Для души и тела

      — Вы меня крадете? — спрашивает Лилианна, вконец выдохшись. Она тащится за госпожой Клариссой, одетой в миленький бархатный костюмчик, и без конца косится на её обувь с высоким каблуком. Умение этой женщины преодолевать препятствия с таким ужасом на ногах достойно восхищения, но она уверена, что чародейка слышит её мысли, вернее, читает их, как открытую книгу. И откуда в ней столько энергии? Она же старая, как окружающие их деревья, как влажная земля, как реки и моря, наверняка у неё в памяти хранятся видения того, чего не застала даже матушка Гедвига. Блистательная, грозная, опытная магесса. Подружка учителя.       — А вот и не угадала, — фыркает она, игнорируя вопрос. — Никакая я ему не подружка. Шагай быстрее, будь добра, иначе мы и половины пути за день не пройдем. И так тащимся словно улитки.       — Я устала, — вновь жалуется Лилианна. — Хочу есть. Мы с утра даже не глотка воды не сделали, в горле сухо как в пустыне.       — У тебя на поясе висит мешочек, помнишь? Сунь руку и поищи там бурдюк, если все так плохо.       — В этой крохотульке? Туда деньги-то вряд ли влезут…       Госпожа Клара Ларисса улыбается, коротко оборачиваясь на неё. Уложенные в косу темные волосы до талии мягко шуршат, покачиваясь туда-сюда при каждом шаге. Она ослепительно красива и ужасно строга — при ней Лилианна не осмеливается совершать и говорить то, что ей уже привычно при Альзуре. Иногда госпожа Клара Ларисса кажется очень скучной, потому что вечно толкует ей про правила, толкает в спину, заставляя выпрямиться, просит улыбаться незнакомым людям, даже нищим и прокаженным, кладет ей поменьше морковного пирога во время ужина и заменяет образовавшееся пустое место на тарелке тушеными овощами. А иногда ей будто бы что-то в голову ударяет, какая-то мысль, которую надобно срочно осуществить — и они пускаются в долгий путь от башни Альзура к городским воротам, оттуда по тракту, по тропкам, через полянки и рощицы. Госпожа Клара Ларисса не любит болтать в дороге и вообще не большая поклонница бесед, не касающихся учебы. Она как молодая Гедвига, с осиной талией и изящным изгибом плеч.       — Найди бурдюк, — почти приказывает чародейка. — Я тоже хочу пить.       — А что у вас в мешочке? Я видела, вы туда что-то складывали…       — Много будешь знать — скоро состаришься, слышала такое? Покажу, когда придем на нужное место. Ну же, у меня язык как кусок наждачной бумаги — умру за глоток чего-то холодного.       Госпожа Клара Ларисса кристально честна и до безумия категорична. Она требует беспрекословного повиновения. Её платья-доспехи откровенно пугают. Её голос, очень четкий и громкий — это проклятие для хорошеньких строптивых девочек. Не смейся, не плачь, терпи боль в низу живота при зачерпывании энергии, привыкай, впитывай, учись… Она состоит из глаголов повелительного наклонения и ничто иное ей, казалось, незнакомо. Даже с учителем Альзуром она говорит в приказном тоне — и торжествует, когда с ней не заводят громкого спора. Если поначалу Лилианна взбрыкивала, сопротивляясь ранним подъемам и отсутствию лишнего куска пирога, то теперь все это для неё привычно. Разве что, ноги болят. Сейчас бы в седло…       — Заклятие расширения? — удивленно вскидывает брови она, запустив ладонь в мешочек. — Я нашла гребень, какие-то баночки, плащ… Это что, картина?!       Пальцы в невидимой пустоте нащупывают что-то деревянное, с острыми краями — Лилианна догадывается, что это резьба на раме. Она упорно копается внутри, ища бурдюк.       — Я же угадала? Зачем она вам? — вопросы сыплются с её губ, не переставая. — Ой! Там что-то пушистое… Неужели кот учителя Альзура?       — Не неси чушь, — фыркает Клара Ларисса. — Всего лишь меха на зиму, ничего более. Ненавижу холод. Воду нашла?       — Вот!       — Славно. Теперь отпей немного и отдай мне.       Вода, похоже, разбавлена лимонным соком — она так приятно освежает рот, что Лилианне очень не хочется отрываться от бурдюка. Тихонько прихлебывая на ходу, она осматривается по сторонам. Вокруг природа. Не такая уж дикая, конечно, если учесть, что этой дорогой кметы ходят собирать ягоды в ближайший лес, но все еще велика вероятность, что кто-нибудь да выскочит из ближайших кустов, грозя им ножом. Лилианна не боится. У неё на поясе висит аккуратный кинжальчик в простеньких ножнах, совсем не таких, какие есть у учителя Альзура. Обыкновенная выделанная кожа с парой заклепок, чтобы не привлекать излишнего внимания — все потому что Альзур себя может защитить в случае ограбления, а ей это вряд ли удастся. Не факт, что если она вцепится зубами в руку вора, эти зубы останутся на месте.       — Здесь свернём с тропы, — предупреждает Клара Ларисса, оглядываясь на неё. — Эй, ты что, еще пьешь?       — Простите… Просто очень вкусно. Вы всегда добавляете лимон, да?       — Почти всегда, — усмехается чародейка, поправляя воротник бархатного костюмчика. — Иногда бывают апельсины, грейпфруты… От цитрусовых худеешь, ты об этом знала?       — Не-а. Мне же не надо худеть, учитель Альзур и так говорит, что от меня скоро даже половины не останется.       — Никаких «не-а», что я говорила тебе насчет дурных словечек? Кхм, о чем бишь мы… Вспомнила. Твой наставник преувеличивает. Если ты продолжишь уминать мучное в таком количестве, подурнеешь моментально, сколько бы лет тебе ни было. И даже если в рецепте пирога есть морковь и капуста, полезности ему это не придает, лягушка Лили.       — Издеваетесь, да? Я и через год на пирогах в свои платья влезу, мне вообще неважно, толстая я или худая. А вы, госпожа Клара Ларисса, сами скоро будете похожи вот на эту палку, если будете себя в корсеты затягивать и есть всякие… вареные брокколи и рыбу!       — Забавно. Обыкновенно в твоем возрасте девочки озабочены своей внешностью как никогда. Не отвечаешь? Ну и ладно, подожду, пока смилостивишься.       — Не смилости… Не смилостюсь… Не смилостивлюсь я!       Отчего-то Лилианне кажется, что именно Клара Ларисса де Винтер более всех озабочена внешностью — и своей, и адепток в её школе. Все-таки это престиж, как рассказывал учитель Альзур. Чародеи консервируют себя в более-менее почтенном возрасте, чтобы выглядеть более степенно, а чародейки молодятся, пудрят носики волшебными порошочками и втирают в щеки мазь из поскрипа. Ей, вроде бы, и хочется быть такой же прекрасной, как они, но в то же время есть во всем этом нечто холодное, абсолютно чуждое. Верхние зубы у неё все еще выступают чуть впереди нижних и вчера она слышала, как Клара Ларисса оживленно обсуждала этот вопрос с Альзуром за остатками ужина. На ужин, к слову, были все те же вареные брокколи, немного курицы и вновь — никакого пирога.       Через пять минут ходьбы в напряженной тишине, она все же сдается.       — Госпожа Клара Ларисса, а можно вопрос?       — Смотря какой. Чего тебе?       — Вам легко было учиться? Ну то есть… Магия всегда так тяжело дается или только у меня ничего не получается?       — А с чего ты взяла, что у тебя что-то не получается?       — Ну… — Лилианна пожимает плечами. — Я очень мало умею. Почти ничего. Учитель Альзур постоянно говорит упражняться и под конец дня у меня ужасно болит живот, и все тело, и…       Клара Ларисса не смягчается, слыша о её бедах, но это более даже не удивляет.       — У нас в Аретузе, — говорит она, выбираясь на очередную полянку с вросшим в землю камнем посередине, — адепток иногда исключают на четвертом курсе обучения, когда видят, что на большее надеяться не стоит. Это не их вина. Просто потенциал всякого человека имеет разную силу. Кто-то идет до конца, кто-то отсекается с самого начала… Знаешь, я ведь отбираю самых лучших. Никогда не ошибаюсь. Лишь одна девушка из десятка может решиться пройти испытание, которое я им готовлю. Это испытание через боль, лягушка Лили, через страшную боль, ожоги, волдыри и кровь. Но это необходимо, потому что настоящих силы и могущества можно достичь лишь таким способом. Через страдания.       — Неправда! Матушка Гедвига в храме говорила мне, что так бывает не всегда…       — Слушай больше свою праведную монашку — и никогда не станешь хорошей чародейкой. Теперь помоги мне расстелить покрывало на траве, вот здесь. Да, прижми камнями края, чтобы ветер не мешал. Посмотри, как здесь красиво. Помнится, ты все просилась со мной на простую прогулку?       — Вот так простая… — сопит Лилианна, потянувшись за увесистым булыжником. — Я так устала… ходить. Можем мы в следующий раз просто открыть портал?       — Ты слишком привыкла к этому легкому, как тебе кажется, удовольствию, — хмурится госпожа Клара Ларисса, усаживаясь на покрывале. Она поджимает ноги и вдруг сама с остервенением стаскивает сапоги. Косится на неё, словно не видит в этом ничего удивительного. — Что? Я тоже устала.       — Так почему мы не можем в портал?..       — Потому что однажды ты не сможешь его открыть и стабилизировать — мысли спутаются, задрожат руки, не хватит Силы. Много причин. Магия — не игрушка.       — Я знаю, но что плохого в…       Лилианне приходится замолчать — потому что госпожа Клара Ларисса одаривает её одним из своих фирменных взглядов, от которых мороз идет по коже и спорить уже бессмысленно. А может быть, мурашки бегут даже не из-за неё, а из-за чего-то другого. Кончики пальцев едва покалывает, стоит коснуться земли. Она замирает на мгновение, прикрыв глаза, прислушивается к собственным ощущениям. Сила исходит от камня, бежит, словно вода, по мелким трещинкам, чудом не подхватывая мелких рыжих муравьишек. Как и всегда в подобных случаях, Лилианна задумывается о том, сколько чародеев или чародеек прошло через эту поляну, сколько из них сумели уловить и пойти по слабому следу крупиц энергии, чтобы добраться до источника. Один-два, может быть. Или десяток. А может быть, вовсе никто.       — Здесь есть… — заикается было она.       — Знаю, — отвечает госпожа Клара Ларисса, роясь в своем мешочке рукой. Она ругается себе под нос, только губы шевелятся беззвучно, но Лилианна с тихим смешком читает каждое слово, слетающее с них. — Перестань-ка забавляться и найди у себя сыр. Точно помню, что положила его к тебе.       — Сыр? Вы же обещали не устраивать пикников!       — Иногда, очень редко, мне тоже хочется отдохнуть, что тебе не нравится? Если ты исполнена желания тренироваться — дерзай, а я пока выпью вина и вздремну на солнце. Не только кошки и драконы любят интерсекции.       — Вы тоже любите?       Клара Ларисса уже не отвечает, легким движением пальцев заставляя пробку вылететь из бутылки с негромким хлопком.       Место Силы очень стабильное, кругом ни намека на зловещую ауру. Лилианна вытягивает длинные ноги вперед, не очень-то торопясь искать сыр. Игривая магия, вернее, её предтеча щекочет ей ладони. Даже нос, казалось, щекочет, как надоедливый тополиный пух. С магией хочется поиграть, хотя бы немножко. Она хочет взять тихонько, незаметно, поглядывая на умиротворенную чародейку. Сила ползет к ней маленькой ловкой змейкой — раз, другой, третий… Тянет живот. Лилианна морщится, пытаясь сосредоточиться.       — Что ты делаешь? — слышит она голос Клары Лариссы. — Черпаешь так, словно в нужнике тужишься.       — Фу!       — Перестань маяться ерундой и ешь. Я тащила все это в мешке не для того, чтобы толстеть в одиночестве. Дурнеть — так вместе, лягушка.       — Я не лягушка! — хмурится Лилианна, робко подхватывая булочку со шпинатом и сыром.       — Лягушка, еще какая, — отрезает Клара Ларисса. — Зеленая, болтливая лягушка. Ешь, не буду я у тебя ничего отбирать. Скажи мне… Ты всегда носишь этот кулон? Столько других драгоценностей в шкатулке, а эта лилия, похоже, у тебя в фаворитах.       Лилианна, получив добро на первый кусочек, отвечает ей не сразу — долгая прогулка пробудила в ней нешуточный аппетит. Она ест, сидя на покрывале со скрещенными ногами, и наблюдает за тем, как муравьи потихоньку подхватывают осыпающиеся крошки. И вдруг бросают их, разбегаясь — словно в страхе перед грозным животным. Боятся Силы. Она сама когда-то тоже боялась, скрючивалась от боли на земле, пока Альзур не поднимал её. Вернее, он поднимал только поначалу, на трех-четырех занятиях. Потом перестал. С тех пор она поднимается сама, если ей паршиво. Она молча терпит страшную резь и идущую носом кровь. И сны. Сны, о которых она Альзуру не рассказывает — или отбирает те, что выглядят наиболее безобидными. Но даже они, вроде бы, беспокоят его. Он требует подробностей, в такие моменты голос у него странным образом изменяется, и взгляд тоже. И еще он подолгу болтает с Кларой Лариссой за ужином, за обедом, за редкими перекусами. Раньше они делали так же, будучи вдвоем — теперь же Альзур словно отвергает её компанию, отвергает ученицу. Кажется, что чародейка, их гостья, ему интереснее и ближе.       Они всегда беседуют о чем-то, что требует секретности и звукоизоляционных чар. Может быть, даже делают что-то, тщась сохранить это в тайне.       — Мне она просто нравится, — объясняет Лилианна, уминая булочку. — Это почти как… Мой знак. И с именем совпадает, и вещь красивая, и… Учителю приятно, что я ценю его подарок. А он вам делал что-нибудь?       Она с величайшей осторожностью прощупывает почву.       — Нет, — просто отвечает Клара Ларисса. — До твоего появления он не был таким сентиментальным. Если вообще хоть сколько-нибудь был.       — Почему вы его так не любите? — спрашивает она, отрезая себе половинку яблока. На самом деле Лилианну бесконечно удивляет тот факт, что госпожа Клара Ларисса носит в одном мешочке, пусть и увеличенном изнутри магией, ножи, меха, еду и много чего еще по мелочи. Однако она старается не слишком показывать свое удивление — как будто бы ждала чего-то подобного от ректорши Аретузы.       — Потому что он осел, Лилианна. Как все мужчины. То, что мне кажется очевидным, ему понять не так-то просто. Мои разумные просьбы и доводы он воспринимает как пустую придирчивость и склочность. Он думает, что я специально хочу с ним поссориться, понимаешь? Глупые мысли, если учесть, что каждая ссора или переживание приносят нам вред.       — Вред? — поднимает брови Лилианна.       — Разумеется. От долгого плача у нас болит голова и в глаза словно песка насыпали, мы концентрируемся на этих дурных мелочах, неспособные думать ни о чем другом, и в какой-то момент творим совершенно обыкновенное, я бы сказала бытовое заклятье… А потом кто-то находит сотворившего расщепленным на атомы.       — Учитель рассказывал мне, что это еще неплохой исход. Бывает, что маг умирает долго и мучительно…       — Это разговор не для еды. Ты же не предлагаешь мне прямо сейчас обсуждать с тобой горелую человечину? Ешь, пока я добрая, и не забывай жевать получше. Если вдруг почувствуешь, что на языке вертится о-очень важный вопрос — проглоти его вместе с сыром и хлебом. Я хочу тишины — хотя бы на минуту.       Едва теплое излучение от вросшего камня занимает её полностью. Лилианна ради приличия съедает еще одну булочку, послушно перемалывая думы вместе с пищей. Глазки бегают то к камню, то к госпоже Кларе Лариссе, растянувшейся на покрывале с бокалом в руке. У неё гладкая персиковая кожа, волосы в пути даже не растрепались. Ворот кафтанчика расстегнут, открывая слабо поблескивающий на шее рубин в золотой пластине, похожей на ошейник. Чувствуя, что вопрос вот-вот слетит с губ, Лилианна судорожно сглатывает, хватается за лежащий рядом бурдюк с лимонной водой и присасывается к нему с жадностью. Краем глаза она замечает тронувшую губы чародейки ухмылку.       — Ты очень способная девочка, — говорит она, нарушая молчание, — но твое колдовство, даже в таком виде, какое оно сейчас, отдает простотой деревенской знахарки.       — Как это? — Лилианна подсаживается поближе.       — Даже когда я показываю тебе на расположение пальцев на гравюре, ты делаешь все несколько иначе. Поначалу мне казалось, что ты просто издеваешься, но потом я поняла, что ошиблась. В тебе и впрямь больше от храмовой послушницы, нежели от адептки, изучающей магические арканы.       — Так не должно быть?       Госпожа Клара Ларисса одаривает её внимательным взглядом серых глаз, приподнимая веки. Красится она всегда так, словно хочет затмить красотой всех женщин, которые будут окружать её. А может, не только женщин, но и вообще всех людей.       — Не знаю, — отвечает она. Изящная ладонь тянется к Лилианне, осторожно беря за цепочку с кулоном. — Ты позволишь рассмотреть его поближе?       — Придется снять…       — Ничего, я потом застегну.       — Госпожа Клара Ларисса…       Чародейка ждет от неё вопроса, но тот застревает у Лилианны в глотке как слишком большой кусок. Она осторожно снимает серебряную лилию с шеи — и чувствует странную легкость в руках, во всем теле, словно бы до этого тащила на плечах тяжелый груз. Совсем как в храме, когда приходилось собирать яблоки или груши в садах, а потом нести короба в кладовую. Однако эта тяжесть совсем иная. Маленький бриллиантик сверкает на солнце, металл теплый, а при сжатии едва-едва пульсирует, как живое сердце. Как будто удавку кто-то перерезал, думает она. Вот только эту удавку теперь неимоверно хочется вернуть на место, потому что пустота на шее Лилианну вдруг очень пугает — она вдрагивает, как если бы потеряла равновесие на скользкой поверхности, и судорожно вцепляется пальцами в расстеленное покрывало.       — Госпожа Клара Ларисса, верните… — шепчет она напуганно. — Верните кулон. Мне страшно!       Но чародейка спокойна. Её пугающе холдный взор жжет до костей.       — Вдохни поглубже и не причитай. Ничего дурного не случилось.       — Но я боюсь! — всхлипывает она. И сама не представляет, чего страшится. Лилианна чувствует себя птенцом, грубо выдернутым из скорлупы треснувшего яйца. Кулон был словно теплый кокон, пуховое одеяло, сжимающее в своих объятиях младенца. Теперь его нет — и дрожь, прошивающая её, совсем не безобидная.       — Ты всего лишь отходишь от действия чар, маленькая лягушка. Эта вещичка заколдована, и очень мощно заколдована. Она питается твоей Силой.       — Питается?..       — Ты верно расслышала. Обычно такие штучки чародей подзаряжает от себя, но здесь что-то особенное… Для поддержания её работы тебе пришлось бы регулярно черпать Энергию из множества источников…       — Я и черпала! Только еще тренировалась…       Кулон покачивается в руке госпожи Клары Лариссы как наполовину свернувшаяся змея, схваченная за хвост, у которой только что выдрали клыки. Но эту змею хочется вернуть, хочется снова повесить себе на шею, чтобы пуховое одеяло вновь легло ей на плечи. У Лилианны трясутся губы.       — Ближе, — сквозь странный шум в ушах слышит она.       — А?..       — Ближе ко мне! — ледяным тоном требует чародейка.       Её холеные ладони — страшные лапы с длинными острыми когтями. Её лицо, прежде ослепительно прекрасное, ныне жуткая маска с горящими огнем глазами. Чудовище, готовое раскрыть свою пасть и перекусить её напополам. Оно еще что-то говорит ей, но на своем языке, грубом и шипящем, сыплет руганью и проклятьями. Очертания деревьев, кустов, опрокинутой бутылки с вином, кусочка сыра, булочек со шпинатом сливаются в единый калейдоскоп. Пугающая слепота. Голос Клары Лариссы, эхом отдающийся в сознании. Чернота, в которой она плавает, раскинув руки, и слушает умиротворяющую музыку тишины. Её тошнит, кровь пузырится у ноздрей, но здесь ничего этого нет и в помине. Она в тупике, безнадежном тупике, а в нем так уютно и хорошо…       Вставай, лягушка! Смотри, смотри на меня!!!       Лилианна барахтается в ворохе видений, трясется, словно кто-то привязал её к седлу, а лошадь взбесилась и несется неизвестно куда, не разбирая дороги. Она проносит её мимо событий прошлого, мимо огромного цветущего дерева, мимо первых городов на эльфских развалинах, вдоль берега, за песчаной каймой которого бушует Великое море. Корабли. Много кораблей.       Новый прыжок. Горящий, корчущийся в неимоверных страданиях маг с содранной кожей. Запах паленой плоти и волос. Белые лепестки кружатся в воздухе, но бушующий жар испепеляет их дотла.       Лилианна!       Она не может дышать. Кровь заливается в глотку, пальцы судорожно скребут по земле.       — Мирт! — хрипит она, дергаясь и вырываясь из рук Клары Лариссы. — Мирт!!!       Мирт, Джамбаттиста, Иан Беккер, Раффар Белый, Джеоффрей Монк, первые поселенцы, города на руинах городов…       Имена, места, названия проносятся в голове так, что она не успевает подумать о ком-либо или о чем-либо дольше секунды. Погрузившись на самое дно, откуда не видно света, её словно бы тянут стремительно наверх, отчаянно, с руганью, с грубыми движениями пальцев вместо изящных, неторопливых чар. Магия питает теперь не кулон, но её саму, и Лилианна чувствует… Чувствует разливающееся по груди тепло вместо леденящего ничего. Что-то гладит её по солнечному сплетению, что-то прижимается к сердцу. Она неловко пытается лечь набок, скрючиваясь на траве, и незнакомые, непривычно ласковые руки переворачивают её, помогают бережно, чуть надавливая.       — А-агр-р-рх!       Очищенный желудок еще как будто сокращается, стремясь вытолкнуть из себя то, чего не существует. Она лежит в холодном поту, закрыв глаза, и живет. Точно живет. Ничего страшного не случилось, говорит она себе. Ей не верится.       — На спину, — раздается рядом голос госпожи Клары Лариссы. — Нужно перекатиться, Лилианна. Прошу тебя.       Она говорит иначе — так, словно сама перепугалась до ужаса. Слова невпопад, истеричные нотки. Коса растрепана, несколько темных прядей торчат около ушей. И ладони у неё ледяные, а кончики пальцев покалывают магией. Лилианна догадывается — госпожа Клара Ларисса тайком её осматривает. Изнутри.       — Ты в порядке, — твердит она, но покалывание не исчезает. — Ты жива.       Раффар Белый, Джеоффрей Монк…       — Госпожа Клара Ларисса… — срывается с её губ слабое.       — Что? Еще больно? Покажи, где.       — Что такое Мирт?       Присохшая кровь на лице едва стягивает кожу, Клара Ларисса стирает с её подбородка остатки выблеванной булочки.       — Не понимаю, зачем тебе это знать, — отвечает она, поджимая губы. — Тем более сейчас. Тем более…       — Но я хочу… Мирт… Что это? Где это?       — Очень далеко отсюда, лягушка. Это цитадель в Редании, под Гелиболом. Туда отправляли детей-Истоков из числа прибывших на кораблях поселенцев-людей. Альзур должен был прочитать тебе лекцию… Прошу тебя, говори поменьше. Я сейчас.       Отголоски боли еще там, в её теле, и Лилианна послушно умолкает. Он еле сдерживается, чтобы не всхлипнуть, полупустым взглядом наблюдает за тем, как госпожа Клара Ларисса спешно уничтожает следы их пикника. Я все испортила, думает она. Что-то сделала. Что-то страшное. Да и не только, впрочем, сделала, но и увидела — увидела горящий город и падающие на землю белые лепестки. Это Мирт, Лилианна знает. Уничтоженный город из видения, преданный огню — Мирт. Но когда это происходит? Неужели сейчас?       Серебряная лилия покачивается у чародейки на шее, чуть пониже рубина в золоте. Хочется попросить вернуть, а то и забрать силой, однако сил нет. Она не может даже встать на ноги. Только смотрит тоскливо, смаргивает выступившие слезы, и выплевывает остатки еды, застрявшие во рту после рвоты.       — Я не понимаю, что случилось, — лепечет Лилианна, стоит Кларе Лариссе де Винтер присесть подле неё. — Я больна?       — Тебе и не нужно сейчас ничего понимать, лягушка Лили. Ты должна лежать смирно и дышать полной грудью, как умеешь, пока я открываю портал. Пешком мы уже никуда не пойдем, успокойся.       — Мирт, госпожа Клара Ларисса… Его никогда не разрушали? Он еще стоит? Под Гелиболом?..       — Стоит, никуда не денется. Помолчи хоть минуту, прошу тебя. Ты не больна. Ты… Очень одарена, девочка. Очень.       Отчего-то слово «одарена» с её уст звучит как страшный приговор.

***

      Одинокий месяц смотрит в узкое высокое окно её комнатушки, свет разливается по полу, лучи скользят по одеялу и словно бы подкрадываются поближе. Ноги все еще почти не слушаются — она слаба и вместо конечностей у неё, кажется, тоненькие соломинки. На них не удержишься, не толкнешь тяжелую дверь, чтобы выползти на лестницу и добраться до лаборатории. Наверху кричат, топают, что-то разбивается и взрывается. Наверное, реагенты учителя. Час назад Клара Ларисса де Винтер, закончив читать ей «Краткую историю первого оплота магического», поднялась к Альзуру. Звукоизоляционные чары они, может быть, и накладывали, но только не на пол, который для Лилианны служит потолком. Она лежит, нервно комкая одеяло пальцами, и изо всех сил напрягает слух.       — И когда ты намеревался мне сказать?! — нечеловеческий рев раненой львицы — это точно Кларисса.       — Мне надо было делать это сразу же, с порога?! — голос Альзура.       Звон разбитой склянки.       — Я доверяю тебе, несмотря на все твои недостатки, а ты!..       На этом месте Клара Ларисса произносит такую скороговорку из ругательств, что Лилианна даже слабо улыбается. Одна ноздря у неё еще заткнута маленьким свернутым кусочком чистой тряпицы.       — Я поступил так не из вредности!       Она представляет, как Альзур в этот момент чуть ли не грозит пальцем, тыча им Клариссе в грудь.       — Ну разумеется, и медальон, зачарованный на отталкивание чужой магии и отслеживание — тоже не твоя идея! Я теряю терпение, Альзур! Что еще мне нужно знать об этой девочке такого, чего я еще не знаю? Говори! Она могла убить нас обоих, ты понимаешь? Я сняла медальон и избыток Силы хлынул из неё таким фонтаном, что меня сбило с ног!       Прости, госпожа Клара Ларисса, думает с горечью Лилианна. Выдернув тряпицу из носа, она блаженно вдыхает прохладный воздух башни. На столе лежит горка подсохших лакричных конфет, милостиво оставленных чародейкой. Теперь она почему-то боится что либо запрещать. Вечером ей на ужин даже принесли кусок пирога.       — Признай, Кларисса, на моем месте ты бы тоже все держала в секрете. Ребенок-Исток отличается от обычного ребенка, наделенного Даром. Этот Дар может быть незначительным, такой малой интенсивности, что не имеет смысла даже отдавать его кому-то на обучение. Истоки — это…       — Я и без тебя прекрасно понимаю, какие это риски. Понимаю, что были времена, когда чародеи охотились за Истоками и отнимали их у родителей, но как ты мог предположить, что я осмелюсь на это?       — Мог, потому что знаю тебя слишком давно. Амбиции, Кларисса. Аврору Хенсон или Нину Фиораванти я бы в таком вряд ли заподозрил, а вот ты… Ты ведь знаешь, что можно делать…       Они как будто бы говорят тише — потому что знают, что она подслушивает. Лилианна чертыхается, откидывая одеяло в сторону.       — Даже если бы мне хотелось овладеть всем Хаосом этого мира — я бы никогда не сделала ничего подобного! Ты куда амбициознее меня, сомневаюсь, что у тебя ни разу не проскальзывало в голове ни одной циничной мыслишки, учитывая то…       Она не понимает ничего. Альзур перечисляет еще какие-то имена, спорит, возражает, и все твердит без конца про Хаос, про Истоков, про амбиции. В этот момент Лилианна понимает, что его перепалка с Клариссой просто обречена на провал. Сейчас чародейка вспылит и…       Но наверху вдруг воцаряется пугающая тишина. Лилианна, свесив ноги с постели, тяжело поднимается, оперевшись обеими руками на спинку кровати. Идти трудно, подниматься по лестнице будет еще труднее, но ведь она должна. Должна, потому что сейчас в лаборатории Альзура двое чародеев наверняка продолжают орать друг на друга уже шепотом, спохватившись, и неизвестно, чем все это кончится — выдворением Клары Лариссы де Винтер из башни или чем-то более худшим. Например, уходом от учителя. Вдруг ректорша пожелает, чтобы она училась в школе для магичек?       В коридоре раздаются шаги. Она тяжело падает на перину, спешно вытягиваясь и жмурясь от боли.       — Лилианна?       На пороге стоит Альзур — мантия облита чем-то зеленым, волосы всклокочены, в глазах решимость и мрак. И растерянность. Госпожа Клара Ларисса выглядывает из-за его плеча так, словно хочет чародея придушить, но руки держит за спиной, как всегда привыкла. Они пялятся на неё, как на диковинку, хоть и видят перед собой всего-то шестнадцатилетнюю девчушку в ночной рубахе и с длинными худыми ногами. Молчат. Собираются с мыслями.       — Подслушивала? — интересуется невозмутимо Кларисса.       — Трудно было не подслушивать, — фыркает Лилианна в ответ, теребя рукав. — От ваших криков невозможно уснуть. Госпожа Клара Ларисса, а где мой кулон?       — Обойдемся пока без кулонов, лягушка. Ни к чему лишнее волнение.       — Но я хочу назад свой кулон! Учитель!       Альзур только качает головой.       — Позже, Лилианна. Сейчас это не столь важно, сколь важна твоя дальнейшая судьба, потому что госпожа де Винтер…       — Да называй ты меня уже по имени, — огрызается вдруг чародейка. — Пафос из тебя так и прёт, на кой черт он здесь? Так вот. Девочка, я хочу забрать тебя в Аретузу. Нет, не так, я желаю, чтобы ты сама, уж извини за тавтологию, этого пожелала. Как правило, если стремления сходятся — дальше никаких проблем не возникает.       — Не дави на неё.       — Не давить, чтобы ты надавил? Твои игры со мной не работают, Альзур, и я не допущу никаких манипуляций, а манипулировать ты способен, да еще весьма виртуозно. Повторюсь, Лилианна, ты сама должна хотеть этого. Хотеть уехать.       «Но с чего бы мне хотеть? С учителем Альзуром живется хорошо, да и он говорит, что я способная, хоть мне самой в это с трудом верится. Я не понимаю…»       — Я не хочу… — мотает головой она.       Во второй раз покидать место и людей, которые кажутся близкими. Трястись в седле, устремив взгляд навстречу неизвестности. Может быть, когда-нибудь ей и захочется чего-то этакого, но она еще не успела пресытиться обществом Альзура и Марибором с его веселыми красками, контрастами и запахами.       — Мне кажется, — Лилианна сглатывает, на мгновение замолкая, — что я сделала что-то плохое, хотя вы, госпожа Клара Ларисса, меня не ругали. Даже заботились обо мне. И все равно я не могу успокоиться. Вы хотите меня увезти и наказать? Из-за того, что я тогда, на поляне…       Из-за того, что она увидела горящий Мирт и мага с содранной кожей. А еще — на мгновение, на менее чем секунду — беременную женщину, заточенную в башне. Трех младенцев, как три капли воды похожих друг на друга. Кровь и неразбериху.       — Я лучше твоего наставника знаю, что тебе необходимо, — госпожа Клара Ларисса поджимает губы. — Теперь, когда вскрылись некоторые любопытные подробности твоего прошлого, мне это кажется еще более очевидным.       — Мне — нет, — возражает Альзур. — Ты действуешь на эмоциях, Кларисса, а это до добра никогда не доводит. К тому же…       — Молчи, Альзур, не то я сейчас тоже скажу что-то, чего мне говорить не хочется. Действую на эмоциях, надо же… Ты либо смел, либо глуп, если заявляешь о таком.       — Я не отдам её тебе хотя бы из-за обещания, данного одному человеку. Гедвига, что заправляет всем в храме Мелитэле, что в Элландере — съезди к ней и узнай, кому она отдала ребёнка и по каким причинам. Хотя ты наверняка и без того догадываешься.       — Решение какой-то монахини меня не интересует. Мир не крутится вокруг неё и это решение, якобы неоспоримое, может привести к катастрофе. Скажи, Альзур, разве плоха та чародейка, что трудится на благо других, не щадя живота своего?       — Разумеется, это замечательно, — иронично усмехается он, — но как же хорошо, когда благо других совпадает с собственными целями, правда?       — Не смей!..       — Нет, это ты не смей вмешиваться в то, что тебя никогда не касалось! Ни сейчас, ни год назад, ни в день её рождения! Ты не заберешь её — и точка. Это последнее мое тебе слово. За ним последуют заклятья, если мы…       — Хватит! — крик Лилианны заглушает их бурную перепалку. — Перестаньте, очень вас прошу!       Госпожа Клара Ларисса, уже открывшая было рот для того, чтобы огрызнуться, сжимает губы в тонкую линию — настолько тонкую, что они едва видны на лице. Дух так и не примененной магии повисает в воздухе легкой дымкой, он похож на тот странный и приятный запах перед грозой. Грозой, которой так и не случилось. Шторм утихает. Всё будто бы возвращается на свои места — к Клариссе возвращается сдержанность, а к Альзуру… Лилианна не может понять, что с ним. Его лицо похоже на ту неподвижную маску, что была в тот день, когда они уезжали из храма. Альзур прячется в своих мыслях, как в раковине, словно происходящее его вовсе не касается, и это лишь одна из множества вещей в нем, которые для Клары Лариссы как красная тряпка для быка. Да и не только для неё.       — Я иду спать, — заявляет она, зашуршав подолом своего платья-доспеха. — Если будете тут шептаться, постарайтесь к утру придумать хоть какие-то весомые аргументы против отправки в Аретузу. Альзур, надеюсь, ты примешь во внимание то, что я рассказала тебе до этого. Сам помнишь.       — Спокойной ночи, Кларисса, — негромко говорит он, следя за тем, как закрывается дверь.       В комнате темно, свечи давно погасли, но Лилианна отчего-то очень отчетливо видит его, усаживающегося на краешек её постели. Она инстинктивно сжимается, ожидая ругани.       — Накройся, — Альзур кивает на одеяло. — Сегодня что-то прохладно и пасмурно, как ты могла заметить.       В его голосе — снова мрачная ирония. Он таким Лилианне не нравится — слишком уж ей привычно видеть учителя весельчаком.       — Здесь всегда холодно, — жалуется она. — Только вы не чувствуете.       — Я просто привык.       Я тоже привыкла, думает она, и потому мне не хочется никуда уезжать. Не хочется ни в какую школу, к незнакомым соплячкам, таким же, как она. Ей не хочется стать той самой единственной, кто пожмет раскаленную добела руку Клары Лариссы де Винтер и обожжет себе все до мяса. Может быть, методы Альзура более щадящие, но ей с ним комфортно. С госпожой Кларой Лариссой, впрочем, тоже, но…       — Советую всерьез задуматься над её предложением, Лили. Не знаю женщины, которая была бы умнее.       — Я уже думала и скажу снова: нет. Я не хочу никуда. Не хочу прерывать обучение, чтобы потом…       — Ты сможешь продолжить его ровно оттуда, где мы остановились.       — Но я не хочу уезжать от вас. Вы — талантливый сильный чародей, я уверена, вы учите не хуже госпожи…       — Не хуже? Ты знаешь, это очень лестно — прежде у меня не было своих учеников.       — Вот видите! — едва улыбается она. — Это судьба. Мы должны держаться вместе.       На губах Альзура расцветает слабая усмешка, в глазах пляшут огоньки веселья.       — Хорошо сказано, привязавшаяся моя. Хотя, возможно, ты сама не представляешь, от чего отказываешься. Вот съездим в Горс Велен — посмотришь с берега на Танедд. Глядишь, и упорхнешь от меня к Клариссе.       — Не упорхну, обещаю! Только… Я хочу понять, кто такие Истоки. О ком это? Что за людей так называют?       О своих видениях она умалчивает — не только из чистого благоразумия, но и потому что глаза уже почти слипаются, а время позднее. Она выдержит только одну длинную историю, но не лекцию, посвященную знамениям и снам. Альзур вздыхает, скрещивая пальцы, и пускается в долгий рассказ — лишь перед этим едва касается ближайшей свечи, чтобы впустить немного света в комнату.       — Исток — ребенок, обладающий неконтролируемыми магическими способностями. Если помнишь, я вскользь упоминал о них, когда рассказывал тебе о чарах.       — Что-то помню... — вздыхает Лилианна. — Но что в этом такого? Я имею в виду… Все дети, у которых есть Сила — Истоки, верно?       Синие глаза чародея как будто бы смеются — и одновременно он серьезен как никогда. По крайней мере, ей так кажется. Альзур осторожен в словах, не почувствовать этого невозможно, и оттого приходится сомневаться в каждом предложении, в каждом доводе, ведь такая осторожность может быть признаком лжи. Госпожа Клара Ларисса гордилась бы ею за такую сообразительность.       — Не все. Исток — более одаренное дитя. Вокруг них всегда что-то происходит, Хаос иногда вырывается из-под контроля, почти ничтожного. Если такого ребенка не передать в руки опытного мага, происходят неприятные вещи. Например то, что произошло с сарайкой матушки Гедвиги.       — Но я нечаянно!       — Никто ни в чем тебя не обвиняет, Лилианна, — хмурится Альзур. — Это лишь пример. Обыкновенно проявления Силы незначительны, но у Истока все иначе. Ты… Ты ведь уже однажды впадала в транс до сегодняшнего дня?       — Я не понимаю… — мямлит она, отворачиваясь.       — Понимаешь, — чародей вдруг мягко, но властно хватает её за подбородок. — Ты видела будущее. Гедвига рассказывала, что ты под действием каких-то снадобий плела всякую чушь, пока не начала пророчить. Кларисса кричала, что это случилось снова, что ты говорила не своим голосом об огне… и о крови. В одном я склонен с ней согласиться: такое нельзя пускать на самотек.       — Учитель, оно… само как-то получилось. Я сняла медальон и упала. Как будто в обморок. Я видела… Видела, как Мирт горел. Мага с содранной кожей тащили в огонь…       — Можешь его описать?       Лилианна, мелко задрожав, мотает головой.       — Нет, наверное. У него уже не было волос и лица. Только голый окровавленный череп… Учитель, это плохо, что я не могу? Очень плохо, что я — Исток? Госпожа Клара Ларисса правда может меня забрать?       Альзуру не хочется её обнадеживать, это видно. Он пытается улыбнуться, как несколько минут назад, но руки у него подрагивают. Он лихорадочно раздумывает над ответом.       — Кларисса считает меня виновным в том, что было сегодня днем, и я при всем желании вынужден это признать.       — Нет! Вы не виноваты!       — Виноват, Лилианна. Видишь ли, я зачаровал твой медальон определенным образом — чтобы иметь возможность найти тебя, если ты попадешь в беду, и чтобы Клара Ларисса не могла воздействовать на тебя магически. Никак, даже посредством чтения мыслей. Я с самого начала знал, кто ты, но надеялся, что мне не придется выкладывать всю правду ей. Твоя приемная матушка бы этого не одобрила — она вообще не доверяет чародеям.       — Даже вам?..       — Даже мне. Я еле убедил её в том, что не отдам тебя в Аретузу ни за какие коврижки, пообещал, чуть ли не поклялся. И собираюсь сдержать обещание. Что же касается медальона… Это досадная ошибка. Медальон не только подавлял чужую магию — он делал то же самое и с твоей Силой. Вот почему у тебя порой не выходило как следует зачерпывать энергию, хотя ты уже как год тренируешься.       — И когда я сняла его… — Лилианна опускает глаза.       — …ты спровоцировала мощную разрядку, а та в свою очередь спровоцировала то… то состояние. Транс. Может быть, что-то еще — меня там не было, я обо всем знаю лишь с рассказа Клариссы. Твой кулон сейчас у неё, она делает с ним что-то невероятное. Взорвала мне половину склянок, кристаллы в мегаскопе лопаются как тонкие льдинки. В общем, убираться придется долго.       — Я помогу. Если только… Если она не увезет меня. Мне нравится с ней учиться, но я не хочу в эту… Аретузу. К тому же, ваше обещание…       — Никто не заберет тебя, если ты сама не намерена уезжать. Она это понимает — и потому не будет устраивать сцен наподобие… Наподобие перетягивания каната — только с тобой вместо него. Кларисса вообще неоправданно добра к нам, Лилианна. Она ведь давно могла все сообщить кому следует.       — А кому?       — Ну, к примеру, Капитулу или Совету Чародеев — им и без того не по душе мои забавы. Но она молчит. Как ты считаешь, почему?       — Потому что… — Лилианна улыбается, хитро прищуриваясь. — Потому что на самом деле вы ей нравитесь? И все ваши действия тоже?       — Если бы, — фыркает Альзур. — Она молчит, потому что, как и я, осознает, что Капитул и Совет ничем не лучше. Меня можно контролировать — в какой-то степени. Их — нет. Однако лучше всего для неё было бы забрать тебя с собой. Я даже сам на мгновение об этом задумался — все-таки в преподавании у неё больше опыта…       — Мне все равно, сколько у неё опыта. Я не буду там учиться, я сбегу!       — Лилианна…       — Ну что?! Почему вы как будто… Как будто сразу сдаетесь? Я вам совсем не нужна, избавиться хотите?       Альзур качает головой. И вдруг легонько хлопает её по макушке — мягко, почти поглаживая.       — Не хочу. Ты едва ли представляешь, как я надеюсь на то, что сейчас она нас слышит. Закрывай глаза, Лилианна. Может быть, завтра у неё растает сердце — по крайней мере, всегда нужно верить во что-то лучшее.       Утром, за завтраком, Клара Ларисса будто бы и не помнит вчерашнего происшествия. Даже не бранит Лилианну за бег вприпрыжку вниз по лестнице на запах еды. Она не произносит ни слова, никому не желает доброго утра, даже не поднимает на них глаз — возможно, потому что не хочет показывать залегших под ними синяков. Они с Альзуром догадываются — чародейка не спала всю ночь. Думала о чем-то, взвешивала все «за» и «против». И приняла какое-то решение. Слышала ли она их разговор вчера? Слышала ли рассказ об Истоках?       После третьего проигнорированного ею куска пирога, Лилианна не выдерживает.       — Госпожа Клара Ларисса?       Альзур едва напрягается — это видно по его глазам. Но не вмешивается.       — Да, лягушка?       — Вы не увезете меня в Аретузу, потому что наши… наши стремления не сходятся. А если они не сходятся — значит, появятся проблемы, так? Я не хочу этого. И поэтому не могу поехать с вами.       Чародейка даже не удивлена. Взяв двумя пальцами тарталетку, начиненную чем-то сладким, она поднимает внимательный взгляд на Лилианну, однако обращается к Альзуру:       — То, что я приняла твою позицию, не означает, что я её одобряю. Можешь остаться, девочка, а ты, Альзур, можешь её учить. Но если вдруг что-то пойдет не так — надеюсь, ты понимаешь, на кого ляжет вся ответственность…       — Понимаю.       — Покорен как ягненок на заклании, надо же. Не буду брать с тебя обещания научить её всему необходимому и беречь как зеницу ока. Я лишь скажу, что сотру тебя в порошок, чего бы мне это ни стоило, как бы ни была сильна наша заклятая дружба, если узнаю, что ты занят с ней чем-либо еще помимо её обучения. Не надейся это скрыть. Тайное рано или поздно становится явным.       Клара Ларисса тяжело вздыхает — так, словно признает поражение. Лилианна под столом вдруг крепко вцепляется пальцами в Альзурову руку, лежащую на колене, и сжимает чуть не до хруста. Но он молчит.       Чародейка выкладывает на стол кулон, легким движением придвигая его ближе к ним. Серебряная лилия все так же поблескивает, сверкает камешек в центре, но магии в украшении нет ни капли. Лилианна чувствует — это обыкновенная подвеска, не та, что пульсирует как маленькое сердце. Она осторожно накрывает её ладонью.