыц! — его одергивает колдунья в лиловом.       Поднимаются разом другие голоса.       — Нет уж, мы хотим знать правду! И вдруг в могиле-то и тело ненастоящее? Вдруг там и тела-то нет? Сбежала, глядишь, от суеты и руководства Аретузой, никогда ей это не нравилось!       — Кларисса, может, от вида сопливеньких и плевалась, но от должности отказываться не планировала, вот что лично я знаю. А несчастные случаи с огнем и у простых кметов один на другом происходят.       — Но мы-то не простые кметы!       — Верно!       — Лучше Клары Лариссы никто Огонь не познал. Она сама была огнем!       Чушь это все, думает Альзур мрачно. Мысли о головешках, гробах, ямах, Аретузе смешиваются в его мозгу в омерзительных вкусовых качеств салат. Что возьмешь с идиотов? Не верят — ну и пускай. Его делом было прийти сюда, склонить голову и уйти, всеми мышцами на лице выдавливая из себя некое подобие скорби. Тяжело оплакивать кого-то, кто, как тебе известно, сам не прольет слезы ни над чьей могилой. Кларисса была слеплена из такого теста, а закалена в таком пламени, что второй подобный человек на Континенте едва ли найдется — его нет ни среди чародеек из Аретузы, ни среди магов Бан Арда. Все течет, все изменяется, все становится хуже. Раньше были Джамбаттиста, Иан Беккер, Агнесс из Гланвилля… Где-то они теперь? Да все там же, в сырой земле, изъеденные червями и мухами, мертвые физически, но живущие в памяти сотен, тысяч. Кларисса сделала так мало доброго, чтобы заслужить то же самое.       — Еще кто-нибудь хочет попрощаться? — спрашивает Альзур, оглядев присутствующих. Ему дождь хлещет в лицо, с кончика бородки капает, мантия мокрая насквозь — по спине бегут мурашки. Он не стыдится собственных проскальзывающих мыслей о том, что надо бы уйти куда-то, где тепло и сухо, в свою башню, к примеру. Открыть портал в Марибор, шагнуть и через пару секунд уже тянуть руки к камину. От мыслей о тепле почти невыносимо сдерживать дрожь.       — Я хочу.       Низенький чародей чуть ли не отпрыгивает в сторону, как лягушка — торопится дать дорогу даме. Кто-то ропщет, кто-то ругается на слякоть; какая-то парочка отделяется от общей группы, спешит убраться в сторонку, чтобы телепортироваться с похорон и стянуть, наконец, с рож маску печали. Умерла и умерла, так они наверняка думают. Среди женщин неестественной, чуть пугающей красоты не встретить ни одной из последних выпускниц Аретузы времен Клары Лариссы де Винтер. Они просто не пожелали прийти. Когда Альзур получал ответы на приглашения (а вернее сказать, на настойчивые призывы к совести и уважению), он не досчитался десяти писем. Еще одно приглашение, написанное пером под его диктовку, так и осталось лежать на столе не отправленным.       — Побыстрее бы… — бормочет Герберт Стаммельфорд. Он как всегда в зеленом, ворчливый и бесцеремонный. Его присутствие Альзуру особенно претит.       — Никого. Не. Держу. — подчеркивая каждое слово, отвечает он. Мантия снова хлопает за спиной.       Но Стаммельфорд боится ему ответить. Чудится, что под взглядом Альзура, мечущего в него молнии, он опасается даже шевельнуться, не то что продолжить высказывать возмущение.       Круг смыкается — здесь есть место для еще одного скорбящего, хотя Альзур не помнит, что звал кого-то вне составленного списка. Двадцать человек, если посчитать тех двоих, что уже удалились, гордо задрав носы. Как же, приличия соблюдены, все имевшиеся слова сказаны — время тарталеток с икрой и вина! Они называют это поминками, убеждают всех, что пьют за Клариссу, за её смерть, за то, чтобы огненный дух её нашел покой. Альзур сомневается, что это когда-либо произойдет. Клара Ларисса де Винтер и при жизни не искала тихой гавани, с чего бы ей делать это после смерти?       — Вы знали её, как не слишком добрую, холодную мегеру…       Его сердце предательски пропускает удар, единственная мысль неприлично громкая. На него оглядываются.       Почему?       — …кто-то из вас знал её как талантливую чародейку. Еще меньше людей из вас знали её как друга и соратника.       Уж точно не ты, думает Альзур. Мысли — лёд, толстый и крепкий как алмаз. Синие глаза смотрят на неё, на скромный плащ поверх простой одежды, на спутавшиеся от ветра и влаги темные волосы, на скромный букетик цветов в мокрых руках. Она прячет лицо под капюшоном, как банально и чертовски «умно». Альзур узнаёт её по голосу и по серебряному кулону на шее. Еще бы не узнать, этот кулон был сделан в его башне, бриллиант в центре композиции из металлических лепестков покоился в его шкатулке, потерявшийся под мягкой подушечкой. На нем давно нет чар — тех чар, на которые он потратил уйму времени и сил. Она не хотела быть обнаруженной так просто. Злость и печаль мешаются в душе, язык прикушен до крови — не сказать бы чего лишнего.       — Но, думаю, любой из вас согласится с тем, что Клара Ларисса де Винтер являлась одной из самых сильных и умных волшебниц, какие только приходили в этот мир. Если бы не она — у нас бы не было Аретузы…       Да что ты говоришь, дорогая. Столько раз тебе выпадала возможность сесть за парту в школе, о которой ты сейчас глаголишь с такой любовью, чуть не обожанием, но всякий раз ты отвергала это предложение. Ты ничего не знаешь об Аретузе. Ты никогда не видела остров Танедд. Ты ушла, как только смогла расправить крылья. Дитя-Исток. Дитя, приносящее одни невзгоды. Ты не говорила таких речей даже на похоронах своей приемной матери.       Хорошо, что ему тогда не пришлось, как сегодня, хоронить Гедвигу лишь своими силами. У Гедвиги был целый храм, толпа рыдающих послушниц, ворох цветов на холмике и молитвы. Много молитв. По Клариссе не плачет никто, молитв они тоже не возносят и возносить не собираются. Перед кем сейчас она распинается? Это же все равно что баранам пытаться объяснять, как хороши ворота. Они ждут, когда все кончится.       — …не было бы такого огромного вклада в магическую библиотеку, такого расширения познаний о работе чар. Она всегда желала овладеть заклятиями самого Иана Беккера — такими огромными были её амбиции. Но у кого из нас их нет?       Альзур не сдерживает ироничного смешка. Он прорывается сам собой, трогает уголок губ, заставляя приподняться, и даже в шуме дождя остальные чародеи умудряются различить этот невольный звук. Снова смотрят на него змеиными глазами. Порицают. Зачем ты нас сюда позвал, вопрошают они. Зачем позвал эту говорливую малолетку, без слов возмущается Стаммельфорд. Никто из них никогда не проявлял и не проявит к ней уважения, никто не знал, что она явится. Альзур в том числе. Это жутко, мерзко, отвратительно, но он чувствует себя виноватым перед ними. Виноватым за её приход.       Лилианна бросает на него короткий взгляд. У неё глазки не змеиные, а все такие же, как раньше — такие, какими он их запомнил. Горячие и печальные. Кажется, что она тоже не совсем представляет, что делает здесь. Защищает покойную Клару Лариссу де Винтер от дурных слов, которые неминуемо достанутся ей посмертно?       Альзура не гложет тоска. Он не боится сам себе признаться в том, что играет и притворяется, и что в целом он такой же, как ушедшая парочка и оставшиеся «скорбящие». Кларисса когда-то назвала его актером погорелого театра. Что ж, теперь она вполне могла бы им гордиться.       — Она многому научила меня…       Здесь он, пожалуй, не станет спорить.       — …и была ко мне на удивление добра. А может, я тогда просто была ребенком и не умела отличать добро от чего-то еще.       Ты вообще не умела отличать добро от той же нездоровой любви, думает Альзур. Лилианна заставляла его морально сжирать себя самого с потрохами за одну только малейшую неприличную мысль — и притом прекрасно обо всем знала. Но мучился и изнывал только он. Отталкивал, заваливал любой подвернувшейся работой, бросал её, приближая неминуемую трагедию. Приближая её уход.       — Я буду помнить тебя, наставница, — шепчет она, бросая на могилу горсть земли.       Чародеи хранят молчание, как принято в такую минуту. Альзур, лихорадочно копающийся в своих мыслях, краем уха улавливает чихание Стаммельфорда и его же тихую жалобу на собачий холод. Впервые с ним не грешно согласиться — ветер проникает сквозь плоть к костям и точит их, как обтачивает за столетия камень. С черепами, остающимися лежать на земле, происходит примерно то же самое, никто позднее не может найти останки близкого человека. Но Клариссу погребли по всем правилам, её тело покоится под почвой, как под толстым одеялом. Ей уже не так холодно, как им, собравшимся здесь — и когда эта мысль стреляет в твоей голове, как откровение, ты понятия не имеешь, как к ней относиться, хорошо это или плохо.       Но есть еще кое-что, что задевает Альзура, тонкой раскаленной спицей прокалывает ему сердце. Наставница. Подумать только, Лилианна называет её наставницей. Это несправедливо, хочется вскричать ему, хочется затопать ногами и начать выяснять отношения — и неважно, что она появилась будто бы из неоткуда, не предупредив, ни слова не сказав, словно так и надо. Верх неуважения к человеку, который долгое время думал, что потерял её безвозвратно. Это жестоко, он подобного не заслужил. Мало было бы сказать, что в эту конкретную секунду Альзур её почти ненавидит. Искренняя, неугасающая ненависть ему чужда, он весьма отходчив и добродушен, но то, что она делает, непростительно.       — Мы пойдем, Альзур, — слышит он голос за спиной, оборачивается, замечая белокурую Нину Фиораванти в черном балахоне. А ведь она такая модница… Видно, и впрямь скорбит, хоть по лицу и не скажешь.       — Да, пойдем, — рядом подпрыгивает низенький чародей, ловко подставляя Нине локоть калачиком. — Нам давно уже пора.       Забавная пара. Она — высокая и стройная, с пышной грудью, как у древней богини. Он — тщедушный, хоть и богато одетый, да и волос не растерял, несмотря на консервацию в приличном возрасте. Альзур догадывается с первого взгляда о том, кто ведет в этом тандеме, а кто просто послушно подволакивает за ним свои ноги, но не шутит на сей счет. У него нет настроения для шуток, к тому же, Лилианна рядом, а ему, несмотря на негодование, хочется выглядеть как можно лучше во всех аспектах. Хочется быть сдержанным и понимающим, как подобает организатору похорон, выжечь внутри все эмоции, как злокачественную опухоль. И её образ выжечь тоже. Она — опухоль для него сама по себе. Её влажно блестящие ореховые глазки — невыносимая пытка. Уж лучше дыба, уж лучше лапы Капитула, чем это.       — А что, поминального собрания не будет? — спрашивает робко кто-то.       Альзур мечет молнии в спину удаляющегося Герберта Стаммельфорда.       — Не будет, — отрезает он. — Помянете по своим углам, если хотите, нечего разводить здесь сопли под ржаную водку.       — Как будто кто-то собирался это делать, — фыркнув, Нина закатывает глаза. — Он сам еле сдерживается, Альзур, поверь. Если бы не смерть Клариссы, вы устроили бы здесь кровавое побоище с огнем и черт знает чем еще. Верно, Дедалус?       Низенький чародей, имя которого ему до этой секунды было неизвестно, часто кивает — так активно, что кажется, будто голова у него вот-вот оторвется.       — Совершенно верно, милая. Тебе очень повезло, что Стаммельфорд…       Но Альзуру наплевать, что там думают Нина и её новый ухажер, и уж тем более ему наплевать на то, что думает Герберт и остальные члены Капитула. Стаммельфорда он позвал скорее ради шутки, чем всерьез, но люди вроде него склонны даже откровенную насмешку в лицо принимать за что-то этакое — за проявленное к ним уважение или благоговение в особенности.       — Мы еще встретимся, — говорит он. — Спасибо, что пришли. Вы все.       Ему хочется добавить, что больше никого у Клариссы, считай, не было. Хочется вслух выругаться на тех бессовестных холодных мегер, недавних адепток, дрожавших от одного взгляда ректорши, которые не пожелали почтить её память своим присутствием. Хочется собачиться с Лилианной. От мыслей о ней на языке горько-сладкий привкус, почти как ноты лилий в шлейфе духов. Альзур боится потерять эту возможность — прощаясь с чародеями и чародейками, он постоянно косится в её сторону, ищет её взглядом и, найдя, успокаивается до следующего приступа. Её печальное лицо злит и одновременно умиляет, как если бы с того рокового дня она ничуть не поменялась, так и оставшись семнадцатилетней девчонкой.       Порталы загораются один за другим и тут же исчезают. Нина Фиораванти с любовником уходят последними — они, несмотря на свое явное желание убраться отсюда, по-странному скукожены и чем-то смущены. Лишь когда Альзур настойчиво просит их уйти, Дедалус открывает голубовато-черную бездну для своей древней богини и они исчезают в пелене дождя. Исчезают, оставляя его и Лилианну у могилы.       — Промокнешь, — только и предостерегает он.       — Ничего, я не сахарная, — отвечает она.       Не сахарная, это верно. Лилианна может пропустить через себя столько энергии, сколько ему никогда не будет подвластно — либо же Альзуру придется заложить самого себя за такое могущество. Она скачет по мирам, скачет во времени и нет ничего удивительного в том, что ей не страшен какой-то там дождь. И все же это показуха. Альзур морщится.       — Как ты узнала? — спрашивает.       — Рассказали, — все так же коротко молвит она.       — Лжешь. Кто бы рассказал, эти крысы капитульские? Да ни в жизнь. Ты увидела это. Во снах.       — Может, и увидела, тебе-то что? Жалко, что я пришла?       Альзур стряхивает с рукава капли, молчит уязвленно. Он для неё словно бы не учитель, не бывший наставник, а так, надоедливая блошка, сосущая кровь и еще смеющая возмущаться. Неужели она думает, что взросление дает ей право так с ним говорить? Гнев прет из него, как отрыжка после съеденной дурной еды, и он чувствует, что вот-вот захлебнется собственным недовольством, смешанным в винегрет с кучей вопросов — про другие реальности, про ледяную пустоту, про время, про…       — Ты не стал организовывать поминки. Почему?       — Думаешь… — горько усмехается он. — Думаешь, этой кучке уродцев нужны эти кислые вина, грибочки в масле и блинчики? Они же при тебе смыслись, как представилась возможность.       — Конечно, они ушли, — хмурится Лилианна. Вода стекает с её волос, не спрятанных под капюшоном, как яд. — А что еще им делать здесь? Плакать? Ты сам едва ли слезинку уронил, Альзур, и не тебе судить о чьих-то чувствах. Может быть, они просто не хотят закатывать истерик публично, как случается с тобой.       — Ты слишком плохо их знаешь, вот и все.       Над головой сверкает молния. Он даже не вздрагивает, слыша раскаты грома, и молчит. Поминки. Упаси боги ему еще когда-либо заниматься организацией чьих-то похорон и уж тем более поминальных обрядов — очень уж расточительное и принеприятнейшее мероприятие.       — Тебе нужны деньги? — в голосе Лилианны слышно легкое удивление.       Альзур отмахивается от неё, как от надоедливой мухи.       — Это мелочи. Личные проблемы, которые едва ли касаются тебя.       Альзуру нужен небольшой моцион — прямо под дождем, да-да, во время грозы. Он лучше чувствует Хаос в такие минуты, Сила к нему так и приливает сама из ближайших источников, стоит только, так сказать, потянуть носом в нужном направлении. А может, ему нужно вернуться в свою башню, скинуть мокрое тряпье и плюхнуться абсолютно голым в расстеленную около камина шкуру. Бывают у него иногда такие абсурдные желания.       — Если меня это не касается, — вздыхает Лилианна, — я ухожу.       Я ухожу — и все. Это не она, думает Альзур, это кто-то украл её тело, нацепил на себя её личину, ибо она никогда бы так не сказала. Всё в нем отчаянно противится очевидному, но до сдачи уже недалеко.       Лилианна просто выросла. Альзур не знает, где она была все эти годы, что видела, с кем завела дружбу или что-то большее, но все это отпечатано на её лице. Пыль разных времен, смешиваясь с дождем, капает с её волос. Она носит на себе следы иных цивилизаций и существ. И его медальон, серебристую лилию с раскрытыми лепестками — вдохни поглубже, встав за спиной, и ощути аромат цветов, только вот исходит он не от кулона, а от неё самой.       Не хочется ему, чтобы она уходила. Вся эта церемония, вся эта тоска в противном случае будет еще более пустой. Альзур вдруг четко осознает, что ушёл бы первым из всех, затерялся бы, он же способен на подобное, если бы не скрытая глубоко внутри вера, что Лилианна прослышит о смерти Клариссы и придет. Придет, стряхивая с сапожек пыль времен.       — Постой.       — Что такое? Ты еще не наплевался в меня вдоволь?       — Не дерзи, — фыркает Альзур. — Скажи лучше, где ты была.       — Ты и так знаешь, где, — Лилианна оборачивается к нему, сжимая кулон в кулаке.       — Знал бы — отправил бы официальное приглашение.       — А ты просто не захотел его отправлять, это же очевидно. Сейчас перестал прогонять исключительно из-за моих выдающихся способностей, ведь они так интересны, верно? Грех не изучить, не порасспрашивать.       — Неправда, — отрицает он, подступая ближе. Дождь смывает с Альзура гнев, как грязь с дорог. — Ты понимаешь, почему я так веду себя. Какому человеку будет приятно, если его бросят на долгие годы, не присылая и самой малой весточки?       Что-то меняется в её лице. Серебряная лилия выскальзывает из ослабевших пальцев, покачивается на груди туда-сюда, словно гипнотизирует. Но никакого колдовства и в помине нет.       — Мне казалось, — Лилианна поджимает красиво очерченные губы, — что тебе все равно.       Голубушка моя, думает Альзур, было бы мне все равно — я бы не тратил столько сил на изыскания; было бы мне все равно, я бы попросту подобрал другого одаренного ребенка, чтобы на нем тренировать роль заботливого учителя и в перерывах между этим онанировать, представляя его невинный лик. Последнее, впрочем, лишнее и касается только более-менее зрелых особей, да и то не всех.       — Пойдем в башню, — сдержанно просит он. — Ненавижу мокнуть.       — Погода в самый раз для тебя, — будто бы издевается Лилианна, посмеиваясь. — Гром и молнии — ваша стихия, верно, учитель?       — Зови так лучше покойницу, — язвит Альзур в ответ. — Судя по твоей пламенной речи, ты успела изрядно к ней привязаться.       — Ты удивлен? Как по мне, все ясно. Нечего было бегать от меня, будто от прокаженной, и оставлять в одиночестве.       Альзур злится. И почему до неё не дойдет, что все это было во благо? По крайней мере, ему так казалось до какого-то момента. Когда опомнился — было уже поздно.       — Пойдем, — настаивает он. — Выглядишь как мокрая мышь. Вернее, мокрая уставшая мышь. У меня осталось несколько твоих…       — Те платья мне давно малы, — фыркает Лилианна, подступая к открывшемуся порталу. — Не то чтобы я прибавила в весе, но ты, вроде как, должен понимать, что по мере взросления тело женщины изменяется соответствующим образом.       — Что, лиф будет жать или ты стала такой же нетерпимой к корсетам, как Кларисса?       — Не тревожь мертвых, прошу тебя. Я просто говорю о том, что мне нужно будет немножко расширить эту одежду, а плащ посушить над огнем. Найдется у тебя немножко огня?       Огня у Альзура в избытке — обыкновенного, того, что пылает в очаге, и своего собственного, внутреннего. Сквозь пространство они проносятся так быстро, так привычно, что даже не замечают покалывающего тело холода — холода совсем не от мокрой ткани, липнущей к коже. Это холод ледяной пустоты, которую нужно преодолеть ради знакомых безопасных стен. Лилианна приземляется легко, он выбирается из портала следом за ней, едва покачнувшись. На мгновение ему кажется, что все по-старому — вернее, даже не по-старому, а будто бы по-новому. Новый виток, настоящий день сурка. День, когда Лилианна впервые переступила порог его жилища, маленькая и невзрачная, молчаливая и испуганная. Три недели фактически взаперти. Осмотр обнаженного детского тела. Кларисса де Винтер и её неброшенный горшок.       Нет, нет, он хочет, чтобы все было как-то иначе.       — Раздевайся.       — Это приглашение? — Лили приподнимает иронично бровь.       — Поторопись, пока совсем не застудилась — вон уже какие мысли в голове мелькают.       Может быть, Альзур и хочет иначе — не получается. Хочет сам от себя скрыть свои же желания? Выходит дурно. Что-то да останется неизменным. Например, её нежное лицо и горящие глаза в реальности, а в фантазии — теплые груди и мраморные ноги. Мраморные, гладкие, прохладные… Есть тысяча и одно слово, подходящее для того, чтобы описывать Лилианну такой, какая она сейчас. Она — ласковая язва. Из чистого благоразумия не раздевается первой, ждет его, скрестив руки, а с самой капает так же, как капало там, откуда они перенеслись. В её голосе капризные нотки, ведь ей очень хочется им покомандовать, пользуясь своим положением. Лилианна знает, что её никто отсюда не прогонит вон. Альзур держит в голове ту же мысль. Никуда не отпустит — хотя бы на сегодня, хотя бы пока не просохнет одежда. Она что-то рассказывает ему, снимая плащ и вытряхивая ступни из высоких сапожек. Альзур не слышит — он очарован, зол, безвозвратно для себя самого потерян и хочет… Хочет…       — Пожалуйста, не смотри на меня так.       — Как? — хмыкает он.       — Голодно. Если хочешь найти себе женщину — иди в бордель, а я переночую и утром упорхну как птичка.       — Ты такая жестокая, Лилианна.       — Напротив, я беспокоюсь о тебе уже который раз за нашу беседу. Тебе все-таки нужны деньги?       Альзур колеблется.       — Просто хочу раздать долги… — нехотя отвечает, наконец.       — Что-то серьезное в разработке? — Лилианна принимается расстегивать пуговки на платье. Такие простые, быстрые движения: раз — и готово, раз — и готово… В башне так холодно, что кажется, будто от её тела в воздух поднимается легкий парок. Она — один сплошной бархат. Кожа поблескивает от влаги, капли с волос скатываются по точеной спине. Она сгребает пряди в руку, поднимает, чтобы наскоро перевязать — и Альзур видит знакомую родинку на шее. И чувствует, что сходит с ума.       — Да. Возможность следовать за тобой и более никогда не терять.       Это первое, что приходит ему в голову. Само собой, работает он над другими штучками, но Лилианну так хочется впечатлить.       Её старые платья и камзолы разбросаны по полу, висят на краю сундука. В старой комнате, еще пахнущей ребенком и мягкими яблоками, непривычно тесно. Он бы даже сказал, ужасно тесно. Альзур снимает лазурную мантию, которую после похорон, кажется, впору выжимать — и тогда прольется еще один дождь.       — Не шути так, — хмурится она. — Не всем это подвластно, даже я порой не уверена, что все делаю правильно. Эта кровь…       — Лилианна, — он вздыхает тяжело и устало, потирая переносицу, — у меня бывает фаза, когда я не настроен говорить о таких делах. О своих делах. Ты спросила про деньги, я ответил.       — Я могла бы одолжить, если…       Одолжи мне себя, думает он. Хотя бы на один день, точнее, на остаток этого паскудного дня, испорченного чужой смертью, жалобами Стаммельфорда и грязью на сапогах.       Лилианна бросает на него почти вымученный взгляд. То есть ему чудится, что во всем этом есть какое-то мучение, но на самом деле она смотрит на него так, как человек смотрит на гибнущего в трясине, не решаясь сделать и малейшего шага для его спасения — потому что им руководит страх.       — Твои мысли громче грома, Альзур.       — Я знаю, — отвечает он.       А что ты еще знаешь?       Она спрашивает это почти с вызовом.       Альзур усмехается.       Ничего.       На самом деле он знает, что не видел её добрые несколько лет, и тоска по Лилианне, скрытая или явная, каждый день отдирала от него по маленькому кусочку. Хорошо, что она теперь рядом. Он знает, что искал её. Очень долго искал. Альзур убил на это больше времени, чем на все свои предыдущие научные изыскания. Он спал с женщинами, похожими на неё, богинями для других и бледными копиями для него. Эта мысль почему-то особенно задевает Лилианну — не просто задевает, а приводит в ярость. Она бросается на него в чем мать родила, втягивает в быструю схватку (на деле довольно забавное трение двух тел друг о друга) и целует. Это злой поцелуй. Альзуру, кажется, еще никогда не было так больно — он чувствует кровь на языке, но не отталкивает.       Он слышит мысли Лилианны, такие быстрые и лихорадочные, словно за окном на землю падают огненные шары, уничтожая все вокруг.       Смотри на меня. Успокойся и смотри на меня, прошу.       Как бы все здесь не поднялось на воздух из-за каких-то там блудниц с её волосами, но без её лица и мраморных ног.       Оставь!       Альзур не оставляет. Его пальцы, скользящие в спутанных мокрых прядях — Лилианна дрожит. Белье на ней тоже мокрое. На мгновение он даже сомневается, что все это из-за ливня.       Мы после похорон!       Время и события ничуть не волнуют его, когда она здесь. Она, её влажные бедра, её теплый запах, смешавшийся с запахом дождя, её волосы… Альзур хочет поцеловать сам, но волосы лезут ему в рот. Лилианна вдруг заливается смехом.       — Забавно тебе… — ворчит он, хватая её за плечи и притискивая к стене. Её волосы прекрасны. Она сама — прекрасна. Нина Фиораванти по сравнению с ней выглядит дурной замарашкой.       — Не оскорбляй, она ведь так старается быть хорошенькой.       — А в мужики себе выбирает идиотов. Видела этого Дедалуса? Тот еще фрукт.       — Он — талантливый чародей. Артефактор… Ох, подожди, не снимай это…       — Да пускай хоть Радмир из Тор Карнедда, я свихнусь, если не обниму тебя…       — Ты хочешь не только обнять, Альзур, твоё фантомное семя мне уже по ляжкам стекает. Так громко думаешь, боги…       Он не стесняется в мельчайших подробностях рисовать в голове то, что желает сделать с ней, влагу между её грудей, сбитое дыхание, волосы на лобке, теплое лоно… Лилианна рычит совсем не по-человечьи, бросаясь на постель — здесь она спала, пока не исчезла. Альзур валится следом, шлепает её мягко по ягодице, требуя раздвинуть ноги. Ему отчего-то хочется сделать именно это. Хочется насадить на свой язык, испортить, извратить, хоть она и без того такая, как все чародейки. Альзур вгрызается в неё губами, слыша полустон-полувскрик — Лилианну трясет от удовольствия, капли дождя с волос разлетаются по подушке и простыням, когда она встряхивает головой, как строптивая лошадь.       — Языком… — просит она ослабевшим голосом.       Альзур выполняет просьбу. Её пряная солоноватость пьянит его. Запах её чресел — величайшее сокровище, которое он не отдаст и не доверит никому. Лилианна под ним мечется, как в бреду, перевернувшись на спину, и мысленно умоляет не прекращать. Не беспокойся, думает он, твой секель для меня все равно что фонтанчик с живительной водой. Пьешь и забываешься.       — Я так зла на тебя!       Я тоже зол, думает он, чувствуя её обвивающиеся вокруг пояса ноги. Не объясняет — некогда, да и нет сил. Альзур в ней, вжимает Лилианну в кровать, а она мучает его сладко, с каждым поцелуем вытягивает из него всю ярость и непонимание. Ему хочется сказать себе самому, мол, ушла и ушла, вернулась же теперь, что не так? А то, что она может уйти снова.       — Ах! Кларисса бы посмеялась над такими сантиментами… — с трудом шепчет она — сквозь смех, стоны, плач и что-то еще.       — Не тревожь мертвых, — просит Альзур ей в губы, не открывая глаз. И снова представляет то, о чем Лилианна говорила — семя, изнывающее от нетерпения лоно, сплетенные пальцы, движения, много движений, лихорадочных и направленных только на получение удовольствия. Он в ней. Только это важно. Множество хлюпающих звуков, судорожные вздохи с тихим присвистом, её вкус на губах и языке. Это невыносимо. Это прекрасно.