Часть 1
16 марта 2021 г., 22:29
Осаму тихо и незаметно сидел на большом общем балконе обычной японской квартиры. Он старался занять как можно меньше места — невидим, конечно, но если кто-то выйдет, то сможет дотронуться. Он, наверное, уже давно находился здесь. Босые ноги слишком долго стояли на холодном кирпиче, озябли и болели. Осаму наблюдал за хозяином квартиры.
Сзади шурхнули крылья. Кого принесла нелёгкая? Но когда Дазай почувствовал руку на плече и лёгкий запах виски, то сразу понял, что это может быть лишь один.
— Ты снова наблюдаешь за ним? — голос Одасаку слегка хриплый, будто тот долго ни с кем не говорил. От него тянуло сыростью. Видно, пока Осаму тут был, успел пойти дождь.
— Мне нравится наблюдать за ним, — вздохнул Осаму. Человек, на которого он смотрит, по выходным нечасто покидает дом. И Дазаю это лишь на руку. — Сегодня даже нет его милой сожительницы, так что можно не улетать.
— В этом человеке есть что-то особенное? — кажется, лучший друг (и контролирующий взрослый в одном лице) хотел увести Дазая отсюда.
— Мне кажется, я люблю его, — хмыкнул Дазай. — По крайней мере, раньше точно любил.
— Сейчас это лишь привычка. Сомневаюсь, что он помнит тебя, он был совсем ребёнком, — Дазай не ответил и с места не сдвинулся. Ода бы и не подумал его забирать, но, из-за каникул у
«своего» старшеклассника Осаму стоял тут уже несколько дней, приняв всё за сплошной выходной. — Давай поедим и вернёмся. Разомнёшься заодно.
— Да, ты прав, — неясно, к чему именно относилось высказывание. Подвести себя к краю балкона Дазай позволил, хоть и оборачивался на человеческий дом.
Осаму улыбнулся, вскочив на перила. Даже не удерживая равновесие, шагнул, падая, но разбиться не успел — над самой землёй раскрыл огромные трёхметровые крылья с белым оперением, сделал пару мёртвых петель и, наконец, выровнялся, позволив ветру равномерно себя обволакивать. Сакуноске был к этому привычен, не удивился ни капли, но сердце всё равно ёкало.
Крылья у Осаму были непомерно большими и выделяющимися — одновременно и предмет гордости, и главная проблема. Красивые, никто не спорил, но летать было не всегда удобно. А в плане охраны таких крыльев и вовсе шансов не было — если захотят подрезать, нет стопроцентной вероятности, что все перья Осаму останутся целыми. Как можно было догадаться, такой размер крыльев встречался очень уж редко.
— Меня кто-нибудь искал, Одасаку? — Дазай улыбнулся, согнув два огромных крыла и кружась штопором в воздухе. Высоты не терял. Некоторые из финтов Дазая было страшно повторять на практике даже профессионалам в полёте, но лишь оттого, что все знали — жизнью рисковать Дазай не боится. Ода взмыл выше, и Осаму пришлось недовольно последовать за ним, неловко перестраиваясь. Ему приходилось лететь на значительном расстоянии от Сакуноске, если сбоку, чтобы не задеть того крылом. Так он либо летел сверху, либо наоборот, опускался. Осаму раньше часто засматривался на тёмное, рыжеватое оперение Одасаку, когда задумывался, и Ода для него служил своеобразным ориентиром. — Чего ты сбежал?
— Не люблю невидимость, — коротко поведал Ода. Надо бы забрать Дазая домой, откуда он опрометчиво улетел (и лишь для того, чтобы наблюдать за человеком). — Нет, тебя пока никто не искал. Но скоро ведь начнут.
— Одасаку, я не могу пока вернуться. Я должен поблагодарить этого человека.
Покружиться, сделать мёртвую петлю в облаках, пока Ода наблюдает за ним. Сакуноске знает прекрасно, что Осаму ненавидит воздушную среду — слишком много птиц, самолётов, иногда и дронов. До скал, куда Сакуноске хочет Дазая вернуть, лететь дня три минимум. Как и от них.
Осаму было невероятно важно сказать это заветное «спасибо», а Ода не потратил бы на возвращение за Осаму столько времени, если бы не думал, что это плохая идея. Против он ничего, как обычно, не сказал. Только намекнул.
«Лишь Дазай из нас всех мог влюбиться в человека и увидеть в людях что-то хорошее по отношению к себе», — так подумал Ода. Если верить его другу, если бы не тот человек, Дазая бы сейчас просто здесь не было. Только симпатия его слишком уж давняя, а люди о таких событиях быстро забывают. Да и крылатые долго любовь не держат, если уж она ушла.
Сила благодарности, которую, как оказалось, Дазай мог испытывать, воистину ужасала.
— Стой, — шатен прервал полёт и позвал Оду. Всё-таки, попытка просто забрать его успехом не увенчалась. — Давай поедим. Дай мне ещё два дня, — Осаму заговорил неряшливым, смеющимся голосом, словно бы ничто в мире ему не важно, — я либо осмелюсь показаться ему за это время, либо нет. А потом — домой. Или некому присмотреть за детьми?
— Было бы некому, и я бы не полетел, — Сакуноске хмыкнул самому себе под нос, и его друг недовольно фыркнул. Они оба знали, что слова Оды — правда. Слова Дазая рождали серьёзные сомнения. — А ты точно вернёшься назад?
Улыбка Осаму стала словно бы стеклянной. Видно это, когда кто-то улыбается не по-настоящему. Даже если это Дазай.
— Конечно, — а в голосе тоска неподдельная. Старший предпочёл не озвучивать, что заметил её. К тому же, что бы он сказал? Нечто всегда неумолимо влекло его приятеля вниз, то ли разбиться, то ли приблизиться к людям. И в скалах тот ощущал настолько же непреодолимую тоску, почти отчаяние. Совершал свободное падение от скуки и выравнивался, ловя восхищённые, завистливые, любовные, для Дазая одинаковые вздохи. Ода Сакуноске был его другом, получил забавное прозвище «Одасаку», и за Дазая в меру беспокоился, но с этим помочь не мог. И не был уверен, что хоть кто-то может.
Дазай просто такой, с этим можно только жить.
Осаму хитро закрывал глаза и в очередной раз падал.
***
Стерильно чистые кабинеты, по идее, не должны отталкивать и вызывать плохие ассоциации. Они просто иногда слишком сильно освещены, отчего белизна сияет; а ещё пахнут неприятно резко. Ацуши тихо чихнул, тут же зажав себе руками рот. Если он потерялся, ни в коем случае нельзя дать об этом знать. Он тут немного пройдётся и найдёт опекуна — в это он старался верить. Сердце подскакивало к горлу, заставляло вслушиваться в каждый шорох, чтобы спрятаться за металлический стол, чуть что. Ацуши оглянулся и тихо выдохнул. Ребёнок лет семи, потерявшийся в незнакомом месте, легко может найти взрослого, если привлечёт внимание. Но ведь за находкой и после «прогулки» последует запрет выходить из дома. Опекун наверняка сделает страшное лицо, накричит — а этого Ацуши боялся до дрожи в коленках. Сердце всегда сжимается при громком голосе. «Сегодня со мной на работу зайдёшь. Не теряйся», — просьба не выполнена, голос пропал, ноги Ацуши неуверенно ведут его куда-то, где может быть опекун. Ацуши провёл ключ-картой и толкнул одну из дверей, надеясь, что сейчас обнаружит нужного взрослого. Конечно, этого не произошло — если Ацуши боится до чёртиков, то события никогда не идут так, как он хочет. Никого, наверное, нет. За высокими металлическими столами не видно. В комнате накидано много всякого, на столах стеклянные вытянутые сосуды, шприцы с этикетками: Ацуши боязливо дотронулся до одного и отбежал тут же. И услышал злобный рык за своей спиной. Живот скрутило. Накаджима судорожно схватился за что-то сбоку, но от этого звуки лишь стали громче. Накаджима дрожал, не в силах обернуться. На него не нападали. Только шорох сзади, редкий, заставляющий дёргаться. Кое-как, успокоив шумное дыхание, Ацуши развернулся. За ним была клетка. Строго говоря, клеток было много. Со всем разнообразием лабораторных животных, что могло быть. Сбоку, вон, кролики, обезьяны, морские свинки, с другого боку — террариумы с пауками, ящерицами, клетки с птицами, крысами и хомяками. Ацуши смотрел лишь на центральную, самую большую. — Что?.. — в ней сидел мальчик. И это он издал тот «рык», сильно напугавший Ацуши. Мальчик. В клетке. Прижимался спиной к задним стенкам металлических прутьев, сидел, обняв свои колени и непроницаемо смотря Ацуши прямо в душу. И Накаджима на него, не отрываясь, пялился, чуть открыв рот. — Что ты такое? — тихо спросил Ацуши с благоговейным ужасом. Мальчик тихо шелестел крыльями в ответ и молчал. Ацуши очень любил энциклопедии, но о лабораториях там было написано мало. И ни слова о том, что там можно встретить таких существ… О том, что люди ловят таких существ. Лучше сделать два шага назад, пусть даже недружелюбный крылатый мальчик сидит в клетке. Недлинные вьющиеся волосы человека (?) лезли на глаза того, но убирать их мальчик не спешил. «Он боится меня?», — Ацуши остановился. Как только он протянул руку снова к клетке, раздались незнакомые мальчишке слова. Это было похоже на рычание, да. Но незнакомец просто говорил на другом языке. И ругался на Ацуши. Невероятно. Ацуши тотчас забыл о том, что его ищет опекун, что он потерялся. Он встал напротив клетки с мальчиком, недовольно дёргающим крыльями, услышал уже знакомую брань и уставился внимательно. Любуясь. Запоминая. — Они держат тебя тут? — брови Ацуши страдальчески изломились. Ему было жалко и крыс, и кроликов, и всех-всех животных, попадающих в такие места. То, что с ними тут делают, словами описывать не хочется — настолько ужасно. А тут почти человек! Ацуши представил своего опекуна за работой, и глаза покраснели. — Мне так жаль! На него удивлённо посмотрели, будто услышав новые слова. — Ты ангел? — Ацуши приблизил своё лицо к прутьям клетки, отчего мальчик ещё больше занервничал. Но как же так?! Ацуши не собирался делать ничего плохого. Неужели уже что-то сделали, как-то навредили, и теперь мальчик из клетки боится всех? Накаджима даже прикусил губу, подумав так. Худая рука потянулась из клетки в сторону Ацуши, но просто постучала по табличке снаружи, сразу же отдёрнувшись. — «ХГЖ-1»? Что это?.. — сердечко Ацуши забилось сильнее. Мальчик понимал его! Ну, частично. Как можно кого-то живого, настолько на человека похожего, запереть в клетке? Тем более, что ведёт он себя совсем не как животное, ум у него явно человеческий. А оперение и крылья вообще потрясающие — делают мальчика похожим на что-то святое. Точно не на «ХГЖ». Чуть понаблюдав за Ацуши, мальчик всё-таки придвинулся к нему. Опёрся на руки, готовый тут же отпрянуть и забиться в угол своей темницы вновь. Он приоткрыл рот. —…Хо… — с сильным акцентом, как сквозь хрип, мальчик заговорил. Ацуши рассмотрел карие глаза, аккуратные черты лица, пару родинок; то, что мальчик всё-таки полуголый и одет лишь в белые шорты на резинке, —…ли-мо-е, — прочистил горло, разозлившись, нахмурившись, пытаясь сказать. Ацуши сглотнул, смотря на него, и сжал прутья сильнее, — грязное жи-вот-но-е, — и усмехнулся, медленно и осторожно возвращаясь в глубь темноты. — Боже… Даже сказать нечего, когда что-то настолько прекрасное и необычное называют подобным образом. Унижают, втаптывают в грязь. Ацуши лишь надеется, что мальчик не понял этого унижения. — Ты можешь говорить на моё… — нет, слишком сложно, может не понять. — Можешь говорить, как я? Покачал головой. Только что он, наверное, просто повторил чужие слова, запомнив, как его называли. Кулачки Ацуши сжимались. Он вдруг резко взял ключ-карту (незнакомый мальчик вновь издал звук, напоминающий рычание, и сжался в своём углу у решёток), провёл ей по карт-ридеру и распахнул клетку. — Ты не должен тут сидеть, — Ацуши воодушевился, но вот мальчик… Рычащие звуки сменились на скулящие, клетка затряслась от того, насколько сильно в неё вжимались спиной. Мальчишка замер тут же, едва решил, что спрятался достаточно глубоко. — Почему?.. — Пр-рочь! И весь ответ. Снова взгляд, напуганный сильнее прежнего, впивается в душу, заставляя отступить. Не собирался Ацуши пугать его! Теперь сердце обливалось кровью. Что Ацуши сделал не так, почему напугал? Догадаться было невозможно. Мальчик не хотел к нему вылезать. Накаджима отвернулся, отошёл и мотнул головой, слёзы смаргивая. Он коротко оглянулся, надеясь на что-то. «Прости» сказал, утирая глаза рукавом. Он всё равно освободил, верно? Если Ацуши уйдёт, мальчик вылезет и сбежит, так? Хотелось бы верить. Накаджима бы и дальше продолжил думать о комке страха, забившемся в клетку, но услышал, как кто-то проводит картой в дверной щели… Недолго думая, Ацуши принял единственно верное решение — спрятаться. Под металлическим столом, где с одной стороны его закрыла металлическая пластина, с другой — тумбы, а с третьей он мог видеть кусочек клетки и смотреть за миром. Кажется, мальчик с крыльями сам закрыл свою темницу снова. — Привет, Дазай. Я принёс тебе поесть, — голос был приветливым. И мальчик на него не рычал. — Привет, — кинул мальчик заученно. Это не звучало дружелюбно… Но крылатый более-менее уверенно придвинулся к прутьям. Ацуши бы сказал, что если его мальчик боялся, то к взрослому просто относился не очень хорошо. — Ох, ты не хочешь есть? — вновь сказал мужской голос. Со смешком. Ацуши не видел происходящего полностью. Только кусочек, где было видно ногу крылатого мальчика. На лодыжках тоже было лёгкое оперение, маленькое и едва заметное. Ацуши постарался приблизиться немного, не шумя. — Точно, я забыл. Смотри, — человек стал говорить медленнее. — Я возьму половину от каждой порции и сразу дам тебе. Могу съесть первый. Если со мной всё будет в порядке, еда не отравлена. — Есть. Ты есть, — ответил мальчик незаинтересованно. Казалось, каждое слово давалось ему с большим трудом. Началось деление еды… Крылатый мальчик не был глупым. Ацуши, когда был ещё меньше, чем сейчас, как-то съел свой обед в приюте, а потом не умер чуть. Ему ничего не подсыпали, нет, но продукты были очень просрочены, а организм — ослаблен после болезни. Но, видимо, у другого ситуация могла сложиться хуже. «Странно было бы ожидать помощи от людей, которые поймали и заперли», — Ацуши сощурился. Его чувство опасности било тревогу, словно бы подначивая сбежать. Но это было бы очень глупо. Несколько минут прошли в тишине. Убедившись, что еда не отравлена, крылатый мальчик принялся есть, а человек наблюдал за ним. Что-то здесь было нечисто — лаборант мог давно уйти. Он даже еду через прутья клетки передал, не открывая её. Накаджима сжимал кулачки. Всё закончится хорошо, взрослый уйдёт и можно будет сбежать. В конце концов, это не проблема Накаджимы? Его ищет опекун (и ищет плохо) — вот его проблема. И нужно поскорее вернуться. — Тебе нужно размяться, а то совсем ослабеешь, — он не собирался уходить… Да уж, вот теперь Ацуши встрял. Нечего было сюда соваться, он слишком долго отсутствует. Как же ему влетит! Может, мальчика вообще сюда посадили оттого, что он потерялся и ему хотели помочь, но тот стал кусаться и обороняться… Хотя, нет, этого не может быть. Вот же глупость. Если хотят помочь, в лабораторию не отправляют. А если и оправляют, то точно не называют «ХГЖ-1», как опытный образец. Мальчик ходил по комнате под присмотром человека, пока Ацуши размышлял. Он слышал шелест крыльев. Крылья — отличительная черта этого ребёнка. Красивые, белые и наверняка пушистые, словно у птичек. Всё, что отличается, исследуется в лабораториях — так считал Ацуши. Он выдохнул. Потерял способность дышать и замер. «А всё, что хотят исследовать, в лабораториях колют или режут». Вокруг был шелест и шуршание. Мальчик кружился по комнате где-то под потолком, а ноги взрослого находились слишком близко к столу, слишком близко к Ацуши. «Это лишь предположение», — вот, о чём предупреждало шестое чувство. Ацуши здесь увидит что-то, о чём не хотел знать. — Спускайся, Дазай. Второй раз так уже назвали. Ацуши приподнял голову, но ничего рассмотреть не смог, снова слышал лишь шуршание. Недалеко от ног мужчины приземлились более мелкие и босые. — Ты хочешь уйти? Как Ацуши ни прислушивался, ответа уловить не смог. Мальчик с крыльями сделал шаг назад. Вот, сейчас кульминация предчувствия Ацуши, лёгкое ощущение тошноты от знания, что будет нечто страшное. Накаджима не видел, но «Дазай» схватился за руку лаборанта предупреждающе. «Не надо тянуться», — глаза его были холодными и злыми, но работник лаборатории улыбался в ответ. — Прости, у меня нет выбора, — такой тон! Смеющийся, почти виноватый, абсолютно притворный. Ацуши зажал рукой рот. Он слышал крики и смотрел в пол. По лбу Ацуши скатилась капелька пота, когда об поверхность стола что-то ударилось с болезненным вскриком. — Не кусайся, — лаборант бормотал раздражённо, чем-то скрипя, что-то делая, а мальчишка не переставал рычать на того, вскрикивая на непонятном языке. Ацуши зажимал рот руками всё сильнее. Руки дрожали. Ацуши не должен был находиться здесь… Или когда угодно, но только не сейчас! Он не хотел слушать крики и хруст. Вероломно желал, чтобы всё закончилось, чтобы лаборант внезапно одумался. Ацуши плакал, когда закончился шум. Он отстранённо вытер свои веки, слушая чужое тяжёлое дыхание. Кто-то мыл руки и звенел металлическими инструментами. — Хочешь пить? — поинтересовался мужчина у крылатого мальчика. Ответа Ацуши вновь не услышал. — Их я заберу, — сказал взрослый про что-то и зашумел тележкой. Должно быть, он… Нет, вдох-выдох, не стоит думать, что у мальчика что-то вырезали и забирают. Это очевидно, но Ацуши легче не признавать. Болезненное мычание пронзило тишину. Ацуши наблюдал, как подопытного вновь вернули клетку, попрощались и забрали что-то на тележке. Рык, вновь мычание, всхлип. И пугающая тишина. Ацуши поднялся на слабых ногах и вышел из-под стола, опять припадая руками к прутьям клетки, смотря на мальчика, забившегося ещё больше в тень. Тот не издавал ни звука, только проходясь пальцами рук по прутьям. Кулаки и зубы Ацуши сжимались. Взгляд уловил маленькую капельку крови, пока до мозга дошла осознанная информация. Из спины незнакомого мальчика едва-едва торчали два маленьких окровавленных отростка. «Он увёз их», — Накаджима даже не знал, что сказать. Всё говорило о том, что в его комментариях не нуждались. Крылья повезли на исследования отдельно от хозяина, что потерял всякий интерес к миру; у Ацуши вязало в горле. — Эй, — он позвал слабенько, тяня руку сквозь прутья. Мальчик повернул голову с холодом во взгляде. — Тебе помочь выбраться? Дазай отвернулся и улёгся на пол клетки, даже прекратив водить руками по прутьям. А Ацуши больше всего после пережитого страха хотелось вызволить мальчика и забрать. Он не знал, как объяснит опекуну, как настоит на своём, как вообще не потеряет по дороге мальчишку и как выведет из лаборатории. — Тебя же могут и убить, — продолжал делиться опасениями Ацуши. Он не мог достучаться до собеседника или обратить на себя внимание. Накаджима стукнул по прутьям кулачками, но больше не крылатый мальчик просто дёрнулся. — Тебе больно? Раздался утвердительный звук. Ацуши принял это за решающий аргумент, открывая «темницу».***
— Кёка-чан, тебе никогда не казалось, что за нами кто-то наблюдает? — Ацуши неловко поправил домашнюю толстовку, повертел ложку в руках и вздохнул. Он хотел сказать: «не видела ли ты никогда мелькающих на краю зрения крылатых людей?», но не собирался показывать себя настолько сумасшедшим. — Нет. У тебя есть основания подозревать что-то? — спросила Кёка, как всегда, со всей серьёзностью. Ацуши тут же принялся убеждать её, что волноваться не о чем. — Видимо, у тебя развивается паранойя. Попробуй расслабиться. Или поймай предмет беспокойства, — даже не улыбнувшись, Кёка была довольна своей шутке. Она это не всерьёз, уж точно. Хотя идея не плоха. Ацуши бы наконец вспомнил до конца, что было давным-давно, когда он сделал нехарактерную для себя вещь и попытался кому-то помочь. Как на задворках памяти, так и на краю взгляда мелькало лишь одно — белые перья. «Я ведь вспомню тебя, точно вспомню», — и перестанет чувствовать себя сумасшедшим, отделяя то воспоминание от «нормальных».
