Тайна праздника Железных Птиц

Тяжёлые хлопья облаков неторопливо плыли по небесной панораме, закрывая собою землю, которая, словно стальная крепость, находилась под бдительным контролем советских асов неба и беспощадных зенитных огневых точек. Неподалёку, где земля встречалась с горизонтом, обосновались молодые и решительные китайские пилоты, уже освоившие новые реактивные машины. Они всё чаще поднимались в воздух и одерживали победы над американцами. Советские наставники, с критическим взглядом наблюдая за успехами молодёжи, не могли скрыть чувство гордости за свою проделанную работу. Но не взирая на все усилия, такая «молодёжь» ещё не была полностью готова к самостоятельному пути, без опоры на бывалых стариков. А тем временем «старики», чьи сердца уже наполнились тягучей ностальгией по родным просторам Советского Союза, медленно готовились к завершению своей командировки — эпопеи, в которой цвет нации пожертвован был во имя жизни северокорейцев.

***

Вымотанный недавним полётом, пилот-ас Сергей Крамаренко находился в подавленном состоянии. Лёжа у стены ангара, среди застывшей в снегу техники, он бездумно жевал пригоршню свежего, хрустящего на зубах снега, словно пытаясь заглушить пустоту внутри. Морозный воздух щипал лицо, и дыхание ложилось на землю лёгким паром. Вокруг него царило вязкое, почти ощутимое одиночество: даже редкие шаги и голоса товарищей растворялись где-то вдали, не тревожа его мрачного уединения. Никто не подходил — все понимали, что сейчас ему лучше оставаться наедине с самим собой, чем слушать дежурные слова поддержки. Но это зыбкое спокойствие рухнуло в одно мгновение: по лагерю прокатился резкий, режущий уши вой боевой тревоги. Звук был настолько пронзительным, что казался живым — будто сама земля под ногами содрогнулась. В тот же миг ожил весь полк: где-то хлопнули двери, загрохотали сапоги, загремели металлические детали. Пробегавший мимо лётчик из его группы резко остановился и, ухватив Крамаренко за руку, помог подняться с промёрзшей земли. Сергей почувствовал, как ледяная сырость мгновенно пробралась под гимнастёрку, но времени на это не было. Уже через несколько секунд они бежали плечом к плечу к своим гордым стальным птицам, что стояли в ряду, готовые взметнуться в небо в любую секунду. Самолёты казались почти живыми — их холодные корпуса дышали обещанием силы и полёта, в то время как сами пилоты спешили догнать собственную решимость. По воле стечения обстоятельств, группе Вишнякова вновь был назначен вылет. Американская авиация не давала передышки: их тяжёлые бомбардировщики истребляли стратегические объекты у границы Кореи, сея огненный хаос и заставляя советских лётчиков снова и снова подниматься в небо. Кожедуб, понимая, что требует от своих подопечных почти невозможного, всё же не мог действовать иначе: промедление стоило бы гораздо дороже. Он видел, как его люди ломаются. Физически и морально они давно вышли за пределы человеческой выносливости. Максимум, что давало командование — две недели в доме отдыха, но это было лишь подобие передышки. Тело заживало, а душа оставалась в том же аду. Кому-то даже вводили поочерёдно дозы мышьяка — отчаянная мера, едва поддерживающая силы. Но и это помогало редко: не от усталости страдали пилоты, а от гнёта, давившего изнутри каждый раз, когда нужно было снова садиться в кабину. К тому же и враг изменился. Американские «сейбры» уже не были прежними. Они летали иначе, жёстче, быстрее, словно сами учились у советских асов. Кожедуб всё чаще слышал, как лётчики отказывались вылетать — кто ссылался на внезапную неисправность, кто жаловался на простуду. Но и он не мог их винить: все они жили на грани. И всё же приказ пришёл. Группа из восьми МиГов была поднята на перехват штурмовиков «тандерджет». Крамаренко добежал до своей машины и, словно на каторгу, забрался в тесную кабину. Каждое движение отрабатывалось автоматически: толчок фонаря вперёд, ремни, холодные на ощупь застёжки, щелчок тумблера — и двигатель оживает низким, гулким басом. Вибрация пошла по корпусу, отдаваясь в руках и в груди. Ни страха, ни привычного боевого азарта не осталось в нём — только усталость и лёгкая, почти тихая грусть. «Скоро должна закончится командировка, и мы наконец-то отправимся домой, к семье… У кого она осталось после войны» — глаза сами по себе закрываются, а в голове лётчика возникает такой родной, такой близкий образ… — Второй. Вам взлёт. Второй?! Вы меня слышите? — Второй к взлёту готов. — сухо и безэмоционально ответил Крамаренко диспетчеру. Образ его домашних пропал, оставив лишь лёгкое напряжение перед предстоящим боем. «Кто знает, может сегодня я не вернусь, погибнув в небе Кореи». — с явным пессимизмом размышлял лётчик, бездумно поглаживая приборную панель. Рёв турбин заглушил все мысли. Один за другим восемь МиГов выкатывались на взлётную полосу, слегка покачивая стальными крыльями, словно живые птицы, готовые расправить маховые перья. Газ. Разгон. И вот они оторвались от земли. Один за другим, оставив под собой полосы дыма и снега, они взмыли в серое утреннее небо и выстроились в строй за подполковником Вишняковым. — Говорит первый. Вижу группу противника. Справа — пятнадцать, ниже тридцать, — голос Вишнякова прозвучал в наушниках сухо, без лишних слов. Он первым заметил тёмные точки внизу, чуть правее строя. — Атакуем. МиГи дружно прибавили скорость. Строй советских «соколов» сжимался, словно готовясь ударить когтями сверху вниз. В кабинах пилоты коротко проверили оружие, прижимаясь к прицелам, и каждый ощутил, как сердце замирает в ожидании первой вспышки трасс. Но охота сорвалась: американцы, заметив приближение, резко нырнули под тяжёлые облака. Серые клубы тумана сомкнулись за их хвостами, поглотив ускользающие силуэты. Прошло несколько напряжённых минут поисков, и стало ясно — добыча ушла. В эфире повисла тягостная тишина, нарушаемая только шумом двигателей. — Группа, разворачиваемся. Идём на аэродром, — не выражая никаких эмоций по этому поводу, Вишняков заложил вправо, а вслед за ним и остальная группа. В это время, выждав удобный момент, сверху стремительно выскочили «сейбры» прикрытия. Советским лётчикам ничего не оставалось, кроме как принять неравный бой. — Внимание! Всем — разворот! — крикнул Крамаренко. Он понимал, что их прижали в невыгодных условиях, и отчаянно пытался увезти группу на вертикаль, в высоту. МиГи, скользя крыльями по холодному небу, начали стремительный набор. Но тяжёлые «сейбры», хоть и были медленнее, отставать не собирались: плотной стаей они тянулись следом, набирая обороты. На девяти тысячах метров сверху навалилась вторая группа противника. — Серёжа, они гонят нас на вторых! — Понял. Звено, разворот влево! МиГи, словно по отработанному инстинкту, развернулись навстречу второй группе. Воздух загудел от разрывов, трассеры мелькали, как огненные иглы. Советские истребители нырнули под атаку «сейбров», выскользнув из-под огня. Несколько коротких очередей противника прошли мимо, лишь разрезав облака. Повторив манёвр, Крамаренко коротко скомандовал атаку. Разделившись на пары, «сейбры» рванули в стороны, но МиГи не отставали: каждый выбрал себе цель и кинулся в преследование. В наушниках трещал эфир, и только вой турбин перекрывал собственное дыхание. Заметив «сейбр», заходящий сбоку, Крамаренко круто отвернул, уходя от длинной очереди. Пули прочертили воздух рядом, и сердце ухнуло в пятки. В тот же миг он сам вышел на хвост ведущему. Американец рванул вниз в пике, но запоздал: прицел лег на фонарь его кабины. Словно разъярённые псы, три пушки МиГа залаяли короткими очередями. Вспышки, разрывы — и самолёт противника, разорванный в клочья, завалился в штопор. Пылающий обломок пошёл вниз, оставляя за собой дымный след. — Второй, у тебя на хвосте один! — голос ведомого ударил по ушам. Тут же корпус Крамаренко содрогнулся от попаданий. Металл застонал, кабину тряхнуло, его самого вжало перегрузкой в левый борт. Но пока — держалось. — Серёжа, я сейчас сниму его! Ведомый резко зашёл в хвост преследователю и дал по нему две точные очереди. «Сейбр» дёрнулся, завалился набок и, дымя, ушёл вниз, будто раненая птица. Ведомый не собирался его отпускать — ринулся вдогон, до конца добивать врага. Крамаренко проводил взглядом падающий самолёт, и в этот миг ощутил резкий, сильный удар. Машину тряхнуло так, что зубы лязгнули, а тело пригвоздило к сиденью. Сверху, в ослепительной вспышке металла, промчался ещё один «сейбр» — тот, что подбил его. «Сейчас пойдёт на второй заход» — подумал со злостью Крамаренко, одновременно пытаясь выровнять свой МиГ. Но всё оказалось тщетно: ручка управления никак не слушалась. Рычаг словно прирос к месту. — Говорит второй… Меня подбили, — выдавил Крамаренко, сглатывая горечь во рту. Позади тянулся чёрный дымный хвост, и самолёт падал, как подкошенный, к серой, промёрзлой земле. Холодное облако внезапно сомкнулось вокруг кабины. «Сейбр», заходивший следом, вслепую дал короткую очередь — огненные трассеры рассекли пустоту мимо. Крамаренко, ощущая жар в кабине и едкий запах дыма, из последних сил потянулся к ручке катапультирования. Пальцы на секунду соскользнули с холодного металла, но он собрался, ухватился крепко и дёрнул. Взрывной толчок наконец вырвал его из горящей машины. Выброшенный из кабины и ослеплённый молочной пеленой облака, он медленно опускался вниз. Парашют раскрылся с тугим хлопком, и белая ткань над головой растянулась, растворяясь в том же бесконечном тумане. Где-то сбоку ещё кипел бой: обрывки очередей, гул турбин, разрывы — всё это звучало глухо, словно сквозь стену. Но минуты шли, и шум угасал. Оставалось только тихое шелестение строп, и Крамаренко понял, что он — совершенно один, заключённый в этом холодном, безмолвном укрытии. Внезапно белый купол пробил облачный край, и взору лётчика открылась земля. Он ждал увидеть серый, израненный пейзаж Кореи, но под ним простирались золотые поля. Колосья сияли в первых лучах восходящего Солнца, колыхаясь лёгкой волной, будто приветствуя его. Несколько секунд он не мог поверить в увиденное, зависнув в ступоре, пока память не пронзила сердце. «Чёрт… А ведь прошло не больше года с того дня, когда мы пролетали над этими полями. Именно здесь… Эту картину я узнаю из сотни других». — ошеломлённо подумал Крамаренко, тщетно пытаясь оттолкнуть подступающую мысль, что реальность снова играет с ним злую шутку. Земля подступила неожиданно быстро. Его ноги мягко утонули в густой, словно перина, пшенице. Он повалился набок, а сверху на него опустился белый купол, накрыв с головой, будто одеялом. — Ну, привет, мир сказок и чудес… — выдохнул он почти шёпотом. Голос дрогнул, и сердце забилось чаще. Он впервые осознал, как нелепо смотрится в этом золотом море: в тяжёлой, пропахшей гарью лётной форме, совершенно не по погоде и не по месту.