The Homesick

Райан вылетает ранним утренним рейсом в Дублин на неделю раньше, чем намеревался. Брендон собирает свои вещи и уезжает два дня спустя. У Спенсера впереди ещё один дедлайн, а Джон не вернется домой до Рождества, потому что праздники — напряженное время в любом пабе, и ему будут доплачивать за работу. В итоге Джон со Спенсером приглашают нескольких друзей, занимая гостиную дешевым красным вином и тремя гитарами. Спенсер улыбается и смеётся, и Джон не может перестать за ним наблюдать. Спенсер выглядит уже гораздо лучше. Может быть, всё, что нужно, это трахнуть случайную девушку, чтобы забыть ту, которую ты действительно любил. Том тоже здесь, и Джон замечает, что его взгляд уже не первый раз пробегает по Спенсеру — по его заднице, сильным рукам, бедрам — и хотя Джон искренне согласен, он этого не воспринимает. Неважно, насколько Джон пьян или под кайфом, и каким бы потрясающим ни был парень, Джон всегда позволяет натуралам быть натуралами. — Ты гавкаешь не на то дерево, ты в курсе? — спрашивает Джон Тома, когда они приходят за пивом на кухню, слушая, как остальные напевают Yellow Submarine, пока Спенсер играет на гитаре. — Ты всегда говоришь, что взгляд не приносит вреда, — замечает Том, имея в виду все те времена, когда они работали вместе, бесстыдно трахая глазами клиентов. Джон бормочет что-то бессмысленное в ответ. — Может, он потерял веру в женщин и хочет сменить лагерь, кто ж знает, — игриво говорит Том, и Джон думает, что в самом деле умеет делать рассерженный взгляд, потому что Том выгибает бровь. — Ой, тут кто-то ревнует. — Ревную? Ты бредишь, — возражает Джон, хватая ещё несколько бутылок пива, прежде чем вернуться в гостиную. Спенсер берет пиво у Джона, одаривая его благодарной улыбкой. Спенсер думает, что они с Джоном становятся очень хорошими друзьями, и ему это нравится. Только вот он не понимает, что всякий раз, когда он пьяно обнимает Джона или просто уделяет Джону всё свое внимание, ведя себя так, словно никого больше не существует в комнате, не говоря уже о целом мире, Джон чувствует нехватку воздуха. И это странно, потому что Джон не влюбляется в людей. Он отказывается верить в эту концепцию в целом, но в Спенсере что-то есть. Джон заканчивает тем, что позволяет одному из друзей Тома трахнуть его этой ночью.

***

Спенсер натыкается на Хейли прямо возле библиотеки, когда она оглядывается по сторонам, явно кого-то ожидая. Они оба мгновенно останавливаются, и Спенсер чувствует, как его внутренности сжимаются, кружатся и падают. На ней её лавандовый джемпер. Ему нравился этот джемпер. Хейли прижимает к груди две тяжелые книги, волосы собраны в небрежный пучок с торчащими клочками. Спенсер всё ещё думает, что она одна из самых красивых женщин, которых он когда-либо видел. — Привет, — говорит он после неловкой паузы. Он не знает, что сказать. — Kak dela? Хейли сосредоточенно хмурит брови, прежде чем неуверенно произносит: — Horosho? Спенсер улыбается. Она до сих пор помнит кое-что из русского, которому он её учил. Атмосфера напряжена, потому что они не разговаривали и не видели друг друга, кроме того раза, когда Спенсер приходил за некоторыми своими вещами. Теперь, когда он её видит, он понимает, что скучает. Он скучает по разговорам с ней, и у него накопилось столько всего, о чём он хотел бы с ней поговорить, но он также борется и с желанием крепко её обнять. Он скучает по ней. И это не обязательно означает, что он скучает по поцелуям и сексу, хоть это и так, но больше всего он просто скучает по её дружбе. — Занята работой? — спрашивает он, кивая на книги. — Да, — говорит она сквозь нервный смех. — Но я скоро поеду домой на Рождество. А ты? — Уезжаю после выходных. Нужно ещё сходить на рождественскую вечеринку Пита, — объясняет он, и Хейли улыбается и кивает. Спенсер делает паузу, открывает и закрывает рот. — Как, эм… Как поживаешь? Если серьезно? Хейли становится немного бледнее при этих словах. Спенсер понимает, что ему даже не позволено больше задавать вопросы. Расставания — это такая гребаная чушь. — Всё хорошо. — У неё всё хорошо. У неё, блять, всё хорошо? — Сейчас очень много дел. А ты? — Тоже, — пожимает он плечами, и они замолкают. Неужели им больше нечего сказать друг другу? Кто-то зовёт Хейли по имени, и Спенсер узнает в парне, который подходит к ним, одного из её однокурсников, парня с родинкой, как Спенсер называет его в своей голове (Спенсеру не стыдно за прозвище, потому что, ну, эту его родинку на щеке трудно не заметить). — Майк, привет, — улыбается Хейли, переводя взгляд со Спенсера на него и обратно. — Мы, эм, мы собирались пойти в библиотеку, чтобы позаниматься. — Ясно, — говорит Спенсер. Майк, кажется, немного смущается, бросая на Хейли обеспокоенный и пытливый взгляд. Щеки Хейли розовеют. Какого хрена? — Ну тогда… увидимся? — предлагает Хейли, уже пятясь назад. — Счастливого Рождества, — добавляет она, не забывая о хороших манерах. Майк продолжает оглядываться на Спенсера, и Спенсер слегка выпрямляется. Он чертыхается себе под нос и спешит домой, стараясь не думать об этом, не думать об этом, не думать, блять, об этом. Когда он возвращается домой и Джон смотрит на него вопросительно, Спенсер чувствует горький привкус во рту. — У Хейли какая-то интрижка с однокурсником. Больше он ничего не говорит. Он лишь задается вопросом, имело ли это какое-то отношение к их расставанию, провела ли Хейли всё это время, чувствуя себя виноватой из-за влюбленности, которую она питала к парню с родинкой. Это делает всё таким мерзким, высмеивает то, как Спенсер думал, что она его любит — и если кто-нибудь скажет ему, что он натворил гораздо больше, чем просто потусовался с потенциальным пассией под предлогом учёбы, тогда он скажет ему заткнуться, потому что это другое. Спенсер думал, что двигался дальше. Но в этом и вся загвоздка. Это она движется дальше. Она забывает о нем.

***

Джон облажался. Он винит в этом праздничную атмосферу, алкоголь, дурацкое лицо Спенсера. Он винит в этом Эдуарда I за то, что он не перебил всех валлийцев в тринадцатом веке, и больше всего он винит в этом самого себя. Они покидают рождественскую вечеринку Пита в пять утра, пошатываясь от одного края тротуара к другому, напевают песни Muse и будят соседей. Они пьяные просто в дерьмо. Они возвращаются в квартиру, прислоняясь друг к другу и бормоча всякую чушь. Это омела. Брендон повесил эту дурацкую омелу перед отъездом. — Омела, — говорит Спенсер, потому что именно он замечает её первой. Спенсер смотрит на неё, слегка приоткрыв рот. И по мнению Джона это переводится как «поцелуй меня», что он и делает. Он почти уверен, что это самая большая ошибка в истории перевода. Джон делает шаг вперед, и Спенсер смотрит на него, чтобы понять, почему Джон вторгается в его личное пространство, и Джон наклоняет голову. Если бы только он промахнулся, но он попадает. В яблочко, несмотря на раннее утро и то, что они слишком пьяны, чтобы помнить имена своих матерей. Джон неловко цепляется за рубашку Спенсера спереди, и поскольку его рот с самого начала был открыт, Джон просовывает свой язык внутрь. Спенсер на вкус как Джек Дэниелс, и его борода царапает рот Джона и посылает по его спине мурашки. И его разум повторяет мантру Спенс, Спенс, такой теплый, такой милый, Спенс, так долго ждал, прежде чем его мозг осознает, что он целует Спенсера. Джон отпрыгивает назад, их губы издают влажный звук, и Спенсер смотрит на него широко раскрытыми глазами, полными шока. — Чёрт, я не хотел. Блять. Мне очень жаль. Твою мать, — практически стонет Джон, мотая головой и быстро вытирая рот. Спенсер всё ещё чувствует вкус Джона, и Спенсер знает, что это был не дружеский поцелуй под омелой, потому что в таких поцелуях обычно не участвуют языки. Спенсер молча смотрит на Джона, поскольку его мозг, похоже, не придумывает ничего, что можно сказать. — Блять, — повторяет Джон. Он нарушил свое собственное золотое правило, и это заставляет его чувствовать себя разочарованным мальчиком-геем, который не знает, за что его могут ударить. Он учился на горьком опыте, и у него всё так хорошо получалось в течение многих лет, но это… Боже, он чувствует себя так, словно ему снова пятнадцать, и он на домашней вечеринке Гэвина Хендерсона, стоит в углу и смотрит, как его приятели напиваются, пока он борется со своими внутренними демонами, которые говорят ему, что ему нравится Скотт Миллер, и он продолжает говорить «нет, боже, нет, он точно не гей», он бы по уши влип, если бы не преодолел свою влюбленность. Прошло почти десять лет, а Джон совершает всё те же ошибки. Он не может в это поверить. — Я, эм… — начинает Спенсер, нахмурив брови. Джон всё ещё сильно пьян, поэтому он просто кивает головой. — Мне нужно отоспаться, — бормочет он, направляясь в свою комнату так быстро, как только позволяют ноги. Он теряет сознание в ту же секунду, как ложится в постель.

***

Джон произносит Спенсеру свою речь. — Я был в дерьмо. Я бы и уличный фонарь в таком состоянии трахнул, нет — нет, я не пытался затащить тебя в постель. Я уважаю твои границы, нет, даже не смотри на меня так. Я был неправ, я даже не понимал что делал. Это ничего не значило, так что мы можем просто… забыть об этом? Спенсер смотрит на него долго и пристально. Джон ждет и нервно сглатывает. — Хорошо, — говорит Спенсер в конце. — Да? — Да. Как бы то ни было, мы были пьяны. У меня есть приятели, которые совершали поступки, по сравнению с которыми прошлая ночь — сущий пустяк. Это даже вряд ли можно считать за поцелуй. — Да. Точно. Они неловко улыбаются друг другу, прежде чем вернуться в свои спальни. Они оба вздыхают с облегчением. Проблема, однако, в том, что это был поцелуй. Это определенно был поцелуй.