Игра

Это был мальчик. Младше него самого на год-два, маленький и рыжий, курносый и в какой-то мере очень красивый. У мальчика не было языка. Совсем, будто кто-то вырвал его с корнем. И вместо слов — многочисленных, уверен Кенма — тот смотрел. Пристально, довольно жмурясь, с ненормально безграничным доверием. Касался, когда Кенма слишком близко подходил к клетке. Гладил руку шершавыми пальцами, сжимал в теплоте твёрдой хватки, прижимался гладкой горячей щекой. На ежедневном выгуле постоянно тянулся вверх, шатался, но тянулся, вставая на носочки, в — Кенма с удивлением понял — глупой попытке стать выше него. А ещё улыбался, широко и ярко, слишком для места и обстановки, где находился, получал, но улыбался, продолжал. И чаще всего, шире всего — когда понимал, что Кенма за ним наблюдает, слушает расслабленное начальство и наблюдает, не в силах выдержать вонь смоченного в дорогом виски сала. Но самая широкая, глупая, но безмерно радостная улыбка светилась на его лице, когда напряжённый Кенма, Кенма, у которого дрожали руки, открывал клетку стащенными ключами, хватал за худое запястье и — не понимая, как подчинился — освобождал других. Когда они вместе убегали из этого проклятого места, и клялись, распалившиеся, никогда не возвращаться. Хината был глупым, но смышлёным. Умел писать и любил подвижные игры, ежедневно будил, наскакивая, и встречал криво приготовленной лапшой. Слушал его рассказы и целовал в нос, волосы, лоб, успокаивая, обещая. Хината был светом, который — как сказало, ухмыляясь, начальство — имеет свойство гаснуть