Для души и тела

      — Ты был сегодня очень красивым, — говорит она, перелистывая страничку книги. Руки у Лилианны всегда сухие, кожа трескается без ароматных масел, и для такого простого действия ей вечно приходится лизать пальцы. Прекрасное зрелище, если задуматься. Прекрасное и очень возбуждающее.       Альзур, который по собственной невнимательности упускает этот момент, столь удручен, что в первые секунды даже не воспринимает то, что она сказала. На коленях покоится затертая чуть ли не до дыр «Краткая история первого оплота магического» с загнутым уголком на главе про Истоков. Он делает вид, что читает про деяния Иана Беккера, но сам краем глаза посматривает в другой конец тома, где сделано так много пометок. Всё остальное для Альзура как будто бы и не важно — например, подсохшие апельсиновые корки, оставленные им только потому что свежими они прекрасно пахнут. Или травяная свеча, купленная им на Вызимском рынке из чистого любопытства. Любопытство, надо сказать, усилилось, когда выяснилось, что в неподожженном состоянии свеча благоухает прямо-таки райски сладко, но стоит огню тронуть воск, как аромат исчезает. Офирский торговец чуть было не всучил ему роскошную мантию из перьев необыкновенных птиц за баснословную сумму, но Альзур купил другую. Она расшита золотом. Он разглядывал ткань как зачарованный, проведя за этим занятием остаток дня.       И вот на дворе вечер. Они с Лилианной лежат на постели и почему-то до сих пор не заняты любовью. Досадная трата времени.       — Что? — переспрашивает Альзур, ответно лизнув свой палец и припечатывая его к странице. Он устал читать один и тот же абзац под пристальным взглядом возлюбленной.       — На приеме ты блистал, говорю, — Лилианна лежит на животе, ноги приподняты, скрещены в лодыжках. Они очень тонкие, эти лодыжки, им не хватает браслетиков наподобие тех, что носят офирские танцовщицы.       — Правда? Что-то не заметил всеобщего восторга.       — Мой восторг для тебя не всеобщий?       Альзур усмехается, делая вид, что погружен в чтение.       — Ну? — она вдруг пихает его локотком. — Я тебе вопрос задала.       — Твое мнение несравнимо ни с чьим больше — в этом городе оно для меня как луч солнца. Или еще лучше. Дождливые дни в Вызиме просто отвратительны, я себе уже пару сапог промочил, а они, между прочим, не абы из чего сделаны.       — Хм… — Лилианна рассеянно моргает. — Высуши их магией.       — Всё для тебя так просто.       — Но ведь в этом и правда нет ничего трудного. Хочешь, я высушу?       Альзур едва морщится. Сухие сапоги — значит, стопроцентная вероятность того, что завтра они снова отправятся к кому-то на встречу. Лилианна в восторге от Вызимы, его же чуть не выворачивает. Вызима слишком похожа на Марибор, здесь крутятся все сливки чародейского общества, и все они на самом деле жутко неприветливые люди. Шутка ли — позвать к себе друзей, врагов, сущих бездарностей и несравненных гениев, на которых равняешься и которым завидуешь. Собрать эту толпу у себя дома или в другом месте, кормить всех как одного, улыбаться всем как одному… Хотя, в общем-то, есть среди этого чародейского сброда те, кому Альзур симпатизирует и кого даже уважает — до первого промаха. Но город он не зауважает никогда. Вызима с её рынками, площадями, бедняками, разрывающими друг друга на куски, чтобы пожрать без остатка, сидя в своем темном углу…       — Когда ты уходишь? — спрашивает он, закрывая книгу. Читать все равно не выходит.       — После приема у Дедалуса, — отвечает Лилианна. — Я хочу забрать у него одну вещицу, которую он мне пообещал. Честно говоря, я бы ушла раньше, но мне так интересно, как они с Ниной поживают. Это редкий пример пары из двух чародеев, которые души друг в друге не чают и при этом их связь им не наскучивает, поэтому они не ищут измен на стороне.       — Мне казалось, Нина просто сумасшедшая нимфоманка. Если бы вдруг ей очень понравилась рисовка гравюры с Беккером, она бы подняла его кости из могилы — только чтобы убедиться в том, как он хорош.       — Не преувеличивай, милый. Она просто… Не любит оставаться в одиночестве. Жизнь без мужчины для неё как пытка, она питается вниманием и восхищением. Но ты же знаешь, что не все способны дарить внимание и восхищение вечно — особенно те, кто сам ждет этого от других.       — Ну да…       — Дедалус не такой. Ты же видел его — он маленький, невзрачненький, не особо озабочен собственной внешностью, но озабочен своим умом и изобретениями. Он боготворит Нину бесконечно.       — А она что?       Лилианна вздыхает, переводя взгляд со страницы на него, и улыбается. Её глаза, во мраке комнаты кажущиеся темными, такие невинные и манящие одновременно. Она как демоница, притворяющаяся человеческой девой — и каждый раз в такие моменты Альзур ждет от неё откровения, непонятного и недоступного ему самому.       — Она как богиня — просто позволяет себя любить. Этого достаточно.       — Глупо, — хмыкает он. — Что ей вообще нужно — его любовь или только его восхищение?       — Если ты усмотрел в этом корысть, то уверяю тебя, они оба счастливы. Это самое главное.       На самом деле Альзура ничуть не интересуют чужие отношения. Здесь он ни за кого, он нейтрален. Ему бы для начала разобраться в собственных — убедить Лилианну остаться еще хотя бы на денёк или два. К чему шмыгать в другой мир так быстро? Её ведь там никто не ждет, никто не желает её видеть рядом так, как того желает он; никто так сильно не мечтает ограничить её свободу так, как мечтает он. И все же руки у него связаны.       — А ты тоже только позволяешь себя любить? — спрашивает Альзур, глядя в потолок.       — Я? — Лилианна тихо смеётся. — Ты иногда бываешь очень умным, а иногда глупый как ребёнок. Я влюблена с самой юности. Если бы не Кларисса, я бы первая забралась к тебе в постель одним темным холодным вечером.       — Не одобряю.       — Да что ты говоришь. Мне-то казалось, мы сходились в желаниях.       Сходились, думает Альзур безо всякого стыда. Теперь, когда Кларисса мертва, стыдиться ему больше не перед кем — впрочем, даже в бытность учителем он не особо страдал угрызениями совести. В конце концов, мысли о том, чтобы разложить свою хорошенькую ученицу на столе — всего лишь мысли. Если ты только представляешь, но не делаешь, вреда это никому не приносит.       — Вот как, — мурлычет Лилианна. — Стол и впрямь был недурным местом, только шатался сильно, если я все верно помню.       — Я заменил его вскоре после твоего первого… прыжка. Смотреть не мог спокойно.       — Ты мой бедненький.       — Издеваешься?       Она целует его голое бедро, выглядывающее из-под тонкого покрывала. Поначалу Альзуру кажется, что это просто какие-то странные смазанные поглаживания. Он лежит с закрытыми глазами, прислушиваясь к вечерним шорохам и к дыханию Лилианны, ныне почти стихшему. Её губы мягкие и едва влажные, в комнате пахнет сиренью — длинная пушистая розовая ветка лезет в распахнутое окно. Единственное, что Альзуру пока по душе в Вызиме. Этот кустик спасает всю их поездку, спасает его от тоски и нервозности по поводу предстоящего ухода Лилианны, спасает от всего. Дорожка из поцелуев идет куда-то вверх, до самой тазовой косточки, на живот… Альзур свободной рукой приспускает с чужого хрупкого плеча полупрозрачный халатик, делает то же самое с другой стороны, чтобы обнажить груди. Очень уж они ему нравятся. Как-то раз он видел нечто столь же красивое у мраморной статуи в чьей-то резиденции — и тогда ему показалось, что скульптуру делали именно с Лили. Его чуть не сожрала ревность.       — Не уходи, — просит он, слыша, как она шуршит простынями, выпрямляясь и подсаживаясь поближе к нему. Можно уже не тянуться так, свободно положить ладонь на желанную мягкую выпуклость, потирая меж пальцев твердый сосок.       — Но я должна, — в голосе Лилианны чувствуется печальная улыбка.       — Ты меня мучаешь каждый раз, когда уходишь. Я упорно начинаю искать твое лицо в каждой толпе, в которую попадаю, знала бы ты, как это ужасно.       — Да уж знаю. И в причинном месте начинает припекать от одного вида девушек, похожих на меня, и из рук все валится, и то плач, то смех находит. У тебя, случаем, не женские дни наступают?       — Иногда ты так похожа на Клариссу… — Альзур выдыхает шумно, приподнимая веки, и накрывает ладонью её макушку — волосы мягкие, густые, меж пальцев лежат как надо. Она обхватывает губами его член с тихим причмокивающим звуком. — Та тоже была ехидной стервой…       Лилианна наигрывает на его нервах свои мелодии — иногда до безумия приятные, как сейчас, а иногда отвратительно дребезжащие. Это сердце каждый раз получает новую рану, стоит только старой зарости.       Для неё прыжок в иную реальность, порой уже мертвую, покрытую водой или гигантскими деревьями, населенную жуткими тварями или тварями, очень похожими на людей — приключение. Для Альзура — повод пить эликсиры перед сном, после которых не бывает кошмаров. И не надо думать, будто бы он не искал альтернатив. Он вел осторожные, отдающие подобострастием разговоры, мол, а не устроиться ли нам где-нибудь в глуши, в горах, а может быть, и в городе, который больше понравится; не построить ли нам там большой дом, не такой, как все эти башни, где не развернуться; а не усыновить ли нам какую-нибудь сиротку, возможно, даже с магическим потенциалом, ведь их много, но далеко не все находят родных и место, куда хочется возвращаться? Он был готов обречь себя даже на такое скучное, как ему казалось, существование, но Лилианна всегда отвечала ему одно и то же — она подумает и непременно огласит свое решение. Само собой, ни о чем таком она не думала. Никогда.       И вот теперь они здесь, в Вызиме. В окно им стучится сирень, а завтра Лили потащит его к Дедалусу и Нине. В гости к этой парочке сумасшедших, где один преклоняется и слепнет от благоговения, а вторая питается его восторгом и бед не знает. Это же мы, осознает он, впрочем, без особого удивления. Он слишком напряжен сейчас, сладостно напряжен, пока Лилианна ласкает его, но эта мысль не отпускает Альзура очень долго — даже тогда, когда он кончает и обмякает на подушках, ощущая легкие быстрые прикосновения языка. Она слизывает его семя. Кажется, что нет акта более интимного, однако это неправда. Она ведь никогда не брала его с собой в иные миры.       — Я не знаю, что надеть, — приводит он последний контраргумент против того, чтобы куда-то идти. — Столько шмотья притащил с собой, но черт его пойми, какое лучше…       Голос у Альзура чуть хриплый, языком он ворочает с трудом, но рукой исправно гладит Лилианну по голове.       — Не думаю, что это так важно, — замечает она, усаживаясь на его бедрах. Такая легкая, думает он. Лилианна ложится к нему на грудь, обнимая за плечи — она похожа на кошку, греющуюся на интерсекции.       — А мне важно.       — Хм-м… Помню, ты притащил со Скеллиге одеяние друида из шкурок полевок и костей. Может, его накинешь?       — Шутишь? Фиораванти меня засмеёт. Язык у неё как у ядовитой змеи.       — М-м-м… Оденься как всегда и не думай об этом. Уж я, когда вернусь, притащу тебе из какого-нибудь мирка обновку.       — Мне не нужны обновки из всех мирков вместе взятых, если ты останешься со мной.       — Альзур…       — Да?       — Мы ведь уже говорили об этом. Давай не будем возвращаться к теме, которая нам обоим неприятна. Лучше думай, что наденешь завтра на прием у Дедалуса.       — Приду голым, — деланно равнодушно хмыкает он. — Авось перепугаются и прогонят нас взашей.       — Ты не опозоришь меня таким образом. Ну… Ну что именно тебе нужно? Что-то модное и необычное? Что-то, от чего все рты пораскрывают?       Альзур кивает с видом человека, поймавшего волну умиротворения. С сексом всегда так — до него распаляешься, а после уже как будто бы ничего и не требуется. Лилианна сползает с него так резко, что он не сдерживает расстроенного вздоха, наблюдая за тем, как она в два прыжка достигает раскрытого сундука в углу, будучи все такой же нагой. Без малейшего стеснения наклоняется, демонстрируя ягодицы, вытягивает со дна какой-то наряд в офирском стиле. Очень уж любит Альзур офирские штучки — и не зря. Таких ни у кого нет. Почему-то подавляющее число народа из их братии в вопросах одежды придерживается упорного, так сказать, патриотизма. Никаких причудливых фасонов, все только своё — длинные платья, в которых достаточно одного движения, чтобы обмакнуть себя в грязь, бесформенные балахоны для степенных старцев…       — Вот это? — Лилианна оборачивается, слегка трясет костюмом и удивленно вздрагивает, слыша шум. — Что за?..       — Он расшит жемчугом, — кашляет Альзур в кулак, маскируя смех. — Я в нем дребезжать буду.       — Неужели это еще одна штучка из офирской лавки? И на кой черт здесь жемчуг?       — Торговец сказал, что приносит счастье, ну и еще… Что-то, кажется, про плодовитость. Чем больше жемчуга — тем лучше, как-то так. Я не вслушивался.       Лилианна бросает одеяние в сундук, заливаясь хохотом даже громче него самого.       — Плодовитость? Ничего ироничнее с тобой и произойти не могло, милый. Плодовитость, надо же!       — Ну хватит, — бурчит он. — Показывай, что там еще есть, не то до утра смеяться будем, а потом я на весь день лягу спать — не разбудишь.       Не прекращая хихикать, она снова наклоняется и принимается шуршать вещами. Смотреть на такую Лилианну ему, честно говоря, отраднее всего. Гораздо менее отрадно видеть, как она скачет во времени и пространстве так, словно с рождения владела этим умением в совершенстве. Когда она исчезла впервые, Альзур долго про себя ругал ныне покойную Клару Лариссу за снятие чар с медальона — впрочем, даже если бы они и остались, не факт, что Лилианна в тот момент находилась на Континенте в принципе. Поэтому вскоре он оставил ругань и надолго погрузился в печаль, ни с кем не разговаривая и заваливая себя работой. И вот она объявилась — как раз в день смерти своей второй неофициальной наставницы. Объявилась, чтобы снова и снова его бросать — уже не на такой долгий срок, но тем не менее…       — Что насчет этого? — Лилианна выпрямляется, показывая ему прекрасный дублет из винного бархата. — Я тебя, кстати, никогда ни в чем подобном не видела. Интересно было бы посмотреть.       — Э-э… — спешно ищет отговорку Альзур. — Не мой цвет, ты же знаешь.       — Глупости, не своего цвета не бывает. Наденешь со своей новенькой мантией — я уверена, все в шоке будут уже оттого, что ты в красное нарядился вместо голубого.       — Не красное, а винное. Брось, Лилианна, никаких дублетов. Тем более такого кроя.       — О боги, — ворчит она, уже бесцеремонно швыряясь его одеждой из сундука. Альзуру только в радость наблюдать за этим. Что уж греха таить, ягодицы у неё красивые и мягкие, как персик. — Вот! Это — мое последнее слово. Еще что-то выдумаешь — и впрямь голым пойдешь, только не в моем обществе.       То, что она извлекла со дна, иначе как балахоном нельзя назвать, но балахон, в отличие от тех, что носят его конкуренты, очень стильный. Альзур отвык от свободных силуэтов и металла в более агрессивной форме, чем просто украшение, но это ему немножко, а все-таки нравится. Правда, если присмотреться, чудится, что это некая дань памяти Клариссе, которая тоже любила одежды-доспехи, однако сгодится для того, чтобы пощеголять разок.       — Так и быть, — соглашается он. — Мода — вещь цикличная, поэтому… Сойдет. Только предупреждаю сразу — не жди от меня никаких приветливых улыбок и льстивых бесед — я эту кучку уродцев еле переношу. За исключением нескольких единиц.       — Знаю, знаю, — Лилианна бережно откладывает наряд в сторону — слишком бережно по сравнению со всеми остальными вещами. — Там и не будет никого из… никого из плохих людей. Иначе нас бы не пригласили.       — Лучше бы не приглашали. Хочу вернуться в свою уютную башенку в Мариборе и копаться в свитках, а не вот это всё.       — Ты же в Мариборе уже задыхался. Только мы приехали — и тут такую же песню затянул. Сказать, как это называется?       Она снова забирается в постель, а оттуда ожидаемо — на него. Альзур, который все не перестает удивляться мягкости её кожи, обхватывает Лилианну руками так, что никаких сомнений не остается: до утра не отпустит. Тем более что полукружия её персика щупать так приятно.       — Ну? — хмыкает он. — Как же?       — Ребячество, — Лилианна целует его в лоб. — Капризничал бы поменьше — глядишь, и светлые стороны бы увидел. И да, я точно принесу тебе из другого мира вещи, чтобы эта отмазка хоть ненадолго отпала.       — Лили, ты не представляешь, как я обожаю…       — Что именно?       — Когда ты меня воспитываешь.       — М-м… — она слегка покачивается на нем, словно дразнит. — Знаешь, что мне интересно?       — Не знаю, пока ты сама не поведаешь.       — Если любая мода циклична — можно ли так же охарактеризовать моду заводить романы с учениками и ученицами?       — К чему это ты?       — Да так, интересно, во всех ли аспектах своей жизни ты следуешь моде, милый.       Альзур прячет в уголках губ улыбку, всерьез задумываясь над её вопросом — настолько, насколько это вообще возможно сейчас, с Лилианной, сидящей на нём. Даже не просто на нём, а на конкретной части его тела, которой, похоже, вскоре вновь понадобится уделить внимание.       — Очень остроумно, дотошная моя, но я не сказал бы, что отношения с тобой — это дань моде.       — Тогда дань чему? — шепчет она на ухо.       — Хм-м… Любви?       — Как банально.       Альзур же в любви не видит ничего банального или скучного, как в других вещах, сопровождающих человека по жизни — в радости, гневе и тому подобном. Они просто существуют, эти вещи, и большего никому не нужно.       — Зачем ты намеренно ожесточаешься? — спрашивает он тихо, целуя её в шею. — Или становление блеклой тенью Клариссы для тебя тоже что-то вроде моды?       — Я не ожесточаюсь, — бормочет Лилианна в ответ — дыхание у неё сбивается, колени, которыми она сжимает его бедра с обеих сторон, подрагивают. Такие изящные, мягкие от едва заметного пушка на коже. У неё вообще красивые ноги — ими Альзур готов любоваться бесконечно. Ногами, персиковыми ягодицами, манящей ложбинкой меж грудей. Она ничего не меняла в своей внешности, как другие чародейки, её прелести даны природой, и осознавать это — ни с чем не сравнимое удовольствие. Других вкушаешь — и приторная сладость вяжет рот. С ней совсем не так.       Бывают дни, когда Альзур, несмотря на все свои старания, все же сходит с наезженной колеи — то есть перестает закапываться с головой в работу, потому что ему одиноко. Тогда он начинает жадно думать о Лилианне. Иногда она отсутствует так долго, что Альзуру кажется, будто бы он совершенно забыл, каково это — держать её в руках, обнимать, дарить поцелуи. Воспоминания немного блекнут, как краски на гравюрах, которым не один десяток лет. Чтобы вернуть им прежний цвет, он иногда представляет её с другими мужчинами, в чужой постели, в чужих объятиях — чтобы обозлиться как следует, швырнуть пару склянок об стену, может быть, сходить в город и полчаса простоять перед дверью лучшего борделя, говоря себе: я смогу. Я имею право, ведь вдруг она сейчас развлекается с кем-то еще и не думает о моих чувствах, о том, как это может ранить мою гордость?       Никуда он, конечно, не ходит. Так, может быть, выпить вина и побеседовать с девушками о том, о сём. Они ему рады, потому что платит Альзур больше, чем другие, а рук не распускает. Это ненадолго притупляет скуку и вызванную этой скукой злость. День заканчивается — и еще как минимум пару недель, а то и месяц он проводит без подобных приступов.       — Значит, любовь? — спрашивает Лилианна, прижимая его к своей груди. Он знает, что она капает на ложбинку немного духов перед тем, как куда-то выйти. Вот почему от неё всегда так приятно пахнет — даже после долгого вечера в кругу не слишком нравящихся ему особ, где надо без перерыва бродить от одних к другим и разговаривать, разговаривать, трепать языком снова и снова…       — Любовь, — подтверждает Альзур, оглаживая ладонями её ягодицы. Любовь, причем давняя, проверенная временем и запретами. — Потихоньку будем на этот раз? Чтобы кровать не треснула…       — Никаких «потихоньку», — усмехается она, ласково кусая его в кончик носа и скатываясь на простыни. — Надо же, я его снова бросаю, он мне тут распинался про свои страдания, а иметь хочет потихоньку!       — И то верно.       Альзур проходится поцелуями от самых ключиц до лобка. Единственное, что у Лилианны не от природы — это аккуратно выстриженные внизу темные волоски. Смотреть приятно, ласкать тоже. Он думает о том, что если бы обладал талантом к живописи — нарисовал бы её вот такой, лежащей на огромной кровати с раздвинутыми ногами, с её тонкими икрами, разметавшимися повсюду волосами, которые будто все перины захватили… И все это — в огоньках свеч. Альзур находит это более чем эстетичным, более чем соблазнительным.       Когда он пускает в ход язык, то слышит сверху:       — М-м… Если ты и правда наденешь это и забудешь всю чушь про моду, ах… Найдем какой-нибудь укромный балкон и я точно заберусь к тебе под балахончик.       — Теперь ты хочешь развлекаться в публичных местах? — отстраняется Альзур, который вообще-то нисколько не против и пытается говорить о приличиях шутки ради. — А еще когда-то монашкой была…       — Не была я никогда монашкой!.. — возмущается Лилианна — и тут же со стоном выгибается на постели. — В прямом смысле, то есть…       Или тебя так возбуждают девственно-белые одежды послушниц?       Альзур еле слышно смеётся посланной мысли.       — Если уж мы говорим так открыто… Последние пару десятков лет меня возбуждаешь только ты.       Треугольник из волос в низу твоего живота; влага твоего лона, сочащаяся по ягодицам, когда ты особенно распалена; аккуратный пупок; нежная шея.       — Альзур…       И то, как ты лепечешь мое имя, когда я усаживаю тебя на себя.       Для него немыслимо расстаться с ней, позволить вновь исчезнуть, словно дым. Ты сама это сделала, думает он, в тот день, после похорон Клариссы. Лилианна отдала ему себя в руки — и теперь он всегда будет пытаться обломать её крылья. Лишь бы не улетала слишком далеко, возможно, к кому-то, чьего лица он никогда не увидит.       — Перестань… — шипит она, снова и снова поднимаясь и опускаясь на нем. Лилианна сжимает его член в себе так, что в какой-то миг становится почти больно — еще и ноготки впиваются в плечи, царапают, ругая за непрошенные мысли.       Она точно хочет сломать кровать. Альзур, двигая бедрами, обнимает её за белую точеную спину — как будто Лили может исчезнуть прямо сейчас. Она стонет, позволяя ему вести, удовольствие делает её растерянной, беспомощной, как слепой котенок. И в этот момент Альзур обыкновенно перехватывает инициативу, в этот момент он волен делать с ней что угодно. А ему угодно многое, то, что по большей части совпадает с желаниями Лилианны — перейти на грубый ритм, измотать её, замучить, чтобы её запах смешался с ароматом сирени и заставил бы его уснуть сладко, как младенец.       — Я хочу кончить, — шепчет он ей на ухо. Они в объятиях друг друга, и все бы ничего, вот только объятия эти полны движения — и оттого совершенно непристойны.       — М-м… Проверить свою плодовитость? — ехидничает она, прикусив губу.       — Лили… Просто скажи, можно или нет.       Дыхания не хватает, да и не нужны здесь фразы подлиннее.       — Что мне сделается…       Она никогда не может сказать «да». Альзура это убивает, но одновременно от всего этого веет новизной — женщины до неё считали данный вопрос рутинным и отвечали просто. Вообще-то Лилианна никогда не жалуется на то, что ей приходится убирать последствия их игрищ со своего тела, однако он не отказывается от привычки постоянно спрашивать. На всякий случай. И теперь, когда её ответ можно истолковать как согласие, ничто иное Альзура более не беспокоит.       — Возьми меня с собой… — шепчет он сквозь стон, замирая внутри. Ни о чем другом думать не может на пике, знает, что это последний раз без неё, который он готов честно отстрадать и вытерпеть, но потом краски начнут тускнеть все быстрее. И однажды она вернется в холодное жилище, где ей уже не рады и рассказы о её приключениях никому не нужны. Не хочется Альзуру доводить до такого ни себя, ни её.       — Ах! Ну хорошо!.. Хорошо… В следующий раз, милый. Может быть, я смогу…       Ты уж смоги, пожалуйста, думает он, закрывая глаза. Оглушенная оргазмом Лилианна лежит у него на груди и её волосы снова лезут ему в рот. Совсем как в первый раз. Она, словно бы сама того не осознавая, пытается захватить его всего без остатка. Не ведает о том, что это уже давно случилось.       В следующий раз… Альзур сплетает свои пальцы с её и целует чужую руку. В этом поцелуе — вся его надежда.