Древо яда

Враг обиду мне нанёс — Я молчал, но гнев мой рос.

      Леголас распахивает глаза и дышит быстро, тяжело, мучительно-долгое мгновение не в силах понять, где вдруг очутился. Рваные пыльные тени вьются и душат, сжимая горло и опутывая грудь; рёбрами хрустят и смеются глухо. А после всё вдруг заканчивается: встаёт солнце, робко пробиваясь через портьеры и касаясь его лба рукой беспокойной матери, у чьего любимого дитя жар начался да лихорадка бьёт.       Он вспоминает, всё вспоминает, и тут уже успокаивается сердце, не стучит больше в ушах кровь. Леголас вздыхает, в усталости вновь закрывая глаза; неспокойный, дурной сон, длившийся от силы пару часов, неохотно выпускает его из своих липких, холодных объятий и отступают тени кошмаров.       Снилось ему будто бы что-то ужасно спутанное и сухое, но что — не вспомнить. Вокруг привычной тишиной стоят колонны равнодушного и немого дворца, глядящего на него из тёмных углов, куда юное солнце ещё не добралось; серебряными и золотыми глазами с гобеленов, ухмыляются терновой вязью лепнины, да рот кривят рубиновыми перьями мёртвых, пусто смотрящих птиц с шинуазри на стенах.       Он во дворце; в месте, которое может назвать своим почти домом. Он ведь родился здесь, здесь прошло его детство, его жизнь, жизнь всей их семьи с этим местом неотрывно связана, а значит это — дом. Разве не так?       Леголас щурится и вздыхает. Слишком много путанных мыслей для раннего утра. Быть может, когда-нибудь позже.       «Не стоит винить во всём меня», — со свистом рассекает воздух. Он застывает, невольно широко распахивая глаза. Уходит долгое мгновение на то, чтобы понять: в покоях он один, а слова — старые и истрёпанные, уже были произнесены столетия назад.       По губам скользит неловкая усмешка, и он прячет лицо в ладонях, вздыхая. Чудно-чудовищное место, коим всегда являлся замок, имел очаровательное свойство сводить его с ума — с непривычки после долгого отсутствия. Слишком уж многое приключилось здесь когда-то.       Потерев глаза, Леголас заставляет себя всё же подняться с постели. В рассеянии он бредёт к платяному шкафу, останавливается на миг, задумчиво пальцами скользя по холодной железной ручке.       Мысли ворошатся сонно и неторопливо; Леголас силится вспомнить, чем должен и может заняться сегодня. Обязанностей у него, в самом деле, не слишком уж и много: праздников — по крайней мере, до той поры, пока король не пожелает обратного, — на которых ему стоит присутствовать, будто бы и в ближайшие несколько дней не намечается; в собраниях совета он обыкновенно участия не принимает, если уж обратного не потребует какое чудное происшествие иль дурные настроения короля, и…       Леголас хмурится странному пониманию что, будто бы, совсем запутался. Чем ему положено заниматься? Ходить тенью за Его Королевским Величеством, не смея и шагу лишнего в сторону сделать, каждую прихоть исполняя? Они, помнится, пытались так однажды да плохо всё закончилось.       Королю от него не нужно ни слепое послушание, ни безоговорочная преданность и покорность: это ведь столь заурядно. Леголас был — или быть пытался — хорошим сыном и принцем в достаточной мере совершенным, чтобы обезопасить себя, пытаясь отцу наскучить. Интерес короля мог быть опасен.       Леголас крутит в руках тонкий золотой венец. Изящное плетение терновых ветвей и дивной огранки сапфир — зрелище, в обыденности своей раздражающее.       Он закрывает глаза; там, в темноте, под веками, терновник прорастает в груди, выламывает рёбра и в кровавых объятиях сжимает сердце. Цветёт буйным цветом; сладкий аромат мелких, обагренных ржавчиной цветов кружит голову. Леголас моргает. Никаких цветов нет и в помине, а податливый золотой лист гнётся в чересчур сильной хватке. Это, пожалуй, слишком уж старый символ, чтобы не понять.       Считает ли отец его жертвой чужой иль жертвой во имя себя? Пытается жертвой сделать или жертвоприношение давно уже свершенно?       — Глупости, — устало шепчет Леголас, не веря самому себе.       Отец не причинит ему вреда. Никогда не причинит, — единственное, в чём он мог быть уверен. Не своими руками.       — Он обещал. Обещал ведь, обещал?.. — собственный голос звучит хрипло и сухо, и его будто бросает в жар: — О, теперь я говорю сам с собой. Чудно.       Прежде, чем Леголас успевает сказать что-либо ещё, в дверь стучат, заставляя его вздрогнуть. Он щурится, бросая быстрый взгляд в окно, на солнце, и гадает, кому же могло в голову прийти заявиться так рано.       Молча он подходит к двери и несколько мгновений просто лишь стоит, потерянно глядя на ручку, перед тем как наконец нажать на неё, поворачивая.       За порогом стоит гвардеец: совсем юный на вид мальчишка, чуть более взъерошенный и раскрасневшийся, чем было бы прилично.       Леголас в удивлении вскидывает брови, слабо улыбаясь одними уголками губ.       — Чем обязан?       — Мой принц, — его нежданный визитёр торопливо и несколько неловко кланяется. — Король хотел… Король просил передать вам, что… — он запинается, путаясь в словах.       Леголас морщится.       — Чего же Его Величеству угодно?       — Охота, — выпаливает юноша, заливаясь алой краской смущения. — Он желает, чтобы вы присоединились к нему на охоте.       «Охота», — повторяет Леголас, ни слова не произнося вслух. Охота. Охота?       Его король охотится. На кого охотится его отец?       На лисиц, бывало. Или на оленей.

***

      Лениво ползут по небу серые лоскуты облаков, а в воздухе отчётливо пахнет землёй и дождём — надвигается гроза. «Есть лишь один путь вниз», — надрывно смеётся старый лес старыми словами.       Леголас помнит слишком многое, но ещё большее не желает вспоминать. Привычно сжимает он в руке древко лука, зная, что тетиву не натянет — охотится он никогда не любил. Кровь животных ярка и чиста — красная, багряно-красная, совсем не похожая на чёрную и липкую, орочью.       — Это довольно скучно, не находишь? — диковинную, шуршащую и шелестящую тишину леса разрушает голос: звонкий и звенящий жёстким смехом он, странным образом, пронзив воздух, сплетается в едином звуке с шёпотом трав и скрипом деревьев.       Леголасу не нужно смотреть, чтобы узнать: за тысячелетия Таурендил не утратил своей чудной привычки исчезать, не сказав ни слова, на сотни лет и также неожиданно-нежданно появляться.       — И я рад тебя видеть, — отрешённо отвечает Леголас.       Долгие несколько минут иль часов, — время никогда не было для него чем-то настолько важным, чтобы следить, — он тешил себя мыслью, без сомнения приятной, что впервые за долгое время остался в одиночестве: незаметно ускользнуть, как частенько проделывал и прежде, от короля в окружении пёстрой и шумной дворцовой свиты не составило труда.       Смотреть, как отец, усмехнувшись чудной, особенной усмешкой, спускает тетиву, убивая тонконогого и большеглазого оленя, Леголас не мог, втайне почти ненавидя, со времён далёкого детства. Быть может, охота была и остаётся лишь нуждой, но глядеть, как отцовские глаза, вечно полные холодного беспристрастия и равнодушия, вдруг вспыхивают, озаряясь причудливым, золоченым довольством от одного только вида ужасно живой, алой крови было выше его сил.       — Не утруждайся тем, чтобы лгать мне, — Таурендил тихо смеётся, таинственным образом не разрушая его уединения, но дополняя.       Они, на самом-то деле, друзьями не являются. Или, быть может, очень странными друзьями: друг без друга им было более чем хорошо, но, зачастую, довольно неплохо и вместе. А, быть может, дружба подобным образом и должна работать — Леголас так толком и не понял. Лучшими друзьями они не являются, но и лучше друга у него нет.       Таурендил — Леголас уверен, — не будет тем, кто, пожертвовав собственной жизнью, спасёт его, но всегда был и является тем, кто сделает почти всё возможное, чтобы подобное не понадобилось вовсе. Или, в конце концов, хорошо позаботится о трупе.       — Не думал, что повстречаю тебя сегодня, — бормочет Леголас, взглядом задумчиво блуждая меж высокими колоннами деревьев, в золочёной зелени кустов. Он говорит «сегодня», пусть желал сказать «теперь». Многое изменилось с мгновения их последней встречи; так, впрочем, сказать можно о многих. — Но всё же твое общество, как и прежде, мне приятно.       — Не появился ещё на этом свете тот, чью компанию ты предпочёл бы одиночеству, — Таурендил улыбается, и Леголасу на миг кажется, будто ничего не изменилось: друг привычно смешлив и насмешлив, привычно готов спор разжечь из-за одного слова, пришедшегося не по вкусу, и привычно говорит то, о чём ему самому не слишком уж и нравится думать. — Но всё же и я рад, что нашёл тебя живым, — отвечает Таурендил ему в тон.       Леголас ненароком улыбается в ответ. Привычно, значит предсказуемо, а предсказуемость успокаивает.       — Однако я никак не ожидал застать тебя за… Чем это ты тут занимаешься?       — Король желал моего участия в охоте, — Леголас дёргает плечом и кривится, чувствуя, как идёт уродливыми трещинами раздражения его собственная маска хладнокровия, и без того во многом отцовской уступающая.       — Участия в охоте или же присутствия рядом? — улыбка сменяется на нарисованную резким мазком ухмылку; Таурендил привычно читает его слишком уж легко, и, быть может, — думает Леголас, — именно это некогда стало причиной и залогом их дружбы или того, что они ею назвали. — Ты ведь ненавидишь охоту, да и, чудится, я не вижу ни одного самого тощего кролика тобою уже убитого. Не думай, я не поверю в то, что один из лучших лучников королевства вдруг ослеп.       — Не припомню, чтобы говорил тебе о том, что люблю и что ненавижу, — голос, к несчастью, звучит в большей мере жалко, чем язвительно. Леголас морщится.       — А ты и не говорил, — фыркает Таурендил.       Солнце скрывается за тучей, и их мирок внезапно хмурится, теряя краски. В гротескной блеклости глаза его визави кажутся причудливо яркими, будто светящимися изнутри странным зеленым цветом, не тёмным и не светлым — замутнённым.       Они молча смотрят друг на друга, и Леголас с дикой смесью недовольства и смирения думает, что его почти-друг, пожалуй, всегда видел слишком многое. Он пытается смотреть и разглядеть, но замечает лишь, что волосы, когда-то давно едва ли не огнём пылавшие, теперь будто бы потускнели, и бледную полоску нового шрама, рассекающего щёку. Дивно. Леголас гадает: что же видит теперь Таурендил, глядя на него?       — Как думаешь, король сильно огорчится, узнав, что ты так никого и не убил? — прищурившись, вопрошает Таурендил, не спуская пристального взгляда. — Разочаруется, быть может? Наверное, горько будет утратить его интерес и внимание столь глупым образом.       — Чужая кровь на моих руках ему едва ли поистине интересна, — Леголас закатывает глаза, предпочитая не думать о том, сколько правил этикета разом нарушил. — Нонче он ожидает от меня кое-чего в разы более забавного. Да, он вновь обратил на меня своё внимание, но я не обладаю им.       Улыбка на губах Таурендила гаснет, вспыхивая, впрочем, во взоре сардоническим смехом и азартом охотника, какой Леголас столь не любил замечать в глазах отца.       — Какое досадное упущение с твоей стороны. Вот уж не думал, что ты и на этот раз позволишь ему диктовать правила.       Леголас отворачивается, внимательно вглядываясь в заросли. Он сужает глаза и удобнее перехватывает в руке лук, понижая голос:       — И мысли не было.       И вновь ему нет нужды смотреть, чтобы понять: Таурендил довольно усмехается, подобно гончей, напавшей на кровавый след уже раненного зверя.       — Что ж, тебе стоит поторопиться с ответным ходом: думается мне, король уже расставил фигуры на доске, тебя не дождавшись.       — Король одарил меня своим интересом, — язвительно бормочет в ответ Леголас. — Смею ли я мечтать о большем?       Он спускает тетиву. Стрела с едва слышным свистом рассекает воздух; глухо падает тело. Леголас растягивает губы в кривой ухмылке: по земле расплывается темное пятно крови первой убитой им оленихи.       — Ты ведь сын короля. Ты не услышишь отказа.       Он и в самом деле не услышит отказа — Леголас знает, что не в привычках отца отказывать ему хоть в чём-либо, — но лишь в том случае, если попросить о том, что сумеет вызывать интерес.

***

      За неполные три тысячелетия прожитой жизни Леголас узнал и научился многому. Он знает, каким именно образом вонзить кинжал, чтобы враг никогда более не сделал ни единого вздоха; знает, от чего начинаются войны и почему их народу не следует более ни в одной принимать участия; и предельно хорошо знает, что должен сделать, чтобы в полной мере заполучить отцовское внимание и хоть на жалкие часы захватить мысли.       Но он не знает, зачем это нужно ему самому. Будет ли это в определённой мере местью за разрушенный покой и пошатнувшееся равновесие, в коем он провёл последние сотни лет до внезапного появления того письма?       Иль это в нём играет азарт, взращённое и столь старательно выпестованное отцом ещё в ранней юности желание — нужда — во что бы то ни стало дойти в их чудной игре до самого конца, с безумной и глупо неоправданной решительностью бороться за победу, чтобы, как и сотни тысяч раз до, в итоге склонить голову, признавая поражение? Быть может, такова сама его натура, изломанная и выточенная отцом на его диковинный и дикий вкус, а быть может, таковой она всегда была?       Это не то, о чём ему приятно думать, но и не то, о чём он думать обязан, однако, понимание того, что он, чудится, не слишком понимает самого себя, раздражает. Осознание того, что этого пресловутого раздражения в его жизни в последние дни вдруг появилось чрезмерно много, приходит чуть после.       Отцовский интерес отнюдь не необходим, но желанен и горек: отец ведь давно уже безнадёжно забрал в абсолютную свою власть интерес и внимание его собственные; глупо было бы не отплатить тем же.       Леголас не собирается быть покорной игрушкой в чужих руках, не собирается ждать и уж точно — пропускать ходы. Это — его черёд делать шаг, а, раз уж отступать теперь некуда, придётся идти вперед, пусть и не навстречу.       И потому он натягивает на губы сладкую, полную медовой покорности и подобострастия улыбку, стучит в двери отцовского кабинета, да, не дожидаясь позволения, входит.       Отец поднимает голову, с нарочитым недовольством отрываясь от каких-то, без сомнения, чудовищно важных бумаг. Глядит покойно, почти миролюбиво, насколько это возможно меж ними.       — Леголас, — его губы почти складываются в приветливую улыбку, и Леголас вздыхает спокойнее, когда этого всё же не происходит. Быть может, одно это «почти» теперь служит гарантом его душевного равновесия, и, кажется, единственной границей.       Он натянуто улыбается вместо ответа, и, не тратя слов, выпаливает:       — Я женюсь.