Древо яда

Я таил его в тиши В глубине своей души,

      Леголас слышит, как мерно бьётся собственное сердце и рушится мир. Сделан шаг навстречу, но вперёд ли?       Он не жалеет — ждёт, нетерпеливо и жадно. Ему не страшно: с золой смешаются кости, азарт растворяется в любопытстве неуместном и мстительном. Он желает знать.       Король замирает. Долгое мгновение будто бы и вовсе ничего не происходит, и Леголас позволяет лишь себе руку сжать в кулак, ногтями впиваясь в кожу с силой достаточной, чтобы вызвать боль, но не кровь. Такова их игра. Полшага назад — король растягивает губы в кривой, полной сладкого яда усмешке, и он вынужден вновь замереть испуганным оленёнком:       — Нет.       — О, теперь вы наконец слушаете меня, — Леголас кривится, силясь выдавить ухмылку. — Я пришёл просить вашего благословения, но не позволения, милорд.       Болит, стучит о клетку рёбер, того и норовя вырваться, сердце. Страха нет по-прежнему, а мысли, бегут, спотыкаясь к концу, но не смерти — и ей места нет меж ними. Грудь царапают, в кровь раздирая хищные слова и тупые, ржавые взгляды — прошлые, грядущие и уродливо единые.       Леголас помнит, помнит всё и ничего; помнит чересчур многое и ненавидит — себя, за то, что ненавидеть отца должен и не может; отца, ведь не простив, теперь сам в прощении так глупо нуждается, и их обоих, за то, что всё могло обернуться иначе. Он выжидает, но стоит ли изломанных дар десятка правдивых слов того, на что ради них он пошёл и пойдет вновь не единожды?       — Ты не получишь ни первого, ни второго. Мой ответ «нет», Леголас. Таков мой приказ, если уж моё желание более не имеет над тобой силы.       Леголас смеётся тихо, без улыбки, чересчур легко делая вид, будто последних слов не слышал вовсе. У него, в самом деле, выходит всё лучше и легче, пусть это — едва ли то, чем следует гордиться.       — Её звали Таурэтари, если вам интересно.       Оба замолкают, и вновь вспыхивают, сталкиваясь, взгляды. Леголасу становится смешно; на этот раз — чуть искреннее. Как грубо.       — Девчушку, которую, как ты думаешь, ты любишь? Та, на которой ты собирался жениться?       Король ухмыляется одними глазами: в них колючая, острая вьюга ломает тонкие серебряные иголки зимних деревьев, вырывая с корнем и обращая в чудной пепел. Губы его застывают в скупой полуулыбке со старинных портретов, в молчаливом обществе коих Леголас провёл, пожалуй, многим больше времени в далёком, выгоревшем и стёртом детстве, чем следовало бы.       Леголас, словно мантру продолжает твердить: «страха нет», с режущим ликованием понимая, что вновь не в силах верить самому себе. Эру, как же он скучал по этому.       — Почему же «собирался», милорд? Боюсь, я не столь переменчив, как вам бы хотелось.       — Ровно по той же причине, по которой ты сказал «звали», моё дитя.       И вновь «моё дитя». Леголас, чудится, в шаге от того, чтобы возненавидеть и эти отцовские слова, сказанные с омерзительным превосходством, с коим он никогда не сумеет смириться — да; на словах.       Воцаряется тишина причудливая и нежданная, чуть более неуместная, чем можно было ожидать. Леголас сужает глаза, невольно облизывая пересохшие губы.       «Таурэтари», — дивное имя, которое, наверняка ни одна в этом государстве носить не осмелится. Он молится за то, чтобы этим именем не звучало его в этой игре поражение.       Король улыбается. То не циничная ухмылка и не ядовитая усмешка — улыбка и только. И Леголас на миг забывает, как дышать, опьянённый пониманием: его прочли, выпотрошили и поняли, с лёгкостью отыскав единственно верное.       — Итак, королева леса, Леголас? Мертва иль вовсе никогда не существовала? — Король качает головой с нарочитым укором и сцепляет пальцы в замок, подпирая ими подборок. Глядит насмешливо и любопытствующе по-прежнему, глядит прямо на него и в него, тем самым продлевая диковинную их забаву. — Кто же та, на ком ты просишь дозволения жениться?       — Неужто теперь вы допускаете мысль о том, чтобы дать мне его?       Усилием, Леголас заставляет себя кулак разжать. Губы складываются в улыбку — лёгкую и правильную, точно по наказам старой наставницы.       — О, мой сын, это зависит лишь оттого, что я услышу от тебя заместо ответа.       Король подаётся вперёд; Леголас, уступая приторной слабости, делает едва заметный шаг назад. Тихо потухает огонёк на макушке одной из свеч, пожранный неловкой резкостью его движения.       — Неужели вы и в самом деле не помните её, не помните Таурэтари? — его голос срывается, но не падает — лишь теряется, самую чуточку затихая.       Пусть они играют в одну игру по одним правилам, ему не стоит забывать: они по-прежнему не равны.       — Уверен, что никогда не знал ни одну эльдие, это имя носившую.       Леголас хмурит лоб в запальчивости быстро качая головой.       — Но вы ведь знали другую, знали ее — королеву леса, — в воздухе звоном повисает иное и липкое, вслух так и не произнесённое, но почти сорвавшееся. Леголас не готов к этому: пока ещё — нет. Быть может, чуть позже…       Теперь он почти боится, а страх — Леголас помнит, — делает грубым и толкает на отвратительные глупости.       — Что это, Леголас? Я, право, не узнаю тебя, мой сын — прежде ты не играл словами и уж точно не говорил загадками, — король усмехается широко и с издевкой, чувствуя и видя без труда. Они в самом деле не равны и одному Эру ведомо, станут ли когда-нибудь. За его, Леголаса, храбростью, с дерзостью опасно граничащей, сокрыто отчаяние и обречённость — он лишь вырваться пытается. У короля же там ярко иное, чужое и незнакомое; Леголасу не понять и не принять этого, впрочем, не имея на то и воли. — Я горю желанием узнать, что же стало причиной столь разительным переменам.       Робкие ростки страха вспыхивают и тлеют, скоро сменяясь раздражением. Леголас морщится — он ожидал не этого.       — Если желаете честности от меня, сделайте одолжение, и прежде ответьте правдиво на мой вопрос.       — К чему тебе слышать мой ответ, если уж ты давно знаешь, как прозвучит он? — взор короля леденеет, а лицо кривится в гримасе раздражённой брезгливости. Леголас смиренно думает, что, чудится, отца он всё же разгневал, уязвив и короля гордость. — Да, твоя правда, я знал ее — помню и знаю по сей день. У нашего Леса была лишь одна королева и была лишь единожды, пусть я не могу понять, как связаны твое чудное желание жениться на иллюзии, и моя почившая супруга, твоя мать. Не соизволишь просветить меня на этот счёт, дитя?       — Что значит для вас слово «женитьба», милорд?       Воет в щелях больным зверем ветер; этот замок стар, пусть Леголас всё ещё в силах вспомнить, как некогда был он создан. Он чувствует в это мгновение чересчур многое: опрометчивую глупость собственных слов, сказанных в детской горячности; тяжесть сводчатых потоков залы и хищный гнев, сквозящий в отцовском взоре. Страха нет.       Он поджимает губы и задирает подбородок, смотрит прямо в глаза. Леголас не боится — отчего бы ему вдруг своего же отца бояться? Это ведь всё лишь испортило бы.       — Союз. Брак — грубое, резкое слово, придуманное смертными. Союз — и при том всегда, — союз равных.       «Равных»? Леголас склоняет голову набок в спышке изумления: прежде ему об этом думать не случалось. Считал ли отец матушку себе равной, любил ли её из-за этого или за это? Он не спросит: не желая слышать, как подтвердится худшее. В конце концов, есть ли разница?       — Вот как. Но разве слово «любовь» не вспыхивает в вашем разуме? Разве не с любви всё начинается, разве не она — всему первопричина?       Ответом ему становится смех. Жёсткий и жестокий, сладкий и угрожающий в своей мерзкой приторности, ведь смеются — насмехаются — над ним.       — Боюсь, я давно уже не пылкий наивный мальчишка, каким когда-то был, Леголас, чтобы иметь возможность ответить на твой вопрос согласием. И, к несчастью, я, чудится, к тому же и чересчур… вдовец для этого.       И вновь отцовские глаза переменяются, точно небо в бурю: сменяются, мелькая, сотни оттенков, идёт рябью бесстрастная лазурь, темнея и вспыхивая грозовым кобальтом. Их мир — клетка, разделённая на двоих, прутья в коей стоят холодным светом, сапфировым цветом и предсмертным звуком. Леголас не допускает и мысли о гибели — ему слишком уж нравится жизнь.       — О, не утруждайтесь тем, чтобы мне лгать, милорд. Я ведь вижу вас и давно уже не верю, неужто позабыли?       Ему нравится жить — жить вот так, сложно и зыбуче, не мечтая о завтрашнем дне, но точно зная, что некто иной и неуместный тот день расписал по минутам. Леголасу нравится жить, подчиняясь чужим приказам в той чудной манере, когда отдающему приказы многим больше хочется его непокорства и противостояния. Но ведь противостояние возможно лишь, когда противники равны?       — Каюсь, имел неосторожность. И что же, мой сын, женитьба значит для тебя?       Они не равны. Не были и никогда не станут; он не жалеет и не желает иного.       — Любовь, милорд. Безусловную и вечную любовь, пусть, быть может, для вас это звучит мечтательно и глупо. Говоря «женитьба», я думаю: «любовь». Говоря, что собираюсь жениться, я сказал лишь, что люблю столь сильно, что готов наконец признать это и смириться.       Шаг вперёд — крик о помощи иль отчаянное желание быть услышанным? Он не верит, никогда не верил в то, о чём теперь говорит: ничто не берется из ниоткуда и не пропадает в никуда, а любовь, чудится, чрезмерно запутана и сложна, чтобы быть разумно объясненной.       Леголасу не нравится то, что он не может ни понять, ни объяснить.       — Ты говоришь, что любишь, но до сих пор я не услышал от тебя слова «влюблён». Не потрудишься объясниться, Леголас?       Он не влюблён, но любит, к собственному вящему раздражению не в силах толком разобрать, происходит ли это на самом деле иль является лишь тем, во что он хочет верить? Что ж, он не верит, что способен быть влюблённым. О, нет, не так: он верит, что не способен быть влюблённым. Это лишнее и неуместное, непозволительное.       — Я и в самом деле хотел сказать вам, что люблю, милорд. Люблю, но отнюдь не влюблён, ибо это было бы крайне… своевременно; простите мне мой прежний выбор слов, обусловленный лишь порывистым желанием привлечь ваше внимание к тому, что я собирался произнести.       Леголас вздыхает и позволяет себе на мгновение закрыть глаза. Мыслей нет, по-прежнему нет страха — он держится за это, по старой привычке больше всего боясь именно страха, будь он проклят. Отец глядит в упор, будто и не моргая, но видит ли? Поймёт ли, услышит, прочтёт, как прежде?       — Что ж, можешь считать, что тебе удалось. Ах, и, Леголас, повторюсь: не стоит просить прощения, коль не чувствуешь вины. А теперь изволь продолжить.       — Я люблю, милорд, — улыбка ломает губы, сводит болью скулы, о Эру, как же плохо у него выходит… — Люблю ту, чьё имя было отнюдь не Таурэтари, но чей смысл был ровно такой же. Я люблю свою матушку, пусть никогда не знал ее, милорд.       — Ты думаешь, что любишь ее, ведь это то, что было бы уместно, — король больше не улыбается. Взгляд его пуст и покоен, но Леголас каким-то чудом видит в нём что-то. Что-то рваное, ломкое и хрупкое — старое, ужасно старое. И он почти понимает.       Леголас продолжает говорить, вид делая, будто ничего и не было произнесено: они оба поступают так чрезмерно часто, но лишь ему это не будет спущено с рук.       — Я прошу отнестись к моим чувствам хоть с граном уважения. Я всё ещё её сын; я никоим образом не повинен в произошедшем и не имею ни малейшего желания слышать от вас более слова, ставящие под сомнения мои к ней сыновние любовь и уважение, иль отравляющие всю суть понятия семьи.       — Невинных нет, — на лице короля — дивно прорисованная маска: не найти отца. Леголас и не пытается — нет смысла. — Ты, пожалуй, опомнился слишком поздно, сын мой.       Леголас прикусывает язык, едва глаза в пол не опуская — жест, полный омерзительной, непозволительной слабости. Непростительной.       — Я — её сын, милорд, а вовсе не её убийца, которому вы обязаны отомстить, и уж точно не её тень иль отражение, запечатанное в столь неподходящем теле, которое следует разрушить и уничтожить, ей помогая обрести покой. Я в равной степени её и ваш сын, мой король, и, осмелюсь сказать, нам было бы чуть проще, если бы вы только вспоминали об этом чаще.       — Позволь заметить: я никогда не говорил обратного. Не стоит изображать жертву, коей, мы оба знаем, ты никогда не являлся, Леголас. Итак, чего же ты желаешь на самом деле?       Король отводит взгляд в нарочитой скуке, словно их разговор ничего не значит, словно и сам Леголас ничего не значит. Это, пожалуй, бьёт больнее жадного, голодного интереса, жаркого гнева иль горького, чёрного разочарования.       — Я сказал вам.       Отец отмахивается от него в притворной рассеянности.       — Нет-нет, это я слышал. Я спрашиваю теперь: чего ради всё это было? Чего ты желаешь, мой драгоценный сын?       Не король — теперь лишь отец: слишком уж ярка разница. И, видит Эру, Леголас не знает, кто хуже.       — Различий, — выдыхает Леголас, не отшатываясь но отступая — назад, к дверям, и прочь. — Я — не она, и никогда не стану. И уж тем паче я — не вы, adar nin.       — Тебе не по вкусу, что я считаю тебе чем-то куда большим, нежели лишь мальчишкой, в котором моя кровь смешалась с чужой?       — Мне не по вкусу то, чего вы пытаетесь этим добиться.       — И чего же я, по-твоему, пытаюсь добиться?       Отец усмехается — почти смеётся, — со снисходительностью столь явной и яркой, что тошно становится. И вновь они вернулись к тому, с чего когда-то начинали: отец считает его неразумным ребенком, а сам он из кожи вон лезет, силясь доказать обратное, этим, ненароком, переходя все грани дозволенного и уместного.       Впервые Леголас за их разговор отводит, в досаде, взгляд от взгляда отца, заставляя себя обратить внимание на кабинет. Здесь всё осталось ровно таким, каким он запомнил, точно течение времени над этим местом, с ранней юности горячо ненавистном, не властно вовсе.       Всё те же тяжёлые, багровые портьеры, чёрное дерево, позолоченные резные узоры и причудливая лепнина, точно переплетение терновых ветвей; сотни книг в тиснёных сафьяном переплётах, старинные карты и идеально ровные стопки писем на столе. В ряд разложенные перья, аккуратно поставленная чернильница и кинжал для писем. Шёлковый гобелен с изящно вышитым руками его матушки зеркальным озером в кольце гор над камином, и меч в ножнах, усыпанных самоцветами, принадлежавший некогда королю Ороферу ровно напротив. Ворсистый ковёр, поглощающий звук шагов, и скрывающий паркет.       Чересчур много золота, мириад оттенков чёрного и чрезмерное количество напоминаний. Напоминаний о том, что было и прошло, о том, кто когда-то давно был столь важен и том, кто правит Великим Лесом ныне. Леголас провёл здесь, сидя на коленях отца иль у его ног, в детстве достаточно часов, чтобы теперь отчаянно ненавидеть каждое о том воспоминание.       Слишком тяжело и слишком тихо, лишь потрескивает в камине огонь, пожирая поленья. Леголас ничего не имеет против одиночества, но с не меньшей яростной исступленностью ненавидит тишину — всегда чересчур переменчивую.       Отец не торопит его с ответом, надеясь или зная, что ожидание будет с лихвой вознаграждено.       — Исчезновения границ, — хладнокровно отрезает Леголас. — Вы желаете совершенного принца для своего народа и идеального сына для себя самого, мой отец. И чтобы оправдать ваши желания, я, по меньшей мере, должен стать равным вам. Должен стать вами. Но вы не допускает мысли, что, быть может, мы уже чересчур похожи?