Встретимся на поле боя

— Можешь звать меня Пик. Отсмеявшись, она тянет мне свою крохотную горячую ладошку. Ну нихрена ж себе… Я понимаю, что нужно прекращать так тупо пялиться на неё, но отчего-то не могу сразу прийти в себя. Вижу, что ситуация её забавляет, и где-то на задворках сознания чувствую зарождающееся по этому поводу раздражение. Но я ещё слишком сбит с толку, чтобы полноценно за него зацепиться. Пожимаю её руку, пытаясь осмыслить факт, что передо мной всё тот же Перевозчик, негласное противостояние с которым растянулось для меня на несколько лет. Согласись, было куда проще его презирать, когда ты не знал, как он… нет, она, охренеть, вот ОНА, выглядит. Она малявка. Обычная малявка. Малявка, которая пару раз надрала мне задницу. И малявка, которую я чуть не прибил в ответ. Вот именно. — Тогда ты, полагаю, можешь звать меня Жаном. Стараюсь говорить равнодушно, стараюсь выглядеть равнодушным. Она и так, судя по всему, чувствует надо мной своё превосходство, и мне не хочется доставлять ей ещё большего удовольствия. Отнимаю свою ладонь и, не зная, куда ещё деть руки, снова прячу их в карманы пальто. Офицерского пальто. Такого же, как и на ней сейчас. Хмурюсь. — Приятно познакомиться, Жан, — а она всё равно растягивает губы в пугающе ласковой улыбке. Она выглядит обманчиво милой. Я бы не назвал её классически привлекательной, но есть что-то в сочетании этих черт — прямого, чуть удлинённого носа с горбинкой, бледных тонких губ, которые сейчас изогнуты в этой дразнящей улыбке, — что заставляет меня продолжать пялиться на неё непозволительно долго. Тяжёлые веки придают её глазам сонный, неуместно томный взгляд. Возможно, это просто особенность её внешности. Некоторые ведь от природы имеют такие выразительные, чуть припухшие веки. Хотя, может, она недавно плакала. Плакала? Когда? Во время разборок у костра? Или позже? Наблюдая за тем, как ты сам распускал здесь сопли, нытик херов? Кстати, об этом. Она наблюдала за мной. Всё это время. Не только здесь, сейчас. Но и у костра. И по дороге от озера к лагерю. Всё это ёбаное время и даже дольше. Она прекрасно знала, кто я. И сегодня днём, на крыше. И четыре года назад, в ту ночь, в таком же, как этот, лесу, на подходе к Шиганшине. Она видела меня. Она знала меня. А я ничего не подозревал. Мне не нравится, что у неё всегда было надо мной преимущество. Мне не нравится, что сейчас она этим преимуществом упивается. Мне не нравится, что я сам виноват в том, что оказался в таком положении. Мне это охренеть как не нравится. Смутное раздражение всё же нащупывает почву под ногами, вытесняя растерянность и противоестественную зачарованность. — Хотел бы я сказать, что это взаимно, — в итоге ответ звучит грубее, чем следовало бы. Прикусываю язык. Не та формулировка, не та. Плохой выбор слов. Равнодушие, Жан, рав-но-ду-ши-е. Не враждебность. Слишком много чести демонстрировать такую яркую эмоцию, придурок. Я пытаюсь сообразить, как теперь исправить сказанное, но замечаю, что её мои слова совершенно не задели. Напротив, она будто именно такой реакции от меня и ждала. Злюсь. Всё-таки злюсь. Злюсь же? — Понимаю, — она кивает, всё ещё улыбаясь и внимательно вглядываясь в моё лицо. Да, точно злюсь. Злюсь на её вкрадчивый голос, на странный, будто ощупывающий меня, полусонный взгляд. И на улыбку её тоже злюсь: вот какого хрена она улыбается? После всего, что было, она не может всерьёз улыбаться… мне. Это, блядь, неправильно. Что у неё вообще на уме? Я не хочу играть в эти игры. Абсолютно. — Понимаешь? — я фыркаю. А сам уже откуда-то точно знаю: она ведь и вправду понимает. — Конечно. Тебе нужно время, чтобы ко мне привыкнуть, — спокойно продолжает она, пожимая плечами. — Это честно — у меня ведь было. Время. Чтобы привыкнуть к тебе. Сказав это, она зачем-то касается моего предплечья. Почти невесомо. Может, даже и не успевает толком коснуться-то, ведь я непроизвольно дёргаюсь и отступаю на несколько шагов назад. А она… хихикает? О, дерьмо. Она издевается. А я веду себя как законченный идиот. — Расслабься, — с певучей мягкостью тянет она, а я, конечно же, ещё сильнее напрягаюсь, — иначе у нас так и не выйдет. — Не выйдет что? Ну вот, теперь ты мямлишь. Молодец. Вынимаю руку из кармана, рывком провожу пятернёй по волосам. Отступаю ещё дальше. В каждом моём движении сквозит нервозность. И я ничего не могу с этим поделать. — Поговорить, — она совершенно точно меня дразнит, чокнутая. — Ты ведь сам с таким энтузиазмом ухватился за эту идею. Уже забыл? Это странно, но сейчас, стоя перед ней, такой маленькой и обманчиво ласковой, я чувствую себя куда более уязвимым, чем в тот момент, когда понял, что остался один на один посреди леса с гигантской страхоёбиной. Сейчас, без своего титана, она кажется мне опаснее. Потому что меня сковывает дурацкое ощущение, будто ей удалось просочиться мне под кожу. Удалось залезть мне в голову. Вместо того, чтобы эту самую голову своей мощной челюстью откусить нахрен. Ведь она, по логике, так и должна была сделать с самого начала. Прикончить меня. А не улыбаться. Вздыхаю. — О, нет, я не забыл, — зажмурившись на мгновение, с силой сдавливаю пальцами переносицу. Затем всё-таки открываю глаза и смотрю на неё, всё ещё терпеливо ждущую моего ответа. Смотрю прямо, не моргая. — Ухватился, да. И с энтузиазмом, конечно, как же ещё? Почти с таким же, с каким я принялся избивать Райнера, заметила? Но на мой полный топорного сарказма выпад она откликается с поражающей безмятежностью: — Вам обоим это было нужно. — Скажи ещё, что я ему большую услугу оказал. По-дружески, — мрачно усмехаюсь. Мне тошно от самого себя. — И ребёнка я пнул тоже по доброте душевной. Так тоже, видимо, было нужно? И что бы там ни говорила про Либе… Она меня перебивает, так и не позволив выплеснуть всю кипящую во мне горечь. — Я бы соврала, если бы сказала, что ты непогрешимо хороший человек, Жан Кирштейн, — чеканит невозмутимо, качает головой. — Да ты мне и не поверил бы. С настороженностью наблюдаю за тем, как она, всё так же бодро хлюпая сапогами по влажному мху, движется ко мне. Специально шумит, хотя наверняка может передвигаться, как и её титан, беззвучно. Специально беспечно улыбается, хотя проследила за мной, чтобы поговорить всерьёз. Специально сокращает между нами расстояние, хотя в этом совершенно нет необходимости. Вижу, что ей нравится её ведущая роль, но я до сих пор не понимаю, что за игру она затеяла. Похоже, мне остаётся просто дождаться развязки, так? — Не поверил бы, — эхом отзываюсь я, всё ещё не сводя с неё глаз. Она подходит ко мне вплотную и задирает голову, пытливо всматриваясь в моё лицо. Её близость по-прежнему кажется мне непривычной, но уже не вызывает отторжения. Прогресс. — И всё же ты не так ужасен, как сам о себе сейчас думаешь. А вот к её мелодичному голосу я точно начинаю привыкать. И к тому, как она причудливо жонглирует своими интонациями. Говорит то слишком звонко, то приглушённо и с хрипотцой, почти лениво. Странно расставляет акценты в предложениях. И фразы строит тоже странно, постоянно оставляя в них чуть больше воздуха, чем требуется: так, чтобы я раз за разом уточнял и переспрашивал. Она мной манипулирует, я понял! Её голос — её оружие. И я даже не знаю, что сейчас рискованней: играть дальше по навязанным правилам, открывая рот по её негласной указке, или же молчать, позволяя говорить только ей одной. — К тому же — разве ты не заметил? — продолжает она, игнорируя моё замешательство. — В нашей истории по определению не может быть хороших и плохих. Она стоит так близко, что я могу рассмотреть багровые полосы на её щеках. И из-за них она похожа на маленького хищного зверька. Отстранённо думаю о том, что за маской нарочитой изнеженности прячется усталое лицо человека, ожесточённого войной. И что, несмотря на напускную безобидность, она и без своего титана кому угодно голову откусит. Сначала зачарует своим дурацким пронизывающе сладким голосом, собьёт с толку своими громадными полусонными глазищами, а потом сцапает. И мокрого места не оставит. И тем не менее, интуитивно я чувствую, что здесь, со мной, она не за этим. Скорее всего, я так и не смогу разгадать, зачем именно, но точно не затем, чтобы навредить. Естественно, мне было бы проще принять тот факт, что она меня ненавидит. Чёткая эмоция — и ты знаешь, как себя вести, как реагировать. А с полутонами всегда сложнее: слишком зыбкая почва. Но, увы, мир намного затейливее, чем нам хотелось бы. И он не может быть поделён только на чёрное и белое. И она, конечно же, права. В нашей истории не может быть плохих или хороших. Не может быть абсолютно правых или полностью виноватых. И я с ней соглашаюсь — мысленно. Но на деле же все ещё молчу, не торопясь отыгрывать навязываемую мне партию в этом странном диалоге. — Ты можешь стать героем для одних, но навсегда останешься злодеем для других, — продолжает она вкрадчиво. — Всё зависит от точки зрения. От перспективы. И мы ничего не можем с этим поделать — почти ничего. Мои ноздри щекочет её запах. Удивительно, но пахнет от неё, как от… Эрена? Да, точно, как от Эрена, после обращения: почему-то жжёным песком и немного солью. И ещё чем-то неуловимо тонким, ягодным. Мылом? Наверняка. Одним из тех душистых, что варят только на материке. Пока мы жили в резиденции Азумабито, Ханджи, вопреки своим застарелым привычкам, с азартом чокнутого исследователя натиралась похожим, цветочным, с головы до ног. Довольная собой, она нестерпимо благоухала днями напролёт, с беспечным великодушием подарив капитану слишком много поводов для издёвок на эту тему. А Саша тогда додумалась добави… Поспешно одёргиваю самого себя, в очередной раз не позволяя воспоминаниям о наших последних спокойных днях разрастись по моей пустой грудной клетке поганым шипастым кустом. Выдёргиваю их, эти грёбаные воспоминания, чтоб их, с корнем. Снова. Нахрен. Так надёжнее. — Жан? Её настойчивый оклик выталкивает меня из моих липких мыслей, и я замечаю, что она смотрит на меня в ожидании. — Ну же, давай, разве ты не должен меня переспросить, почему «почти»? — с наигранной суровостью торопит она. — Ты слишком долго молчишь. И легонько толкает меня в плечо. Очередной тактильный контакт — не случайный, я уже понял её манеру: каждое прикосновение рассчитано, как и каждая улыбка. Словно по инструкции из учебника по манипуляции. Устанавливай физический контакт, создавай ложное ощущение близости. Как и эти недосказанности в речи, оборванные фразы — крючки, на которые я должен клюнуть, начать задавать вопросы и переспрашивать, позволяя ей вести беседу в нужном ей направлении. И хотя на этот раз я не только не шарахаюсь в сторону после её прикосновения, но даже умудряюсь наконец слабо усмехнуться в ответ. Потому что, похоже, верно разгадал правила её игры. И она это поняла. А я понял, что поняла она. Это охренеть как странно, но, кажется, мы всё же сможем найти общий язык. Нормально ли это? Нихуя подобного, Жан-бой. Соберись! — Пожалуй, лишу тебя такого удовольствия, — тяну я, прищурившись. В её глазищах с сонными веками помимо преувеличенной доброжелательности впервые мелькает живой, мать его, интерес. И меня это подстёгивает. Поэтому тараторю: — Не представляю, какое мнение у тебя сложилось о моих умственных способностях, пока ты ко мне, как ты выразилась, привыкала. Видимо, скудное. Но, смотри-ка, я всё-таки смог догадаться самостоятельно: «почти» — это мы с тобой. Здесь. Сейчас. Меняем перспективу. Ты ведь это хотела сказать? Она несколько раз коротко кивает, соглашаясь. Но я замечаю, что её губы подрагивают от сдерживаемого смеха. О, блядь, ну что ещё такое? Что с этой девчонкой не так? — Что, теперь я, наоборот, слишком много говорю? — стараюсь не выглядеть уязвлённым, но, наверное, нихрена у меня не выходит, потому что она всё-таки смеётся. Хотя сейчас её веселье звучит не так обидно, как в первый раз — когда её позабавила моя растерянность. В её теперешнем смехе нет ни капли снисходительной издёвки, что мерещилась мне прежде. Поэтому разрешаю себе не злиться, а терпеливо подождать ответа. Складываю руки на груди и вопросительно задираю бровь. Жду. Действительно, блядь, жду. — На самом деле, — выдыхает она, довольно резко оборвав свой смех, — я делала ставку на твоё упрямство. Думала, что пробиться через него будет сложнее. Но ты меня… удивил. На последнем слове у неё вновь вырывается смешок, только теперь какой-то нервный. — Ну что ж, можешь ликовать, — с преувеличенной ворчливостью цежу я. — А теперь, когда ты всё-таки пробилась, может, наконец перестанешь оттачивать на мне свои грёбаные чары и скажешь прямо, чего ты хочешь? Вся ленивая лилейность после моих слов схлынивает с неё так резко, что у меня против воли замирает дыхание, хоть я и догадывался, что это всего лишь маска. Она будто в одно мгновение стареет лет на пять. Тускнеет. Грубеет. Выглядит измождённой. И без того бездонные зрачки кажутся теперь неестественно огромными, но сам её взгляд, как и она вся, заостряется. — Мы понятия не имеем, что ждёт нас завтра в порту, — она пожимает плечами и смотрит на меня цепко, оценивающе. Как будто каждую мою реакцию, каждый жест заносит в невидимый блокнот. Фиксирует. Анализирует. — И мы не представляем, что будет, когда мы догоним Йегера. Единственное, что я знаю наверняка — я буду сражаться до последнего, чтобы остановить этот кошмар. А ты? — Сомневаешься, что мне можно доверять? — Дело совсем не в этом, Жан. В её тоне звучит едва различимый намёк на разочарование. Словно я задал неправильный вопрос. Или я сам себе придумываю лишние подтексты? О, твою мать. А не насрать ли, разочарована ли эта девчонка во мне ли нет? Не позволяй ей залезть тебе под кожу, придурок. — Доверие — слишком большая роскошь, — она качает головой. — Я уже давно привыкла сражаться с теми, кому не доверяю. Произносит это без горечи, без злости. Как факт. И именно поэтому меня передёргивает. — Стиль марлийских воинов, м? — говорю я, пытаясь сохранить насмешливый тон. — Скорее неизбежная необходимость, — поправляет она, пожимая плечами. Я не хочу испытывать к ней ничего. Не хочу задумываться, каково это — жить, годами никому не доверяя. Не хочу представлять, каково это — на каждом шагу анализировать, кто в следующий момент может тебя предать. Но теперь эта мысль засела у меня в голове, и отмахнуться от неё уже не получится. И самое ужасное, что всё это — уже давно часть моей реальности. Раньше всё было просто. Есть свои. Есть чужие. Ты доверяешь своим. Чужим — нет. А если свои оказываются предателями — значит, они всегда были чужими. Когда Райнер и Бертольд раскрыли свои намерения, это ощущалось именно так. Они казались друзьями: ели с нами за одним столом, тренировались вместе с нами, смеялись, говорили, что сражаются за одно и то же. А потом стали врагами. Я ненавидел их за это. Не хотел понимать. Не хотел разбираться. Они предали наше доверие, а значит, всё, что было до этого, — ложь. Всё, точка. Но сейчас? Сейчас я, блядь, просто не могу сказать точно, как это работает. Моя чёртова логика трещит по швам. Потому что если предатель — это всегда чужак, с самого начала носивший маску, то кто тогда я? Я ведь не притворялся. Но я предал Флока. Он видел во мне своего. Друга. Верил, что мы вместе идём к свободе. А я сбежал. И выступил против него. Хотя если бы я не присоединился к Альянсу, то предал бы доверие своих. И предал бы… самого себя? Наверное. Но теперь-то я предаю свою родину… Ох, нахрен это всё, Жан-бой. Ты всё же позволил этой малявке проникнуть в твою тупую голову. — Ты правда считаешь, что доверие ничего не значит? — прочищая горло, спрашиваю я, но не потому, что хочу спорить. Просто хочу понять её логику. Если это вообще возможно. Она отвечает не сразу. Смотрит на меня внимательно, но без нажима, будто просто взвешивает, насколько я готов услышать то, что она скажет. — Доверие без понимания, — наконец произносит она, — это слепое ожидание. Ожидание, что человек поступит так, как ты сам считаешь правильным для него поступить. Я напрягаю челюсть. — Думаешь, лучше вообще ни на кого не рассчитывать? — Думаю, лучше понимать, чем человек руководствуется, когда делает выбор. Её голос звучит серьёзно, сдержанно. Слишком буднично. Кажется, всё, больше никаких выкрутасов, и меня это устраивает. Потому что хоть она и говорит спокойно, я чувствую, что эти слова для неё не абстрактные категории. Это голый прагматизм. Выстраданный, холодный расчёт. — Ты можешь доверять кому-то, — вздыхает она. — Но если не знаешь, какие у него пределы, что он ставит выше всего, что для него важнее даже собственной жизни… ты не можешь быть уверен, что в критический момент он не обернёт своё оружие против тебя. — То есть ты здесь, чтобы понять, какой предел у меня? — скрестив руки на груди, нервно дёргаю подбородком. — Что-то вроде того, — с лёгкой задумчивостью тянет она, прищурившись. — Ты… хм… неровный. А это ещё, нахрен, что значит? Хмурюсь, ожидая пояснений. Переспрашивать точно не буду. Не теперь, когда замечаю, как в её взгляд возвращаются так раздражающие меня искорки иронии. — С остальными я разобралась — с их мотивами, — продолжает она, усмехаясь. — Я понимаю, зачем каждый из них идёт на это. Зачем рискует жизнью. Кто-то, чтобы искупить вину. Кто-то, чтобы спасти мир. Чтобы спасти друга. Или — любимого. Она делает ощутимую паузу, проводя рукой по своей шее, якобы поправляя воротник рубашки. А затем добавляет, не отводя своих насмешливо поблескивающих глаз от моего лица: — Но что насчёт тебя самого, Жан? Спрашивает и улыбается. Снова улыбается, блядь. С намёком. С вполне, титан меня раздери, очевидным намёком! И только сейчас я понимаю, что эта малявка в точности скопировала неловкое движение Микасы — то самое, когда та по инерции тянется к шарфу, которого больше нет на её шее. Слишком наблюдательная, да? Или слишком осведомлённая? Даже представить не могу, что своим марлийским дружкам успели наболтать о нас всех Райнер с Бертольдом. Но, похоже, той информации и целого дня бок о бок с нами этой мелкой проныре хватило, чтобы докопаться до сути. Шумно вдыхаю воздух через ноздри. Никаких выкрутасов? Я всерьёз в это поверил? Ну да, конечно. Идиот. Она, не переставая ни на мгновение, играет со мной. И выделяя последнее своё замечание, снова подчёркивает своё превосходство. Надо мной. Над моими чувствами. Слышу собственный внутренний голос, который издевательски передразнивает интонации этой низкорослой манипуляторши: Гляди, Жан, какая я вся невъебенно проницательная! Я всё про вас всех знаю! Да. Да. Тысячу раз — да. Ханджи хочет остановить Эрена, потому что считает это своим святым долгом. Считает начавшееся своим персональным проёбом. Конни, отказавшись от всего, торопится спасти мир. Мне бы его безбашенную смелость. Армин, как и всегда, готов на всё ради Эрена. И стремится всё сделать правильно. Потому что однажды получил в дар жизнь, о которой не просил. Удивляюсь, как его не пришибло уже этим ебучим грузом ответственности? И Микаса. Которая хочет проследить, чтобы этот двинутый на всю свою горячую голову суицидник ещё сильнее не увяз в собственном дерьме. Которая хочет его спасти. Даже если ей самой придётся умереть в процессе. Эта грёбаная малявка перечислила все их мотивы верно. Прямо в цель. И, конечно, она специально подбросила в воздух тему с чувствами Микасы к Эрену. И сразу же многозначительно замолчала. Специально. Чтобы уязвить меня. Пусть она утверждает, что ещё не поняла моих мотивов, но вот одну из моих слабостей разгадала верно. Она узнала о моих чувствах к Миксе. И решила меня этим подразнить. Отлично. Я тоже так умею. — Ты забыла о капитане, — хочу звучать холодно, но раздражение в моём тоне всё равно сквозит. Чёрт, я когда-нибудь научусь полностью владеть собой? Нет? — Леви. Он идёт на это, чтобы отомстить. Отрубить нахрен голову вашему драгоценному лохматому Звероподобному ублюдку. По её бледному лицу пробегает крохотная судорога. Всего на мгновение, но я успеваю её заметить и злорадно усмехнуться. Что ж, милая, в эти игры могут играть двое, ты разве не знала? Я бил не то чтобы наугад, хотя всё же сомневался в том, что смогу её так легко достать. Возможно, мне это удалость только потому, что подобного удара от меня она не ожидала. Конечно, вполне естественно, что она беспокоится о Зике. Судя по всему, шайка марлийских воинов действительно считала друг друга семьёй. И его предательство обрушилось на каждого из них: если уж не булыжником на голову, то хотя бы звонкой отрезвляющей пощёчиной как минимум. Только вот теперь, когда я знаю, кто именно всё это время прятался за личиной гигантской страхолюдины, многое встало на свои места. Перед вынужденной атакой на Либерио Зик сдал нам всё: слабости марлийской обороны, привычки командования, расстановку сил. Он был готов пустить в расход кого угодно. Но когда Елена предложила ликвидировать Перевозчика перед началом боя, пока тот ещё был в человеческом облике, Зик резко её осадил. Он переживал. По-своему, не желая этого открыто демонстрировать. Но переживал. За неё. Зик отметил депрессию Райнера, порывистость и безбашенность Челюстей в бою, даже высказал несколько догадок о слабостях Молотоборца. Но стоило только зайти речи о Перевозчике, как скользкий звероуебан замял тему. Елена пыталась убедить Ханджи, что реальной угрозой со стороны марлийцев может стать именно Перевозчик, но Зик её обсмеял. Признаюсь, и меня в тот момент намёки Елены не особо впечатлили, потому что из всей этой дрянной компашки Перевозчик казался менее опасным шифтером. Как же я ошибался. Эта тварь, обвешанная бронёй, пулемётными турелями и с танковым отрядом внутри, оказалась колоссальной угрозой. Ха. А все эти едкие нападки на Елену с её стороны? Там, у костра? Ведь они тоже обрели иной смысл. Обвинения звучали едко. Ревниво. Вообще всё, что касалось её и Зика, теперь обрело иной смысл. После мимолётной реакции этой малявки в контексте сказанного ею же о доверии — точно. Подмечать такие мелочи я научился у нашего светлоголового и хитрожопого Армина. И на его же наглядном примере с Бертольдом и Энни убедился: подобные удары под дых работают лишь однажды. К следующему раунду мне придётся нащупать другую больную точку. Хотя мне почему-то не хочется. Но если она будет продолжать в том же духе, выбора у меня не останется. Я ведь не хочу ей уступать. — Сама виновата, — говорит она совсем не то, что я ожидаю от неё сейчас услышать. Отголоски улыбки едва заметно трогают уголки её рта. И я опять ощущаю себя гадко. — Мы квиты. Подавляю инстинктивное желание рассыпаться в извинениях и просто киваю. — Так всё же, — она переступает с ноги на ногу и как-то странно, почти неуловимо, морщится. Я замечаю напряжение в её позе. Едва заметную дрожь, которую она пытается скрыть. Что-то явно не так. Хмурюсь. — Ты расскажешь мне, почему передумал? — спрашивает она, явно игнорируя собственный дискомфорт. — Ты ведь присоединился к йегеристам — сначала. И пусть у твоих друзей и не было сомнений, что ты поможешь нам, но мы с тобой оба понимаем, чего тебе стоило отказаться от предложения Фостера. Вижу, как она снова переносит вес с одной ноги на другую. Её лицо на долю секунды искажается, но она тут же надевает маску невозмутимости. Гордая. Слишком гордая, чтобы показать слабость. С какой стати тебя должно это беспокоить? Эта девчонка была твоим врагом. Она убивала твоих солдат. Она и сейчас не сделала и не сказала ничего, что могло бы пробудить к ней доверие, идиот. Да блядь, она сама не доверяет тебе! Но задаёт вопросы, чтобы понять меня. Посрать на доверие. Серьёзно. Доверие для личных отношений. Я не собираюсь их с ней заводить. И она тоже. Эта малявка оценивает меня как боевую единицу. Как и я её. Всё. И зачем ты так горячо передо мной оправдываешься?.. Что ты хочешь самому себе доказать? Заткнись. — Жаждешь знать, что заставило меня отказаться от спокойной жизни? — уточняю просто для того, чтобы потянуть время и сообразить, какой ответ в нашей с ней ситуации будет безопаснее всего. — — Пытаешься понять, соразмерна ли моя причина тому дерьму, в которое мы ввязываемся завтра? — Пытаюсь понять, — в её голосе проскальзывает усталость, — насколько далеко ты готов зайти. — Чтобы просчитать, в какой момент я стану для вас балластом, который проще будет прикончить? Она снова морщится, переступая с ноги на ногу. Ну, это уже смешно. Что заставляет эту упрямую малявку продолжать ломать комедию, когда ей явно больно? Отступаю в сторону и цепко оглядываю её сверху вниз. Её поза кричит о дискомфорте. И, похоже, странная походка, которую я принял за часть спектакля, на самом деле была непроизвольной. Наверняка это каким-то образом связано с её титаном. Не может человек без последствий сутками торчать в этой туше. Вспоминаю, как корёжило Эрена в первые месяцы тренировок. — Может, присядешь? — тычу большим пальцем себе за спину. Там поваленное дерево, я видел. Заметил его, когда пытался избежать жуткого взгляда Перевозчика. Кажется, что это было целую вечность назад. Наш разговор за это время швыряло из крайности в крайность. А она молча терпела боль. И первое время даже мастерски это скрывала. Ну не дура ли? Стоит оно того? Да нихрена. — Что? Она, похоже, всерьёз насторожилась. Да, представь себе, не одна ты здесь такая глазастая. Ещё не поняла? — Мне плевать, что у тебя за проблемы, но ты устала вот так стоять. Я же вижу, — начинаю злиться. Сам не понимаю, почему. На себя. На неё. Злость — самая удобная эмоция, и я вновь за неё хватаюсь обеими руками. — Можешь перестать строить из себя неуязвимую. Просто… сядь уже, а. Она как-то странно на меня смотрит, но всё же слушается. Молча обходит меня и, всё так же неуклюже шагая, шлёпает к бревну. Я оборачиваюсь, внимательно за ней наблюдая. Она садится, лицом ко мне, и, целомудренно уложив ладони на свои круглые коленки, выжидающе приподнимает брови. — Чего? — хмуро бросаю я, рывком засовывая руки в карманы, теперь уже брюк, не пальто. — Не пялься так на меня. — А ты не уходи от ответа, — в её голос густыми толчками вливается немного вязкого добродушия, теперь уже искреннего. Ну, либо я уже так задолбался играть с ней в эти игры, что на сто первый раз уже перестаю различать фальшь. Или же она стала притворяться ещё виртуозней. — Расскажешь? Почему присоединился к нам? Ты ведь мог остаться — в стороне. Она вытягивает ноги. Расслабляется. Похоже, ей становится легче. Или всё это от начала и до конца остаётся искусным спектаклем. — То, что ты сделал там, на крыше… — она мягко улыбается, разминая мышцы, — многие бы на такое не решились. При этом ты не руководствуешься ни фанатичной преданностью, ни местью, ни стремлением искупить вину. Несмотря на улыбку, в её голосе теперь не чувствуется насмешки. Только внимательный интерес. Словно я — головоломка, которую она никак не может разгадать. Дохуя много чести, Жан-бой. — Мы все здесь по большей части потому, что у нас нет выбора, — качает головой она. — Но у тебя был шанс вырваться. Ты мог остаться с йегеристами. Или просто… не вмешиваться. Я криво усмехаюсь. — Ты ведь не успокоишься, да? Пока не докопаешься до сути. — Дурная привычка, — она почти флегматично пожимает плечами и тут же без перехода вываливает: — Ты говорил что-то о костях, ставших пеплом. — Когда? — напрягаюсь. А она вдруг хихикает. Невозможная девчонка. Я её точно когда-нибудь придушу. Честное слово, придушу. — Сразу после того, как ты сказал, что больше никогда не полезешь в пасть титану. Я припоминаю. Это произошло после чудесного спасения нашей троицы. Не думал, что она слышала. Она ведь переговаривалась о чём-то с Ханджи, пока охреневший от моего безмерного, ха-ха, героизма Оньянкопон пытал меня вопросами. — Ты ведь говорил о Марко? Даже не собираюсь удивляться, как она это поняла. После всего случившегося за эту ночь? Пф-ф-ф. Она не могла не догадаться. Я слишком явно и импульсивно отреагировал и на выпад Елены, и на признание Райнера. — Знаешь, — добавляет она тихо, потому что я не тороплюсь с откровениями, — мы все что-то потеряли. И все за что-то держимся, даже когда кажется, что проще отпустить. Звучит так искренне, что меня аж передёргивает. Хотя я ведь не наивный мальчишка, чтобы снова вестись на её вкрадчивый тон. Но в эту секунду мне отчего-то хочется верить. Что она хочет знать ответ совсем не для того, чтобы манипулировать мной в будущем. Вздыхаю и в несколько размашистых шагов оказываюсь рядом с ней. Она зачем-то двигается в сторону, уступая мне место, хотя его и без того полно — целое поваленное бревно в нашем распоряжении. Сажусь и, как она, вытягиваю ноги. Боковым зрением ловлю на своей щеке её терпеливый взгляд. Как будто бы понимающий. Ага. Пиздец. Понимающий. Очень смешно. Общение с ней всё больше походит на копошение в горе шкатулок с двойным дном. Интригующе. Но раздражает. Никак не угадаешь, где же она прячет себя настоящую. — Да, я говорил о Марко, — отвечаю я сухо, задирая голову и впиваясь взглядом в ночное небо. Звёзд так и не видно. Одна лишь луна. Бледная и холодная, словно пузатая рыбина. Одинокая посреди этой мрачной черноты. — Кем он был для тебя? — её вопрос звучит осторожно, будто она ступает по тонкому льду. Я усмехаюсь. Вот же настырная. — Он был моим близким другом. Долгое время даже единственным, — всё же отвечаю я. — И он бы мне не простил. Если бы я струсил. Он верил в меня. Даже когда я сам в себя не верил. Сглатываю вставший в горле ком. — Вся моя суть — это желание выжить любой ценой. И прямо сейчас мне нужно было просто ничего не делать. Просто позволить этому кошмару свершиться, чтобы потом жить в новом, безопасном мире. Но каждый раз, когда я пытаюсь представить эту жизнь... перед глазами встают обожжённые кости Марко. Он верил, что мой страх делает меня человечнее, а не превращает в ублюдка, готового выжить за чужой счёт. Если я приму этот кровавый мир, который строит Эрен, я предам единственного человека, который разглядел во мне что-то настоящее. Я не могу позволить себе быть таким трусом, каким так отчаянно хочу быть. Я замолкаю. Потому что и без того слишком много сказал. — Насколько близк… — Ты выяснила всё, что тебе было нужно? — перебиваю её с неожиданной даже для себя в этот момент резкостью. — Я признался, что перестану уважать себя, если отступлю. Разве ты ещё не поняла, что я не сбегу? Не струшу. Не предам. Я помогу вам остановить Гул. Разве не это ты хотела услышать? Она смотрит на меня пристально, не моргая. Словно сопоставляет какие-то факты в своей голове. — Не совсем, — задумчиво прикусывает губу. — Меня больше волнует, на что ты готов пойти, чтобы остановить Эрена Йегера? Остановить не Гул. А Эрена. Это действительно большая разница. Я фиксирую взгляд на мёртвой листве у своих ног. Молчу. Отвечать на этот вопрос мне совершенно не хочется. — Потому что всё становится только сложнее, Жан. И дальше… — она чуть медлит, — может потребоваться принимать решения, перед которыми всё то, что мы делали до сих пор, покажется простым. Ты готов к этому? Конечно, нет. Нихуя я не готов. Я осознаю, что рассчитывать на счастливый исход глупо. Но задумываться о том, что ценой спасения человечества является убийство жопоголового суицидника… Нет, блядь, это слишком. А иного выхода может и не быть, ты ведь сам понимаешь. — Я сделаю то, что должен, — наконец цежу сквозь зубы, прикрыв глаза. Она ёрзает на бревне, придвигаясь чуть ближе, и явно собирается спросить что-то ещё. Но нет. Хватит. Хватит на сегодня всего этого дерьма. — Теперь давай помолчим, — прошу я, опережая следующий её вопрос. — Я устал. От разговоров. Знал бы, что это так утомительно, ни в жизнь не разразился бы той пылкой речью. Так ты её, кажется, назвала? — Но… — Пожалуйста, Пик. Я впервые называю её по имени. И вслух, и в мыслях. Пик. Это охренеть как непривычно и естественно одновременно. Не знаю, что именно на неё подействовало — мои слова или странные даже для меня самого интонации, но Пик, к моему удивлению, и впрямь больше не предпринимает попыток заговорить. Краем глаза замечаю, как она слегка меняет положение руки — перекладывает её с колена на бревно между нами. Её пальцы мельком касаются тыльной стороны моей ладони — мимолётное прикосновение, чуть дольше случайного, но короче осознанного жеста. Я не дёргаюсь, не отстраняюсь. Не уверен даже, хотела ли она вообще взять меня за руку и потом передумала или это вышло ненамеренно, а я сам себе придумываю скрытые смыслы. Её рука просто соскальзывает на бревно, но странное эхо мимолётного касания никак меня не отпускает. Не мучает и не тревожит, просто остаётся где-то на краю сознания — как брошенный в воду камень, от которого ещё долго расходятся круги. Думаю о том, что для меня эта странная марлийская девчонка так и останется книгой на чужом языке. Набором причудливых закорючек, шифр к которым я едва ли смогу когда-нибудь подобрать. Да и нужно ли мне оно? Сомневаюсь. Но вот только почему-то сидеть с ней вот так, молча, без попыток друг друга обыграть, оказывается, тоже не так уж и неприятно.