Бусинка на злате

Рассветающая тишина драконьего дворца умиротворяет душу. Солнце уже греет свысока, оттуда, куда не долетают даже самые могучие существа. Утро просыпается не раньше всех, оно просыпается вместе со всеми, но не все желают просыпаться с ним. Сердце дракона желает, в отличие от дракона. Чонгук не привык разлёживать в постели: с пелёнок на скрипучем железе, в тылу и на передовой – либо на голой земле, либо на досках со шкурами. Да и вечная проблема заработка не способствовала. Безделье в нищете – верная смерть, долгий сон и хорошее спальное место – роскошь. Чонгук заделался властителем роскоши, но не родился в ней, дабы с ходу довольствоваться и пользоваться в полную меру. Поэтому часто «сбегает» с зарёй от сладко посапывающего дракона. С новой ролью под крылом зверя пробуждаться с утром стало нравиться, в сим магия, не сопоставимая с драконьей. Хотя драконья здесь, на заоблачном острове, основополагает – неживой дворец просыпается с утром и с Чонгуком. Противоположное происходит к вечеру, достигает пика ночью – дворец засыпает. Не объяснить. Возможно, суть в атмосфере, ведь за стенами, снаружи, творится идентичное, непонятное смертному. Чонгук наслаждается несуетливой тишиной с ощущением, что ему никуда не надо – ни ковать подковы, ни вспахивать поле, ни подбирать потерянные монеты на рынке, ни таскать тяжёлое снаряжение, ни разведывать в опасной вылазке,.. никуда. Не лентяй и не раздолбай, впервые за двадцать лет укутывается в спокойствие. Дракон отдал гору и подношения в ней, Чонгук же не в силах насытиться не богатствами, а безмятежностью. Ища пару по свету, такого дракон не учитывал, готовый осыпать драгоценностями с макушки до ног. Его паре оказалось неинтересным. Пока. Отныне Чонгук ведёт праздную жизнь, не грех завидовать. Он себе и завидует. Не будь во главе – не поверил бы. Не сон. Не кошмар. Легенда со счастливым бесконцом, который не близко, который никогда, и конкретно сейчас омега о том не задумывается, держась за перилу и медленно спускаясь по длинной лестнице. Спускаться и подниматься по ней тоже роскошь, дракон не позволяет, неизбежно перенося, сколько бы Чонгук ни смущался и ни утыкался в шею. Всё же признаёт лишним, не беспомощный же. Тем не менее воистину необъятная забота греет жарче потаённого пламени. Под подол лестницы останавливается, чуть пережидает и наконец доспускается. Дракон не зря изощряется, из-за ранения Чонгуку действительно затруднительно преодолевать эту ступенчатую громадину. Прихрамывая в соседний зал, вспоминает слова об исцелении организма с перерождением. Чон без понятия, нагрянет исцеление по мановению или незаметно вплетётся от клеточки в клеточку. Второй месяц перестройки не пестрит изменениями, по крайней мере непосредственный кандидат в драконы их не застаёт. Солнце из окна укрывает бродящую фигуру под вуаль света, особенно играясь позолоченными волосами. Лохматыми. Чонгук не причесался после крепкого забытья под парой. Выбраться и не разбудить – зарядка вперемешку с аккуратной изворотливостью. Огласив приказ на смерть, не потрудились научить выбираться из-под спящего в облике человека дракона, пришлось учиться самостоятельно. По первости получалось ужасно, будил, утро за утром наловчился подсовывать в загребущие лапы обманку – подушку. Ох как дракон недовольно пыхтел, испуская дым из носа и под него же причитая: «Какая укатывающаяся бусинка. Я уже нашёл, уже поймал, повязал… Сбегать из гнезда повадилась! И обманывать меня, ещё не будучи дракончиком». Чонгук тогда расхохотался, и свирепый хищник вдруг угомонился, заулыбался. Однако до сих пор не смирился с «побегами». Из распахнутых парадных дверей веет дуновениями, босые ступни не мёрзнут, а на улице приятно щекочет трава. Край острова – насиженное место, Чонгук бездумничает по простору. Тот с высоты будто нарисованный, не объёмный: квадраты полей, линии дорог, зелень лесов, крыши домов. И будто заброшенный – не разглядеть людей, других особей, животных. С противного края острова набитая пожертвованиями гора, не тянет рассматривать её. Ничем не отягощённое раздолье на ладони. Персональный островок спокойствия, дом. Старый тут же, позади. Рассиживает так Чонгук обычно с час или два. К нему обязательно присоединяются. Сегодня не исключение. Дракон, проснувшись, идёт по воображаемой полосе от золотой бусины. Та не оборачивается на пристраивание, удобно облокачивается спиной. – Опять укатился, – над макушкой. Не претензией, фактом. Тэхён отдаёт подушку, кою обнимал вместо. Каждый раз разная и каждый раз Тэхён приносит и вручает обнимать Чонгуку. Давит на совесть? Чонгук каждый раз лишь прыскает, нежась к пришедшему дракону. Дракон, дорвавшись до сердца, стискивает и руками, и ногами, словно подбирает с земли, и жмёт-жмёт-жмёт к груди. С подушкой. Чонгук полностью расслабляется в любви, выражает в ответ: задрав голову, чмокает в подбородок, предвкушая, как наклонятся – целует. Губы открываются, устраивают встречу между. Чонгук, мазнув-поддев язык альфы, прячется к себе и прикусывает увязавшийся следом чужой язык перед отстранением. – Укатился, а ты снова нашёл, – умасливает. Не желай быть найденным – не нашли бы ни в вечность. Фиолетовый буйствует в толще глаз. Ким обрушивается на и в соблазнительный рот, аки нагнавший всполох пламени, извивающийся огненным танцем. Слюна не тушит, распаляет. Омега примешивается собственным пламенем. Вместе – целый пожар; язычки буйствуют в разъединении и схлёстывании, ласкаются, опаляя щёки и нёба, неосторожно стукаются по зубам. Дракон целует своё сердце. Сердце целует своего дракона. И слюна, пусть не тушит, всегда вызывает азарт у более сильного пламени – вылизать до сухости. Тэхён обожает это, инстинкты вопят об этом. Вылизать-вылизать-вылизать… С пяток кверху – не про сухость, наоборот, увлажнить и раскрыть к проникновению. А в поцелуе по-иному, вот и вылизывает слюну постоянно, старательно лакает языком под языком. Чонгуку угодно. В порыве драконьи путы стискиваются потуже. Важно быть под защитой, по нраву, что дракон сгрёб и скомкавал. Уютно. Надёжно. Тепло. Утопает в объятиях. Прекращает поцелуй и, откинувшись затылком, утыкается в шею. Дышит… жадно. Внюхивается в кожу. Нечто подвывает вырваться, рыпается и забивается вглубь – не время. Ни Тэхён, ни Чонгук не примечают странность. Покуда омега лежит на альфе, аки на огромной подушке, альфа пробирается под настоящую и под шёлк рубашки. Чонгук способствует дальнейшему: чуть выпрямляет ноги для доступа к низу живота, куда просачивается ладонь и накрывает с расползающимся жаром, охватывающим органы и переходящим на пах и бёдра. Тэхён часто проделывает, стабильно по несколько поползновений в день. Со встречи на золоте. Чонгук не смекает, списывает к драконьим замашкам. Он же, Чонгук, обожает быть маленьким и затерявшимся, а Тэхён обожает вылизывать слюну и греть. Сходят с ума по-разному, золото ни при чём. – Снова сел от горы? – вопрошается риторическое. – … – Чон кивает. Редко садится на противный край, к горе. – Почему, бусинка? – невзначай. – … – беспечно жмёт плечами, гипнотизирует простор. Тэхён не допытывается. Чонгук вряд ли различает поведение, только Тэхёну очевидна несвойственность – драконов испокон мироздания тянет к горе, не от. Разводить панику лишне, его самка начинает путь дракона, нельзя что-либо ожидать или требовать от неё. Тэхёну в принципе непозволительно по натуре, Чонгук волен ожидать и требовать от него. С обогревательной миссией покончено – подаются вперёд и откладывают подушку, вынуждая отпустить и придвинуться следом. Тэхён вновь опутывает – выпрямляют ноги, щиколотки и ступни свешены над «пропастью», ими треплют и весело посмеиваются. Тэхён же скрещивает свои под завлекательно голыми бёдрами, служа подобием сиденья со спинкой в виде груди, но без сидушки, приплюснутая округлость предоставлена почве. Свешивать ноги Чонгук рискует в присутствии дракона, в одиночку боится. Баловство с уверенностью в безопасность. В Тэхёне потрескивает от скромного смеха пары. Чонгук весь скромный, в том числе в проявлении эмоций – мало улыбается, мало плачет, и в проявлении каких-либо поступков – в основном ведом, не источает инициативу. Он не закрытый, он гладкий, точно поверхность озера, где под резвятся рыбки и иногда высовываются над. И если Тэхён изобилует спектром чувств, то Чонгук рядом тихий-тихий. Из-за отсутствия мамы, войны, смерти папы, пережитого на вылазках. Поэтому Тэхён заводится на драгоценный смех, был бы хвост – завилял. Чуткую драконью внимательность не отменить: – Аккуратней, – бдит за больной лодыжкой. Да, Тэхён бывает всяческим. Драконы колоссально многогранны. Или юному человеку свезло с определённым драконом? Неизвестно, не довелось познакомиться с другими. В любом случае паранойя – неотъемлемая грань Тэхёна, причём в отношении состояния Чонгука, не больше, те же государственные заботы не заботят. – Хорошо, – умасливает с благодарностью. Скользит от локтя к ладони на животе. – Тэхён, как магия возвращает упавшее? Названный подбирается. – Ты же не вздумал теперь укатываться туда? – Туда? – уразумевает не сразу. – Нет, мне просто любопытно. Ты говорил, остров воздвигнут на магии. Я её совсем не вижу и не могу вообразить, как она вернёт упавшее, как это происходит. – Показать? Тэхён принимается снимать покрывающий торс балахон, негласно собираясь уступить. Спят они обнажёнными, и Чонгук приноровился «сбегать», облачаясь лишь в бельё и случайно подворачивающуюся кофту. – Ты же не вздумал падать? – перенимает подозрение. – Пожелай – упаду, бусинка. – Не желаю. Тэхён подавляет рокот. За него переживают! Что-то… новое, за Тэхёна после младенчества перестали переживать. Приятно. И бесполезно. Маленькая бусинка знает, да не представляет в масштабе, что делит сердце, себя, с неубиваемой махиной с крыльями и бронёй. Или осознаёт – и всё равно отказывается подвергать даже мнимой опасности. Тэхён в восторге и в любви. Встав, помогает встать Чонгуку, раскрывает балахон. Чонгук продевается в рукава и запахивается вплоть до стоп, ловит озорное подмигивание, не стесняясь провести взглядом — штаны не мешают — по выточенному телу, аки по скалистым рельефам, на которые волен забраться и перещупать, правда, Чонгука не манит покорять высоту, предпочитает, чтобы вся тяжесть навалилась и придавила. Они интимно делили гнездо пару суток назад, Чонгук, кажется, подсоскучился. Чуткий дракон никак видимо не ободряет, ведь намечены падение и завтрак. А уж потом сытую бусинку можно и раскатать по гнезду… – Устроим представление. Заодно поучимся, – Ким целует в лоб, отвлекаясь от шалости помять за округлость. – Постучишь, Чонгук? Попробуй позвать. – Гномов? Я? – не протестует, удивляется. – Ты, бусинка. Ни капли сложного, попробуй. – Гномы поймут, что их я позвал, а не ты? – Поймут, они отличают по вибрациям, силе, звуку. Страшного действительно не будет. Диковинно, волнительно. Обособленный древний народ отзовётся Чонгуку? Немыслимо. Неоднократно заставал призыв от Тэхёна, наблюдать и исполнять – полярные вещи. Любопытно, выйдет ли путное. Чонгук неловко стучит пяткой — скорее еле-еле притаптывает траву — и глазеет на Тэхёна. – Посильнее? Тот приобнимает за поясницу, мол, нормально. Несколько секунд тишины не предвещают. Гному либо гномам — отзываются или единицей, или группкой — необходимо добраться с им известных закоулок и этажей подземной части острова к определённой, кратчайшей к стуку дверце. Чонгук сомневается, что отзовутся. Кто он? Сердце. Не гномье же. Он не свыкся с подчинением великого дракона, о гномах не помышляет, перебор. Тэхён же блаженно облизывается на ложбинку груди в разошедшейся ткани и мигом подзапахивает. Гладит по пояснице, уводит к талии и на бедро. Купается полыхающим фиолетовым в лохматом золоте, свободной рукой поправляет несуразно торчащую прядь, оттуда очаровывается профилем… Чахнет. Тэхёну не заскучать, всегда есть, чем заняться, когда захочется или по наитию. Заворожён самкой. На вечность. Секунды копятся. Долго, гномы появляются быстрее. Чонгук не расстроен, его не должны слушаться. Отнюдь. Не поспевает сказать Тэхёну. По голым ступням посыпались крошечные удары из-под покрова. Остров дрожит. Неужели отзовутся? И Тэхён аж отрывается от созерцания красы. На приличном расстоянии бахает откинутая дверца, из-под земли стремительно выпрыгивают гномы и организованно раскрашивают равнину разноцветными колпаками. Вплоть до последнего, с грохотом захлопнувшего дверцу. На неловкий призыв примчался не гном и не группа. Все. И все слаженным механизмом вздёргивают головы. Игнорируют голый торс хозяина и хозяина в целом, смотрят на… – Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук… … радушно зовя по имени не то едино, не то по цепочке. Нарастает гомон, разносится, окончательно пробуждая утреннюю тишину, и столь же молниеносно обрывается на предельной громкости. Чонгук в потрясении по привычке кренится в поклоне, шепчет: – Спасибо, что пришли, – пропуская мимо ушей возмущённый выдох сбоку с контекстом «моё сердце не кланяется». И непозволительно, дабы сердце кланялось в одиночку. Приходится склониться тоже. Уф, Тэхён не кланялся мелким гадам уже- Да никогда не кланялся! Главное, Тэхён поддерживает своё сердце, остальное переживёт. Иначе в чём смысл жизни? Чонгук случайно сталкивается глазами с глазами конкретного гнома средь ближне стоящих. Узнают друг друга из тысяч. Доводилось контактировать в первый день пребывания Чонгука во дворце, в трапезной. И попозже: в очередное пробуждение «сбежав», компанию дракона опередил этот гном, выбравшийся из дверцы и завозившийся в цветах; они безмолвно попялились и из уважения обоюдно отвернулись, однако периодически подглядывали, пока за Чонгуком не пришли и не пригласили завтракать. Выпрямившись, новоявленный хозяин рассматривает засыпанную гномами местность. Не чествовать же по очереди и без имён. «Здравствуйте, гном. Здравствуйте, следующий гном, гном три, четыре, пять,..» Чонгук плохо считает, напутает цифры. Не удостоенный взоров Ким мимолётно умозаключает: «Ну да-ну да, кому я нужен». Для напускной драматичности, натура скребётся. На самом-то подкупающе и важно оказываемое гномами почтение именно Чонгуку, который сбит с толку, и Тэхён помогает: хлопает в ладоши, привлекая внимание. – Приветствуем вас, паразиты, – охает, схлопотав тычок, ведь говорит от обоих. Приобнимает возмутившегося Чонгука за поясницу, не исправляет милую кличку. Тэхён без врак считает милой, ибо он горазд хуже. – Мы рады лицезреть вас в полном составе. Давненько я всех не заставал. И ладно, столько же выдержал бы… Впрочем, мы собрались за иным, – прокашливается, будто перед великим объявлением. Не будто, интонация соответствующая: – Моё сердце интересует, каким образом магия возвращает падающее с острова на остров. Предлагаю продемонстрировать. Уверен, у нас вызовется доброволец. Рилори. Красный колпак лавирует в застывшем море колпаков, точно треугольник паруса в бухте, и смачно выплёвывается прямиком под ноги Чонгука и Тэхёна. Всеобщее внимание нацеливается на него. Гном обходит и направляется к краю, неуклюжее переваливание при ходьбе не препятствует лихо достичь «пропасти». Рилори без расшаркиваний ухает вниз. Никто не ахает от удивления. Только Чонгук, не готовый к прыти и обобщённо от эдакой картины, отшатывается в подперевшего Тэхёна. Не кидается к краю, молчит с драконом и гномами, те осведомлены во сто крат больше, глупо устраивать истерику. Секунды снова копятся в убавление. Для бессмертия истекающее время не беда, да и затрачивается чуть-чуть – тонкий свист прорезает пространство; гном красным пятном взмывает над «пропастью» и, в противоречие размаху полёта, мягко приземляется. Нечто не дало расшибиться и швырнуло восвояси. Вот так магия возвращает. Зрелище впечатляет. Никто не ахает от удивления, когда гном сигает опять. Только Чонгук таращится пуще прежнего и ступает за Тэхёном, глядя вниз опоясанным. Ноги свешивал, а подходить не подходил. Не боится высоты, дух перехватывает наперекор смелости, благо Тэхён перехватывает прочнее, поэтому колени не подгибаются и не сковывает дрожь. Падающая красная точка по мере отдаления стирается, мутнеет и в какой-то момент падает заместо низа в верх. Приобретаются очертания, через секунды – облик, и через ещё несколько гном невредимым ставится на землю. – Всё, спасибо, Ри- – Тэхён не успевает поблагодарить, гном крутится спиной, – -лори, – и сбрасывается. – Он глуповат, – разумеющимся поясняет недоумевающему Чонгуку и отводит от края. – Что ж, мы откланяемся, – это Тэхён выговорить успевает, однако сердце трактует фразу неправильно и кренится в поклоне. Тэхён, не предугадав, без раздумий вторит. Уф, несуществующий план по поклонам перевыполнен! Тэхён себе не простит. Главное, прощать сердцу не надо, ведь на сердце Тэхён ни в коем роде не обижается и не злится. Но он объяснит Чонгуку выражение, потому что его сердце не кланяется. Нутряной огонь тушат синхронно склонившиеся в ответ колпаки. Конечно же, не Тэхёну. Одновременно магия возвращает гнома, и тот спешит упасть, а альфа обнимает бусинку по вопреки отчётливой талии и подтаскивает идти ко дворцу. – Тэхён? – растерянно. Толпа гномов позади берёт пример и исчезает в отверстии. Они скрываются под грунтом быстро, как и выходили к солнцу. Чонгук, озираясь через плечо, моргает и моргает – количество убывает и убывает. На падающего сородича чхать. – Пора завтракать, бусинка моя, – щебечет грозный дракон. – Призовёшь в трапезной? Не приведи удача – и там высунутся скопом, – хмурится. – За Рилори не переживай, Чонгук. Он с десяток лет развлекается падением с острова. Мы пытались образумить, с переменным успехом. В прошлом усмирила угроза, что развею магию. Ох уж эти гномы, тц. Не расшифровать их лабиринты ходов и натур, странные создания. То ли дело мы, драконы, право слово. «Расшифровать»? Чон не ведает значение. В речах Тэхёна мелькают чуждые буквенные закорючки, или же Чонгук сам просит произнести неизвестное по типу огораживающей гнездо шторы. До сих пор не вызубрил название, оба хихикают с ложных версий, составить бы толстый свод. И сейчас не спрятать улыбку на неприкрытое драконье бахвальство. Её ловят и отзеркаливают, прищурившись. – Неудобно тревожить гномов, – Чонгук смещает акцент с улыбки. – О, поверь, бусинка моя, для тебя они выполнят любое. Вон всем селом ринулись, – приседает и обхватывает под ягодицами, поднимается по пяти ступеням. И не опускает, внося в парадные двери. – Ты им очень нравишься и очень им интересен. – Почему? – опираясь в голые плечи локтями, заправляет чёрные завитки от чёрных глаз. – Ты новый хозяин, я надоел. И они мне, подземные занозы. – Поблагодарю их. – А меня? Всегда меня. Чонгук пищит и смеётся, дрыгает ногами, пока Тэхён трётся, кусается в укромную ложбинку меж плоских грудей под разошедшимися полами накидки, не по размеру же. Чонгук счастлив в руках Тэхёна – счастлив и Тэхён. На пути громадная лестница. Чонгука с лёгкостью несут на вершину и не опускают ни в какую. Дракон держит сердце и путь в спальню, оттуда в гардеробную, дабы приодеться и держать самое драгоценное в обратный путь, в трапезную. Будни на драконьем острове одинаковы. Пробуждение, «побег», завтрак. После гуляют, Ким учит ориентироваться. Остров, будучи выдранным пластом, внушительной площади, и потеряться на нём возможно. Обстоятельство таково, что дракон найдёт. Уж коль нашёл под островом, то на острове подавно. Где и теряется бусинка, так сугубо в объятиях дракона – и не от дракона, от остального мира. После гулянья интригующе шастать уже по замку и пихать нос в залы. Там у великого дракона тонны… хлама. Нагромоздился за века, Тэхён категорически против выкидывать, для него память. Запылилась – для бессмертия логично и не беда, складывается во дворец, кой в изнанке объёмнее внешнего, спасибо магии, значит пускай лежит-пылится. Чонгуку интересно копаться. Тэхён без утаек рассказывает, мол, кубок в молодости стащил у соседствующего дракона и едва не развязал битву. Мешочек пыльцы всучила ведьма, Тэхён вытрепал утраченный рецепт зелья для трансфигураций. Те выдолбленные каменные колонны гномы зачем-то взяли из горы. А вон те картины… Тэхён не представляет и шут с ними. Груда не пригодной одежды из эпох. Зал с деревьями и растениями? Тэхён увлекается разведением и сохранением вымерших видов – затейливая категория сокровищ; зарекался рассадить на улице, да не вычленил минутку в скромном бессмертии, был преисполнен жаждами власти и сердца. В общем, хлама у дракона не меньше золота, об этом не слагают легенды. Трижды в неделю Чонгук перестраивает гнездо. Иногда до ночи, слоняясь по дворцу в поисках подходящих мягкостей, притаскивая, раскладывая. Явственно распоряжается омежья сущность. Тэхён либо читает вслух книгу, либо с позволения участвует в обновлении гнезда, либо, не хоти Чонгук помощи и хоти тишины, разваливается на брошенной кровати и чахнет издалека. В гнезде они предаются плотской любви, через тела касаясь душ друг друга. Бывает, день напролёт Чонгук отсыпается за бессонницу и восполняет ушедшие в перестройку резервы. Как-то дракон притащил из хлама поле с кубиками. Дурачатся на алмазы. Те выуживаются из сундука, сгружаются туда же кучей независимо, кто выиграл, то бишь не делят. Однажды дракон оскалился и замолвил партию на раздевание – и проиграл, нагишом прокравшись под вопиюще зашнурованные ткани на самочке и вылизав наградой-наказанием за свой достойный проигрыш. Мораль: не заскучать с истинным в лице переростка-ящерицы, обожающей применять длиннющий язык в разговорах и… При чуточных воспоминаниях краснеют щёки, подчёркнутые белизной волос. Чонгук без преувеличений ведёт отныне праздную жизнь. Вседостаточную и вседозволенную, всенаполненную и вселюбовную. Одиночество под запретом, вернее, дракон буквально преследует и редчайше не рядом, преимущественно в «бегливые» утра. Чонгука не тяготит. Скоротечная эйфория? Прошло два месяца под крылом дракона. Всё хорошее заканчивается. А счастливый бесконец? За счастье платят. Разве Чонгук не до гроша выплатил дракону? Себя даже. Мало? Но что ещё предложить? Чонгуку отныне не положено, пробило дракону платить – собой и накопленными ценностями. И кланяться. На третий месяц счастливый бесконец не обрывается, просто… пелена эйфории спадает? Увы, магии её не вернуть, как неугомонного гнома. Чонгук не уверен, что причина в какой-то эйфории, скорее он впадает в какую-то апатию: глупые мелочи раздражают, настроение барахтается по дну, всяко подлизывающийся дракон подбешивает. Описанное не перманентное, но меткое. На ровного Чонгука эта груда эмоций, к тому же отрицательных, рушится неподъёмно, и он не справляется, едва выкарабкавшись по драконьему золоту из невзгод прошлого. Экспериментируя, «сбегает» от дракона вечером с надеждой на умиротворение в уединении. Мрака приваливает в довесок – без дракона гадостнее, желает, чтобы немедленно нашёл. Тот стрелой выскакивает из парадных дверей не то от загаданного желания, не то сразу же зарыскал пропажу и вовремя вынюхал; Чонгук не вдаётся в подробности, тая окольцованным. Помимо вышеизложенного, подкрадывается и нападает жор, отчего Тэхён вознёсся – его мальчик обильно кушает. Упал Тэхён больно, и магия не подхватила. Его счастье разорвалось, ведь не счастлив Чонгук, не от чрезмерного утрамбовывания пищи в желудок до тошноты. Не приструниться, организм сходит с ума – и не изощрённо, но весьма действенно. Чонгук ест не то, изнывает по конфете, а давится ведром овощей. Организм не обмануть: овощи не конфеты. Разум в ступоре. Что съесть в роли конфеты? По чему изнывает тело? И конфеты вкушает – не то. Усеянный яствами стол изо дня в день – и изо дня в день мимо. Тогда Чонгук отхватывает срыв, по итогу запеленанный драконьим запахом с растапливающими жар по животу ладонями. Уточняет про беременность, и успокаивают уже словесно – исключено, Ким бы считал беременность, да и о сформированной матке заикаться рано. Всё же было замечательно. Откуда свалились перемены? Над островом небо – падать неоткуда, попасть на остров снизу без милости огнедышащего зверя нельзя. Вот именно: повсюду не меняется, перемены не в обстановке, не в драконе. Меняется Чонгук, из него и исходит – выплёскивает перемены наружу. Тэхён постоянно осведомляется о самочувствии, трогает-греет. Чонгуку не порадовать: «Нигде не болит. Паршиво». Тэхён причисляет к адаптационному периоду, дабы не нервировать, наделить сякой конкретикой. И ломает голову до истины. Если потребность не обличается у сердца, то дракон-самец не всегда способен выудить и исполнить, поэтому изводится вместе с сердцем. Сегодняшний день канул в этом же царствии апатии. Перед сном нежась с бусинкой в гнезде, дракон размеренно и с остановками на помять очерчивает обнажённые изгибы, увлекая от тягостного и убаюкивая. Бусинка вдоволь подставляется, свободно развалившись спрятанной и защищённой; под Тэхёном не тяжелее, а легче, потому отвлекается на необязывающую ласку, не отстаёт в поглаживаниях, апогеем сдавливая ягодицы, добравшись со спины. Вырвавшийся у свирепого дракона удивлённый звук поднимает привередливое настроение. А дракон не привыкнет – у бусинки есть цепкие пальцы… Открытие лично Тэхёна-дракона. Поцелуй спаивает губы. Выдохи в щёки горячат, вдохи холодят. У бусинки есть и цепкий язычок – раззадоривает драконий, разгорающийся до высушивающего пожара. Пожар пробирается в рот омеги; не смежить губы, не лишить воздуха, и пожар торжествует, полыхая по всей полости. Тэхён оттесняет язык Чонгука к нёбу и выскребает под, дразня уздечку, из-за чего слюна выделяется обильнее, вечное противостояние, пожару не победить. А Чонгуку? Рефлекторно сглатывает – сглотнуться нечему, и неугомонные посягательства не прерываются. Тэхён не целует, Тэхён творит белиберду! У Чонгука во рту! И Чонгук понимает нежелание позже, нежели дракон отстраняется нашкодившим паинькой и смиренно внимает приговор изо рта, властителем коего возомнился. – Ты вылизываешь, а не целуешь, – с нотами плаксивости. И до прекрасно вкусил специфичность поцелуев своего дракона, вполне не возмущало и не бесило. Чертовщина. Тэхён чувствует, причину не распознаёт, ибо неудовольство вовсе не из-за поцелуя. Чонгук этого не различает. А Тэхён по-прежнему не выявит истину. Оба шатаются около, решение где-то рядом, зудит под кожей. Вытащив затесавшийся кусок одеяла, устраивается вплотную меж раскинутых бёдер. Чонгук не против близости, не закрывается и не отталкивает – обнадёживает. Тэхён удобнее опирается на локти и расчёсывает златость волос, мажет по лбу, побуждая расслабить. – Откуда моей бусинке ведать, как велено целоваться? – собирается направить в русло, что целоваться допущено так-сяк и вообще-то не велено. Их техника поцелуев имеет место быть. Однако Чонгук воспринимает за насмешку о неопытности, отмахиваясь от опровергающего факта: прежде дракон над ним не насмехался. С чего бы приступил? – От поцелуев не с тобой, – сминает драконью упругость до боли, заместо выпуская раздражение. Тэхён подбирается одновременно со сминанием ягодиц. Те каменеют под цепкими пальцами, и остальное тело по струнке. Не выпендривается и не выпячивает литые мышцы. Лучше бы. Драконы – неизгладимые собственники. Тэхёна душит мысль, что посмели тронуть его сердце. Не обвиняет и не отказывается – его сердце самое-самое, другого не надо. Тэхёна разрывает упорхнуть и утопить мир в огне. Мир, кроме Чонгука. – Тебя целовали до меня? – трескающимся стеклом. – Да, – бросает вызовом. Моментально жалеет, раздражение соскабливается. Ягодицы тем не менее не отпускает. Вызов кому? Тысячелетнему могучему существу? Зачем? Любые вызовы в их отношениях растворились в горе, в залежах монет. От вранья горчит на языке и в гортани, не от вылизывания же. И в собственном трепыхающемся сердце. Претит испытываемое, тем более к не заслужившему Тэхёну. Печёт заплакать. Чонгук желает, чтобы странный период закончился. Тэхён желает исполнить. – Давай спать, бусинка моя. Черёд дракона «сбегать». Конечно, от разговора, укрывать тяжестью и оберегать сон будет, как и в предыдущие ночи, как и в последующие, до бесконца. Утихомириться бы и не извергнуться на мир. Того, кто посмел тронуть, Тэхён растерзает и заглотит в пасть к не переваривающемуся огню… – Ты, – бусинка откатывается во лживых изречениях, спасая не существующего беднягу от смерти. – Ты меня целовал. Никто до, никогда. Папа в щёки в детстве. Ягодицы под пальцами не мякнут, но весь облик альфы стачивается в остроте. Свечи ярчают, до этого незаметно притаившись в угрозе. Тэхён сбрасывает невидимую чешую, переваривает признание – оно-то переварится. Не поддайся на провокацию, вынюхал бы враньё. Дракона элементарно рассвирепеть из себя, коснись его сердца. – Ух какой, – цедит сквозь зубы, – вредный, – и налетает с чмоками куда придётся. – Обводишь, – клюёт в губы, – меня… – «вокруг дырочки» перекрывают поцелуи в переносицу. – Только я, – в лоб, – целовал, – в челюсть. Упивается правдой, захлёбывается в собственничестве. Не иначе, сердце же его, Тэхён природой не волен им делиться или давать трогать. Заныривает к манящей шее, лижет метку в обход запрещённого рта. Его сердце, всё его, полностью, его-его-его-его сердце, его… Чонгук откровенно плавится, вразрез твёрдо смыкает бёдрами таз. Испускает отголоски стонов. Сминает и отпускает наливные половинки, сминает, отпускает, сминает,.. Будь драконьи когти, попротыкал бы. Подтаскивает, побуждая втесаться без прорех пахом в пах. Невнятные подозрения нарастают сумбурно и отображаются в хватке на ягодицах – Чонгук сдавливает до варварского. Будь Ким человеком, не драконом, покрылся синяками. – Тэхён. Грозная интонация не тревожит предвестником, Тэхён вылизывает ключицы и интуитивно не чует кошмарного. – Ум, бусинка моя? – приглушённо урчит в яремную впадинку и окунает туда язык, широко проходясь до кадыка. – А ты? Многих целовал? Чонгук не ставит вопрос, целовал ли Тэхён хоть кого-то. За беспрерывный марш веков непременно – внезапно злит, и, в отличие от сопровождающих симптомов плохого периода, не желает прекращать испытывать злость к Тэхёну, наоборот, желает ему врезать – кажется заслуженным. Немудрено, собственничество двустороннее. Чонгук природой не волен хотеть своего дракона кому-то уступать, вплоть до рождения самого Чонгука. Его дракон. Его альфа. Свой! Собственный! Раньше подсознательно разумел – у его альфы были партнёры, глобально не задумывался. Ныне же люто ярится. Немудрено: похождения предъявляются не из-за напастей апатии, злость гораздо глубже – передёргивает поводья драконья омежья сущность. Чонгук не отделяет, зато выскочивший от обслюнявленной шеи Тэхён. – Целовал тебя, Чонгук. Поэтому сведущ, как целовать мою бусинку. Слушайся меня. Темнит, увиливает и наказывает слушаться, намекая на превосходство. Чонгук едва не крошит ягодицы в труху, вгрызается под плечом, в маячащую грудную мышцу, не сообразив иной способ выплеснуть. Кусает, кусает, кусает. Не обвиняет и не поощряет. Они не были вместе, Чонгука в принципе не было, но не повод хвастать перед ним опытом. Сведущ! На здоровье! Пусть ведает и название тупой шторы по гнезду! А Чонгуку всё вот это не сдалось! Зло кусается, игнорируя звоночек на задворках, что хвастаются отнюдь не бесчисленным опытом. Дракон хвастается золотой бусинкой, Чонгуком, и опытом с золотой бусинкой, с Чонгуком. От укусов не больно, личное открытие: у бусинки и без клыков точёные зубки. Пропорционально стальной хватке на ягодицах Тэхёна одолевает… возмущение. Непорочную драконью натуру заподозрили в неверности! Уму непостижимо! Многих ли целовал? Кто? Где? Он, Тэхён? Чем породил подозрения? Испокон веков горел и горит для Чонгука – до, сейчас, впредь. Долго живёт? Не показатель. Тэхён не грезил ни о ком, только о Чонгуке. Заложено в драконьей натуре. Драконы-самцы не смеют сближаться ни с кем, кроме предначертанной самки. Ищут её, смеются и плачут с ней, трогают её, живут с ней и умирают с ней. Драконы редко связываются не с истинными парами. Для драконов-самцов не сулит хорошим, для драконов-самок из связей с чужаками не запятнанное – дети, так и родился Чонгук, а мать ушла от несудьбы и бросила единственное хорошее. Благо Тэхён нашёл и загребуще прибрал. Чонгук о драконьей верности… не сведущ, скрежещет в обкусанную грудь: – Давай спать, – и, не поборов искушение, снова вонзается под соском. Прячется от дракона под драконом, кусая дракона. Ох нет. Озарят неопытность друг друга в полутьме свечей. Никаких спать. Ким специально приподнимается корпусом, дабы зубастая бусинка отъединилась, но та приподнимается под копирку и упрямо не разжимает зубы, пока не достигается высшая точка дискомфорта. Чонгук плюхается на подушки, пыхтит гневно. Ни спрятаться, ни покусать! Дракон издевается! Хоть ягодицы истомно мнутся под пальцами. – Я тебя целовал, Чонгук. Только тебя. Названный мигом смирнеет от клятвы глаза в глаза. – Только? – не то переспрашивает, не то удивляется. – Только ты. Тебя. С тобой. Не стыдится неопытности, очень гордится. Тэхёну за сотни лет, не поколебать, напротив, уж он сведущ – главное следовать сердцу, даже сквозь бескрайность вечности. Всегда. Тогда жалеть не придётся. Он следует и он ни о чём не жалеет, напротив, вовсю чахнет. – Всё со мной? – Чонгук в замешательстве. – Всё с тобой, – кристальной безусловностью. – Почему ты решил, что я тебе не верен? – Я не про настоящее. Я про, когда мы не были вместе. – Без разницы, бусинка моя, – вышёптывает и запечатывает чмоком. – Чонгук, я жил и живу ради тебя. Мы, драконы, не смеем изменять своим сердцам. Сердца вольны изменять – и разбиваться. – … – поражённо молчит, пропадая в черноте зрачков и радужек. – Я не знал… Драконы настолько верны… – Настолько, – бархатно подытоживает и ложится, приплющивает, зарывается лицом в подушку и белую макушку. На смену возмущению Тэхёна обуздывает удовлетворение – омега ревнует и заявляет владение. Приятно. Тэхёну до потрескиваний в животе нравится принадлежать. Омега глухо тарахтит в обкусанную грудь: – Откуда сведущ, как велено целоваться? – Я др-ракон, – также глухо. Рычание запутывается в копне волос. – Я сведущ обо всём, если- – надрывается не пристало для величественной речи или бахвальства. Признание выходит-таки пылко: – Я сведущ, если и не сведущ. Я живу больше тебя! Я сведущ, независимо пробовал или нет! Смешок скрывается от дракона под драконом. Тот подражает гномам – делает вид «не услышал», воспрявшее настроение Чонгука вызывает смех и у него. И Тэхён не ожидает после улыбок клац у фальшивого сердца, впрочем, бусинка отворяет вспять зубную защёлку и не оттяпывает ни клочочка, выразительнее прочего – убирает пальцы с пригревшихся и удобно уместившихся ягодиц, заводит к лопаткам и соскальзывает по бокам к рёбрам в отталкивающем надавливании. Тэхён изумлённо гудит в макушку и приподнимается, отталкиваемый сильнее – Чонгук сменяет положения. Чонгук желает высоту, и высота – его дракон, выше невозможнее, никакая гора в подмётки не годится. Покорил ключевую вершину мира, владеет и властвует. Седлает. Эта позиция испробована ими. Инициатива Чонгука её занять, тем более из самого надёжного положения под – впервые. Тэхён безропотно глядит. Сидя, Чонгук незначительно выше, Тэхён с наслаждением задирает подбородок. Проводит по манящей ровности спины, изысканно перетекающей в округлость – прижимает без прорех, получая томное от омеги в губы: – Ух какой… мой. Ты – мой. Для меня. Мотай на ус. Чонгук впечатлён драконьими осведомлённостью и верностью. Признаётся в любви под стать дракону. И дракон сражён, не копьём и не мечом, сражён в сердце, которое сражённо признаётся. Замкнутая вечность, замкнутые они друг в друге. – Мотаю, – покорностью. Чонгук хихикает, словно периода апатии не было и в помине. Обхватывает лицо прирученного, осёдланного зверя и мажет над губой, там гладко. Ким в утренние умывания сжигает колючки щетины. Он ни пальцем не щёлкает, вообще не напрягается; огонь не обжигает, отросточки осыпаются пеплом, из-за крошечности не узреть, будто испаряются, а не сжирает стихия. Практично. Бриться куском металла – сомнительная безопасность, вот огонь отныне – безопасность полная. Столь же хитростно Тэхён избавляется от волос в интимной зоне, пшик – гладко, и за Чонгуком везде ухаживает. Тот ненароком стреляет взором меж ними, притёртые тела скрывают обзор. Хихикает с этих воспоминаний невпопад. Дразнит: – У тебя же нет усов. – Да, мотать за ненадобностью. Я был сведущ и остаюсь сведущим, и буду, что принадлежу моему сердцу. Ответное признание выходит без надрыва, уж признаваться в любви Чонгуку Тэхён горазд, а признавать неосведомлённость в чём-либо – не в натуре. Он рад посвятить признаниям Чонгуку век без перерывов и повторять через век, чередовать. Чонгук вряд ли одобрит. Дракону принадлежат золото и гора, дракону принадлежит бусинка. Так и дракон принадлежит бусинке, вручив ей золото, гору, себя. Странствуют байки, что драконы убивают самок, не желая делить сокровища и возлёживая с каждой особью, с кем могут зачать потомство. В корне неверно, но верят в это все, разношёрстные народы и не догадываются. Драконы оберегают тайну, главную ценность, выставляя напоказ драгоценности – их не жалко, накопятся, а сердца не скопить никак, каждому дракону одно и своё. Нельзя допустить, чтобы в миру узнали и начали охоту за сердцами, потому драконы держат завесу тайны и отчаянно ищут по закоулкам. Нашли – берегут, и ни в коем случае не в залежах обозримого всем золота. Простой человек тоже верил в байки. Теперь же восседает на драконе и наслаждается исключительной на целый свет любовью. Счастье затапливает до неукротимого. Не зная, как выплеснуть, кожа вновь под зубами; омега складывается на и по альфе, теряет добытую высоту – и всё равно пребывает на вершине, обнятый крепкими бугристыми мощью руками. Кусает, кусает и вдруг взмывает к губам, клюнув в них, точно птичка, прилетевшая на скалистый выступ. Отнюдь не трелью произносит: – О поцелуях- – Будем целоваться, как ты пожелаешь, Чонгук, – уверяют, совсем не манерно перебив. – Не хочу, как я. Хочу, как мы. Ты хочешь меня вылизывать – вылизывай. Не постоянно. Пойдёт? – жаргонно, аки торгуется на рынке. За два с лишним месяца не приобрёл аристократичных манер под крылом прирождённого аристократа, тот, на минуточку, и сам не прочь сплюнуть правилами этикетного тона. – Мне нравится, когда ты, – осекается пикантностью подробностей, стеснительностью подбирает расплывчатое: – вытворяешь всякое в моём рту. В этот раз чего-то… Я не знаю почему, – подбирается к извинению, снова не по этикету перебитый. – Всё бесподобно, не переживай. Разрешишь поцеловать тебя? – Разрешу. Не спрашивай об этом. Тэхён бы поспорил, да губы напротив влекут неистово и беспощадно, особенно с разрешения. В ответственный миг слияния раздаётся некое журчание. Не магия для создания атмосферы, не звуки улицы с балкона, переливающегося ручья в покоях наипаче не обнаружить. Едва прикоснувшись, Тэхён восполняет расстояние, по коему за ним безуспешно гонятся, в конце концов не догнав и сдавшись. – Ты голодный? Журчание обескуражило из живота Чонгука, куда просовывает кисть. – Нет, – бурчит. Колет тёмным зарядом эмоций, напоминая – странный период не пропал, цветёт из Чонгука. В стабильном состоянии не расстроился бы по мелочи – неудавшегося поцелуя. Благо недовольство рассеивается в жаре с ладони – Чонгука согревают, и Чонгук это неописуемо обожает, специально отклоняется для простора, хотя Тэхёну простор-то роли не играет. Чонгук аж выбалтывает снедающее: – Оно не от голода. Или да. Я хочу что-то не из нашей трапезы. У вас, у драконов, есть какой-нибудь драконий фрукт или овощ? Что-нибудь драконье в пищу. Прикидывающийся травоядным хищник суровеет, ладонь с живота, пусть проверил, не убирает, Чонгук же обожает и Чонгук полагает согревание. Несколько не так. Ким терпеливо караулит, когда его осваивающийся омега сам поинтересуется, и скорее несбыточно для драконов состарится, не дождавшись. Его мальчик не разговорчивый за прецедентами. – Мы, драконы, имеем драконий цветок. Маловероятно, ты хочешь съесть его. – … – жмёт плечами. Драконий цветок – звучит аппетитно? Не представит бутон. Вдруг впрямь увидит и заистекает слюной? Впрочем, предприимчивый дракон сразу завылизывает. – Давно моя бусинка желает съесть эдакого? – … Нет. И без связи элементарно прочесть: – Врёшь. – Ну, дней пять? Неделю? Я не считал. – И не сказал? – Зачем обременять? – пыжится в оборону. – Хочу то, не знаю что. Глупо. Гномы накрывают целый стол, а мне не то. Негоже ещё и просить неизвестное. Ким откладывает на попозже напускно-драматичный спектакль о том, что Чонгук ему ничего не рассказывает, и серьёзный разговор о том, что они делятся абсолютно всем, не только драгоценностями – любой глупостью, любым разрешением, если и, казалось бы, на поверхности или не требует оглашение. В Чонгуке к тому же преобладает зажатость от нищего уклада жизни до встречи с баснословно обеспеченным истинным. Последний не смеет диктовать, его мальчик на пороге становления, не откинет прошлые устои за присест к Тэхёну на бёдра. Первостепеннее дать то, по чему Чонгук давно изнывает, ибо кое-что драконье в пищу у драконов есть, и Тэхён таки разгадывает потребность перестраивающегося организма, истина поймана, а исполнение желания зудит под кожей. Буквально. – Я бы тебя покусал, – перемещает прекратившую греть ладонь, притискивая за поясницу, – но покусаешь ты, зубастая бусинка, – шипит в губы, пышет огнедышащим дыханием. Он не зол, он счастлив – наконец сведущ о желании. – Ты хочешь моей крови, Чонгук. – … Разве? – скашивается на голые плечи с ключицами. Воссоздаёт позывы, какие предшествовали в горе, и не узнаёт тех же. – Клыки не выросли. И не течка. Я не хочу кровь. Чонгук судит ошибочно. Вина Тэхёна, намеревался вводить в курс постепенно, по мере поступления, и не учёл: его юный мальчик без заведомых объяснений будет воспринимать по-своему и какую-то часть ощущений перестройки замалчивать, списывая не на перестройку. В данном мольбу организма съесть-то-не-знаю-что – на расточительство и праздную прихоть, не понимая – организм изнывает не от балды, речь о здоровье. Ким откладывает на попозже корить себя, первостепеннее объяснить и дать. – Твоё тело уже вкушало, без клыков, поэтому претендует, оно отлично помнит, не сомневайся, – ободряюще поглаживает. – Родись ты с сущностью драконьей омеги, а человеческий альфа спи, то моя кровь не пригодилась бы. Судьба нарекла наоборот. Смена вторичного пола осуществится и без крови, кровь второстепенна, однако с ней твоему телу, – проводит от затылка вдоль спины и обхватывает в объятия по ягодицам, – будет легче. Кровь содержит особые вещества, не зря же у нас, у драконов, бессмертные оболочки. И нужда организма в крови не от течки, бусинка. По этой нужде ты кушаешь с излишком, заедаешь неутолённость, парадокс – не заедается. По этой нужде ты рассердился на поцелуй, на меня, ведь я источник того, что на самом деле хочешь – и это не поцелуй, а нужное я не предоставляю. В последнее время часто же сердился на меня, да? На вещи, дотоле не сердившие. И кусался ты довольно рьяно, не спешил отрываться. И «сбежал» от меня вечером, – сводит брови не в порицании, в сопоставлении, – в одиночестве не протянул, ведь без меня уж подавно не снискал бы то, что тебе нужно. Ким умолкает, в уме разбирая реакции и поступки его бусинки, показавшиеся неожиданными. Вот однажды отчаянно ел фрукты и овощи, воротясь от блюд. Драконий плод рыскал? Поделись Чонгук с ним раньше – Тэхён бы и разгадал раньше. Любая глупость заслуживает быть озвученной, может оказаться глупостью, перевернувшей мир, а может вовсе не глупостью. – … – Чону нечего добавить. Ошеломлён. Тэхён виртуозно сложил и растолковал. Чонгук в себе настолько не разбирается, как Тэхён в нём. Затапливают благодарность и успокоение, плохие эмоции блёкнут от разгадки, период апатии перестаёт чудиться непоправимым и безобразным, опрозрачивается, и с Чонгука сваливается самостоятельно наложенный груз упрёков. Он плотно утрамбовывает в голове: реагировал отрицательно не специально. С объяснением Тэхёна недуг вылепливается в простецкую форму, главное – извлекается лекарство. – Испугался? – альфа осведомляется для галочки, не уловить страх. В Чонгуке воздушно пенящееся, раскрашивающее, пронзительное, обезоруживающее, переливающееся вечностью, сносящее, озаряющее. – … – гудит, опровергая. – Тэхён… – сдавливает плечи пальцами не хуже не выросших клыков. – Да, бусинка моя? – Ты такой- – Великолепный? – не то уточняет, не то утверждает. – Это натура, – не то закатывает глаза, не то раздувает самомнение. – Да, и я тебя так… – медлит. «Люблю» будто полое, не обличающее ни грамма внутренней круговерти. – … – осознав смысл, сбрасывает проказливое выражение до внемлющей степенности. – Не можется вслух – не говори. Чувствую без слов. Чонгук улыбается и от переизбытка круговерти прячется в шею. Тэхён сегодня плещется в признаниях от его нежного сердца. То без предупреждения впивается в кожу уже не пальцами, разморенный дракон аж вздрагивает. – Привлекло, – оправдательное. – Кусай, – подстрекательское. Нежное и милое сердце. И в жажде крови. Сердцу положена кровь, сердце же. Запрашивать кровь сердце способно в двух вариациях. У Чонгука первая и весьма безвредная – кровь Тэхёна, жизнь которого несёт в себе, соответственно, и в крови Тэхёна нуждается по праву. Теснит кожу челюстью. Хнычет, отпускает. – Не получится, клыки не прорезались. – Не лукавь, в горе у тебя превосходно получилось, – не упускает поймать кромку выглянувшего из-под сверкающей белизны уха. Не в пример Чонгуку, не прокусывает же. В горе были течка и инстинкты, Чонгук смутно контролировал поступки. В трезвом соображении аналогично не провернёт. Не страшен укус, страшна составляющая – боль. Он нестерпимо боится боли после операции на ногу с палкой во рту вместо обезболивающего и открещивается в том числе от противоположного – причинять. Боится ли боли бессмертное, облачённое несокрушимой бронёй чудище? Никоим образом. – Не буду, Тэхён, – старательно втирается в шею, а не ранит в неё. – Не желаю причинять тебе боль. – Бусинка, для меня не больно. – Не желаю, – категорично. С клыками – куда ни шло, драть кожу обычными человеческими – вообразить тошнотворно, Чонгук озадачен, коим образом сотворил то безобразие в горе. Не вон выходящее, мир изобилует жестокостью и конфликтными составляющими, у разных народов разные заскоки: друиды проводят жертвоприношения, ведьмы срезают исчезающие растения для зелий, племена на юге отличаются обычаями, сирены ворожат и утаскивают на дно, феи одурманивают пыльцой, эльфы завоёвывают,.. Первозданно жестокими величают драконов. Ни один дракон из мании помпезности не признает косвенную, не всеобъемлющую правдивость; у драконов нет жертвоприношений или кровавых ритуалов, они способны, но редко убивают из неприязни или скуки, да и города жгут далеко не столь страстно, сердца ищут гораздо, гораздо! страстнее. Они жестоки потому, что всемогущи, и коль сами не пресекут зверство – не пресечёт никто, мир падёт. На них не изобрести управы, на них лишь подношения. И сердца. Тс-с! О сердцах неизвестно – такова воля жесточайших существ. Оберегать и сдувать пылинки, холить и лелеять, прятать, осыпать драгоценностями,.. любить. Вот она – жестокость во плоти. А мир почему-то до сих пор не спален дотла. Не грезят драконы изничтожить мир, по миру же ходят сердца. Чонгук не испытывает жестокость Ким Тэхёна и не застаёт к посторонним – не тождественно пушистости, из них именно Чонгук, не перевоплотившись в дракончика, незапятнанный и мягкий. Тэхён млеет, его нежная и милая самочка нервничает из-за укусов. Скалится, вылезают клыки срединной ипостаси и навевают оскалу отъявленной дьявольщины. Укусы – лепет, за века повидал и не от кусачей маленькой бусинки, а от собратьев, претворял и наблюдал несопоставимо ужаснее. Его мальчик и укусы пока не переносит. Тэхёна прибивает прилив заботиться и защищать. И Тэхёну не положено спорить с нежеланием сердца, положено решить проблему. Кисти обряжаются чешуёй, когти неприметно продавливают там, где держатся объятия. Тэхён не счёл необходимостью дополнить оскал, он преобразился для Чонгука, коему трудно быть безучастным на неожиданные покалывания на раскрытых бёдрах, выпрятывается из шеи и натыкается на клыки. Не вздрагивает и не отшатывается, поджимает губы, куда метнулся взгляд с вертикальным зрачком. Чонгук помнит завершённую срединную ипостась в горе, боле дракон не представал в ней. Любопытство ведёт ниже – на почерневшие и чуть располневшие руки. Чонгук прикасается к ним, щупая прямо на бёдрах, и объятия наполовину распускают, предоставляя модифицированную руку. Чонгук охотно исследует: чешуя тяжеленная – и это позволяют взвесить не до последней капли; пластины чешуи отливают оттенками чёрного, прилегают плотно, не подковырнуть; когти исходят без стыков соединений. Чонгук сравнивает с искусным металлом, вылепливает из него Тэхён. И Тэхён же поддевает за подбородок, скользит тёплым, без свойственной ледовитости для металла, когтем по губам – поджатость превращается в раскрытость. Дракон ценит, когда его самка полностью раскрыта. Сейчас обнажённостью, бёдрами, губами. Не отгораживается от клыков и когтей, доверяет. Дракон утробно рокочет, воздерживается от вылизывающего поцелуя, первостепеннее исполнить желание с условием нежелания. – Я сделаю порезы – и ты утолишь жажду. Закрой глаза. Закрывает – Тэхён и гнездо с подушками перекрываются веками. Дракон копит богатство, Чонгук – плюшевое и узорчатое в гнезде, и ладно, не о том. Соскальзывает ладонями с массивных плеч на грудь, замирает. – Не делай глубоко и длинно, – просит, пресекая чрезмерное угождение. Не лицезрит, как дуются, тем не менее послушно исполняют. – Не открывай глаза. Чонгука чистой, вернувшейся в человеческую ипостась рукой направляют за затылок и утыкают в плечо. Губы поверхностно пачкаются, в ноздри ударяет запах. Осознание, в какой момент губы распахиваются и присасываются к единственной продолговатой ране, не посещает Чонгука. Он уличает себя спустя неопределённый промежуток неистово вжавшимся в дракона и прикусившим зубами по краям раны, выпячивая изнанку в рот и упоённо всасывая струящуюся кровь. Мычит от удовольствия. Он не мыслил реальную степень нужды, обретя желаемое – не утихомирится. Натурально таранит спокойно сносящего дракона, аки красная жидкость от сего польётся рекой – и Чонгук выпьет. Кровь не сладкая. У неё свойственные ноты и на вкус, и на запах. Чонгуку не нравится, а пьёт безбожно изляпываясь, чавкая, лакая языком. Организм дорвался. – Не подавись, моя кровожадная бусинка, – воркуют. Чонгук услаждается желаемым, полезным для перевоплощения – Тэхён и рад, не морщится от «зверства». Сжигает вспыхнувшим и угасшим огнём кровь на испачканной руке и вчёсывается чернотой в рассыпчатое золото, не задевает когтями, предельно осторожен. В движении вниз по спине меняет трансформацию, копчика касается всецело человеческой рукой. Омега не отвлекается ни на что, весь впитывает… лакомство? Ощущения из горы зыбкие, ныне лакомство не лакомство, но чем бы ни было – по-прежнему влекущее. Чонгук соображает ускоренно, взбудораженно, он словно хлебает с кровью энергию. Отлепляется на миллиметры, сипит заполошное: – Не могу остановиться, – и впивается с удвоенным неистовством, будто отнимут. – Ты бесперечь терпел нужду, позволь себе насладиться вдоволь, – Ким обнимает туже, хоть и без того впритык. Гудение то ли с согласием, то ли с глухонемым исступлением. Не нализаться и не отсосаться – омега превосходит дракона с лихвой. А ведь они ужинали, Чонгук не голодный нормальной пищей, вот по крови голодает изрядно, срыв закономерен. Скачок адреналина нисходит стремительно, как и образовался, скрадывает сил пуще, нежели кратковременно подарил. Чонгук проваливается в дрёму, затем в сон, так и противясь отрываться. Это уникально: уснул не под драконом, а на и сидя. Следующее же утро Чонгук поприветствовал наипрекраснейшим самочувствием и всё равно под драконом, не «сбежал» и не подсунул обманку-подушку, лишь вывернулся из-под и заразглядывал невинно спящего зверя, яко он бусинка Чонгука. Плечо зажило, шрама не было, идеальная кожа без намёка на приключившуюся вспоротость; и Чонгук не был испачкан – дракон либо обтёр, либо воспользовался пламенем. За завтраком одолело насыщение, Чонгук не смёл блюд и потом не мучился желудком. С регулярным распитием крови апатия растворилась бесследно. Всё встало в колею. Ну… до нового витка преподносящей сюрпризы перестройки, в этот раз причина была очевидна. Клыки резались больно. У людей — ни у альф, ни у омег — животных клыков нет, потому рост клыков драконьей омеги во взрослом возрасте стрясся страдальным. И они, клыки, положили запуск видимым внешне изменениям. Организм востребовал крови, Чонгук должен был добывать самостоятельно, без способствования Тэхёна в разрезе кожи, соответственно, полезли клыки. Зубы ныли беспощадно, помимо – чесались. Череп раскалывался. Пару недель Чонгук кряду терроризировал Тэхёна — Тэхён подобно не характеризовал, — набрасываясь с покусываниями в какой попало момент, то бишь чесал зубы Чонгук… о дракона. Шея, плечи, грудь подвергались нападкам обширно и со смаком, иногда Чонгук покушался на пресс и спину, единожды грыз пальцы. Тэхён никогда не препятствовал, стягивая мешающие рубашки, ежели был не гол. Кому, как не бессмертному зверю, было выносить растущие клыки будущего дракона? Поперву Чонгук не прокусывал кожу – возюкал по ней до красноты. Постепенно зацарапал, с ростом – внушительнее и внушительнее. Оно не избавляло от ненавистной боли, притупляло. Ещё Тэхён обрамлял лицо и грел челюсть, жар тоже немного отвлекал и перенимал боль. Тогда же выяснилось – Тэхён вовсе не грел, подоплёка заточена в ином. – Ты направляешь в меня огонь и греешь? – вымямлил из-за удерживающих ладоней. Они на сколоченной ими лавочке посреди равнины. Палило летнее солнце. Минутами до Тэхёну искусали ключицы и грудь. – Магия, бусинка, – любовно развинтил укоренившееся суждение своего омеги. Дождался-таки вопрос, однако не в благоприятную полосу. Тэхён разделял боль, унимал, как мог, а устранить при общей густоте желания не мог никак, неподвластно. – У нас, у огненных драконов, она горячая сродни огню, – рассказывал без привычной бравады, размеренно, вполголоса, бархатно. – Ты направляешь в меня магию? Зачем? – Отслеживаю состояние. Магия проникает глубоко в ткани, я удостоверяюсь, что всё хорошо, что перевоплощение в прекрасного юного дракончика течёт правильно, без осложнений. Я чувствую – твои зубы в порядке, болят потому, что меняются. Нам только потерпеть до прошествия их метаморфоз, бусинка моя. Тэхён проверял состояние на протяжении жизни на двоих, постоянно, неустанно, и при знакомстве на грудах сокровищ «грел». Чонгук не домекал; изумлённо уставился и едва не заплакал от изнуряющей боли и от вечной заботы. Драконы и вечность – синонимичные понятия. Благо боль с ними не в связке, в любой форме конечна, пусть бывает смертью – лучше, чем вечность страдать. Клыки и на верхней, и на нижней челюсти прорезались около месяца, после чего Чонгук запрокусывал и заутолял нужду самостоятельно. Тэхёну стало не пошутить про не выросшие клычки, не расстраивался, гордился и выполнял данное на злате обещание – позволял вдоволь накусаться. Чонгук принялся засматриваться на метку дракона в зеркалах уборной и опочивальни. Метки на людях – редкость, в целом межвидовые отношения, народы сохраняют самобытность, несмешение. Разновидовые пары и браки бывают, не осуждаются и не поощряются обществом. Чонгук к человеческой расе причисляется с натяжкой: сущность драконьей омеги могущественнее, она бы поглотила человеческого альфу и без встречи с доминантным истинным, по достижении тридцатилетнего возраста. Из-за превалирующего господства сущности омеги – Чонгук дракон, невзирая на двадцать лет жизни человеком. Просто дракон спал в нём – и это время надо было кем-то быть. Человеческому поспевает завершение. А метка… нравилась. И нравилось принадлежать. Метка закрепляет принадлежность. Или Чонгук сходил с ума, вобрав странностей Тэхёна. Или странности обитали глубоко-глубоко всегда? Вероятнее, всегда, спали с драконьим, с Тэхёном же зазмеились наружу. Чонгуку нравилось. Ну… до нового витка. Кровь доминантного истинного – кладезь элементов, то самое насыщение, поддержка в перерождении и дополнительный катализатор. Благодаря регулярному потреблению состояние Чонгука было замечательным, пока кровь не побудила изменения протекать активнее – заболел низ живота. Боль в челюсти была цветочками, в животе назревали ягоды, точнее, матка и сопутствующее. Чонгук не вдавался в анатомические подробности, было жутко. Случились дни, когда не мог ни стоять, ни сидеть, ни лежать – во всех положениях было одинаково больно. Он не вылезал из гнезда, спал и плакал, охраняемый и утешаемый верным стражником. Проверки магией не спасали жаром, разве что разъясняли – всё хорошо, боль естественна. Чонгука успокаивало шатко, хотя терпел стойко и рыдал в подушки не навзрыд, а тихо и устало. Фобия торжествовала. Было постыло перенести на психологическом уровне, поскольку злопамятно откидывался в день со снарядом. Периодическая боль в животе вызывала фантомные боли в ноге. Дурнело, будто и боль обзавелась бесконцом. Организм менялся – глупо полагать, что совсем без дискомфорта или недомоганий. Чонгук полагал. – Ты говорил, перестройка пройдёт максимально безболезненно. Жаловался, лёжа на боку, обнятый к груди и вслушивающийся в фальшивое тук-тук под. А настоящему сердцу плохо – конечно, плохо и Тэхёну. Помочь опять был не всемогущ, исключительно стеречь и окутывать запахом. Разрывало от беспомощности, пока сердце разрывало от боли. Наблюдать и не обладать властью исцелить – образовавшийся страх для бессмертного чудища заместо страха боли. Чонгуку надо было кого-то винить, и коль так его мальчику легчало справиться, то Тэхён соблюдал роли злодея и виновника. Тэхён и есть, в том противоречие – кроме отношения к своему сердцу. – Я желаю для тебя воздушной и беззаботной перестройки, – шелковисто произносил. – Но твоему телу в чём-то тяжело, оно преодолевает и очень старается. – … – укусил под соском втянутыми клыками, выпустив порцию досады. Кровь не пил, боль бессердечно истребляла какую угодно нужду. Тэхён продолжил через огромную паузу: – Как с беременностью, и она в чём-то выматывает, – нарочито не развивал в щепетильные детали, его мальчика пугают подробности, скудно подвержен толстокожей драконьей натуре. – У кого-то минует припеваючи, у кого-то похуже, – про абсолютный мрак мудро молчал. Омега навострился вообще не туда – альфа предпочитает сравнения с беременностью, и спросил, надеясь заглушить неприятные спазмы беседой: – Тэхён, ты хочешь детей? – Мои желания безавторитетны. Главное – хочешь ли ты. Не хочешь, пусть готов уступить, ведь ты не против детей. – Ты хочешь? – железно повторил. Желал ответ, и дракон исполнил. – Хочу. Бусинка, я на свете несоизмеримо дольше. Наши желания где-то пока не совпадают – это нормально. Всему коренится время в вечности, не уступай мне, – уговаривал или наказывал. Из разговора Чонгук вынес троицу: боль и два суждения, что перестройка не обязательно гладка и что не желает рожать детей несколько лет вперёд, ибо с перестройкой намучился уже. Когда боль утихла в перманентности, то занастигала непредсказуемыми вспышками, Чонгук с Тэхёном потихоньку завыбирались из гнезда, с нарастанием болевых позывов непременно возвращаясь – Тэхён относил. В один из более-менее сносных часов отлучившийся за апельсинами Тэхён — гномы бы не достали до урожайных верхов деревьев на кухне — не обнаружил укатившегося Чонгука. На привычной поляне от горы не оказалось, по маячащей связи Ким нашёл «сбежавшую» пропажу в старом домике. Не входил – Чонгук не желал. За притворённой дверью и занавешенным окном было не высмотреть, магией тоже – Чонгук не желал, чтобы дракон беспокоил. Чонгук спрятался не под драконом, а от дракона и не на драконе. Тэхён словил приступ немощной инициативности, жалостливо вымолвив: «Бусинка…» – и закараулив хаотичным и резким хождением туда-сюда, потом сел. Весь Тэхён был обострён – затаившийся хищник в засаде. На лавочке, вернее. На лавочке в засаде. Он нацелился сидеть столько, сколько уготовано. Сжимал сорванный апельсин в несокрушимом убеждении полакомить омегу фруктом – завтра, через неделю, месяц,.. через сколько бы Чонгук ни пожелал взаимодействие, а он был могущим не пожелать, даже покинув стены домика. Чонгук не злился и не обижался. Вымотался от боли и с учётом спада той. Всё равно желал, дабы совершенно прекратилась – Тэхён не выполнял, Чонгук и скрылся, движимый просыпающимися и отряхивающимися от спячки лучше и лучше инстинктами. Приспичило наскрести дух в укрытии от дракона и совладать с горькими аспектами меняющегося организма. Тэхён тождественно не злился, ему не триста лет обижаться без здравомыслия. Уважает желания сердца, в том числе если не разделяет. Гипнотизировал дом фиолетовым огнём весь день и всю ночь напролёт, всё наступившее утро. Не моргал и не шевелился застывшим изваянием – не свойственно огню, зато дракону, укрощающему огонь. Чонгук не снёс разлуку к обеду и вскрикнул, подхваченный ожившим изваянием. Нежелания не было. Чонгук заизвинялся, прервали — ох уж неманерная драконья натура — поцелуями с трепетом в губы, аки ждали не меньше суток, а десяток годов. Чонгуку не за что извиняться, вот его и уволокли в трапезную кушать, вручив апельсин не на голодный желудок. Следом огорошили известием – они покинут остров. Пришёл черёд Чонгуку застывать изваянием на лавочке, куда усадили, надавив на плечи. Комкал в руках припасённый балахон. За поведанным грядущим зрел с тревогой, в животе гадски скручивалось и от волнения, и от боли, Чонгук пропускал мимо, сконцентрированный на отошедшем Тэхёне в центре выложенной каменной плиткой площадки. Та далековато от лавки – так и зверь вымахает в великана. Чон не видел полную ипостась дракона. Предстояло. Тэхён устроил бы представление, будь радостный повод, непреложнее позаботиться об омеге, потому без шика и отрепетированных аплодисментов от гномов лишь элегантно поклонился перед – перед сменой облика и перед Чонгуком. Графитовые блуза и штаны сгорели за секунду, голое тело силуэтом проглядывалось за огнём, который расширялся в стороны, суля лопнуть и грянуть взрывом. Из стихийного очага рождалось чудовище. Не в первый раз, и коль оно вечность появляется из стихии – значит мир не против, значит мир нуждается в этом драконе или же кто-то в мире, хоть маленький человек, в оцепенении не издававший вдохов и выдохов перед обуревавшим пожаром, не сжигавшим ни травинки. Чонгука подавно бы не сжёг, рвани он туда с головой. Дракон дорожит Чонгуком, не позволяет упасть волоску и перебирает златовласое богатство – значит и огонь не тронет ни волоска. Будущему дракону, жившему двадцать лет человеком, и стандартной техники смены облика без шика – в избытке. От ужаса? Ужаса в восторге. Чонгук упорно сглатывал страх, сковавшись пониманием – это Тэхён, до ужаса любящий и обхаживающий — и вылизывающий — истинный. Чонгук вцепился в лавку для смелости. Из очага росло могучее четверолапое тело с пастью и хвостом, вскоре переросло пламя и предстало из кокона разведённых полотнами крыльев. Огонь отшвырнулся ударной волной, заклубился и растворился. Пасть дракон не разинул, клыками с Чонгуком не мерился. Высился, конкурируя с загороженным солнцем и освещая бесценную драгоценность плясавшей рябью фиолетового в чёрной чешуе. Чонгук увяз в запахе: металл и гарь, бренчащие ноты необузданного и могущественного, порывистого и статного. Этот запах не описать, он природный, он глубинный – до огненного ядра, и возвышенный – до огненного солнца. В ипостаси человека запах гораздо обузданнее, менее яркий, тут же заволокло улицу. Дракон взирал осознанно. Чонгук не шевелился, задрав подбородок. Перед эдаким великаном и боль притупилась, или Чонгук настолько впечатлился. Знакомство с животным обликом ознаменовалось коротко – дракон подал лапу, раскрыв пальцы и приглашая взойти. Чонгук еле встал на одеревенелые ноги и ступил не в пасть, а в лапу к хищнику. Прыгать в «жерло» выдалось страшнее, хищник-то не неизвестный, из собранного Чонгуком гнезда, то бишь не чужой… Его дракон! Свой! Собственный! Чонгук задушил в горле визг счастья. Всё это не приснилось бы. Чонгук был наяву и не в лапе, на земле у лапы; коснулся с осторожностью – крошечной ладошкой не поранил бы и не поранился об заточенные выступы чешуи, та прилегала плотно. Драконы способны оттопыривать пластины, откуда из щелей вырывается пламя, и смыкать каждую до облегающей брони без единой бреши, Тэхён рассказывал и Тэхён специально весь сгладился не поранить. Чонгук подтянулся на носках. Не помешала бы лестница под голыми стопами. Никак не забраться. Он не отлучился за стулом в старый дом, его подковырнули когтем свободной лапы, занесли над раскрытой и наклонили – Чонгук съехал в серёдку, точно по горке. Когда-то съехал по горке злата, свалившись из «жерла», теперь вот прямиком дракону в лапу непосредственно с дракона. Чешуя не холодная, разогретая таящимся в жилах. Было тепло. Чонгука вознесли в воздух, к области сердца в груди, и медленно закрыли пальцами, заключив в кулак. Отливы фиолетового подсвечивали образовавшееся пристанище полёта. Смена вертикального положения на горизонтальное произошла аккуратно, Чонгук переползал по мере. Взмах рассёкших пространство крыльев разнёсся шумно, услышался в новом «домике». Дальше было плавно, Чонгук чувствовал, что они перемещаются. Дракон летел, прижимая к груди своё сердце. Обеими лапами – надёжно заслонял и от безопасности в облачной перине неба. Магия скрывала парящее чудище от зевак и работяг снизу. Тэхён гасил в горле довольное бухтение, из ноздрей сыпавшее дымом, ибо его драгоценность летела с ним в святейшее место. Место находилось неподалёку, полёт, иронично, пролетел быстро, взмахами не волшебной палочки, а чернющих крыльев в голубизне. Дракон летел, не останавливаясь и не приземляясь, на родной и ласкающий сердце зов. Дракон летел в гору. Превышающая размеры зверя махина заранее распахнула объятия каменных утёсов, приветливо впустила. Дракон исчез за секунду, каменные утёсы запахнулись – не разглядеть обывательскому глазу, лишь драконьему. Золото и побрякушки завопили при виде хозяина. Коего опустили от груди и снова прокатили на когте для мягкой посадки. Бусинка на злате. Очутилась вновь. Оглянулась направо – куча из подношений, налево – зажёгшиеся факелы в стенах, назад… – Бусинка. … Тэхён, ставший обратно человеком. Чонгук поспешил выпрямиться со звонких монет, сунул расписную накидку и кинулся в руки от переизбытка впечатлений. Тэхён ещё не завернулся в полы, завернувшись вместе с омегой, успевшим соскучиться по человеческому облику и расчувствоваться от впечатлений. Нежный и милый мальчик. Тэхён опутал бережно-бережно. Посещение горы – не блажь и не развлечение. Покинули остров с отличной подноготной: горы поддерживают драконов во многих аспектах, они – святилища, и Чонгуку должно сделаться тут лучше, гора обогатит силой и приведёт в порядок истерзанную болью душу. Тэхён не принёс сюда, когда было совсем худо – превратилось бы в пытку; Чонгук кутался в гнезде, искал мягкость и ограждённость, спокойствие, по итогу храбро справился с пиком боли, а вот на мелочные остатки силы исчерпались, здесь Чонгук их и возымеет. Более того, было важно продемонстрировать сокровенную связь с горой и вложить осознание – он не лишний, он часть, гора и золото принимают, Чонгук волен властвовать. Он не противился драконьей сущности, он не осознавал – требовалось исправить. – Ну же, – заманивал дракон-искуситель засахаренным шёпотом, – посмотри внимательнее, бусинка моя. Это всё твоё. Чонгук ошарашенно отстранился. – Почему моё? – Твоё. – Тэхён, не вздумай дарить мне всё это, – заотнекивался, наученный опытом. – … – расплылся в зубоскалившей улыбке. – Поздно, бусинка моя, – зарокотал, потиравшись носом о нос, – я уже подарил тебе всё это, в нашу встречу. У Чонгука скрутило живот. – Я не принимал. – … – Тэхён насупился. Строптивая самочка! – Не обижайся, – без раскаяния умасливал. – Мне не нужно. – Нужно. Поймёшь, перевоплотившись в дракончика. Спорить с бессмертным упрямцем бесперспективно – тоже выучено из опыта, Чонгук в тамошнем состоянии и не уповал переубеждать, согласился. Тэхён закидывал дарами, исходя из драконьих натуры и законов-заскоков, Чонгуку пристало уважать, пусть и не различал тяги к подаренной горе сокровищ. У Тэхёна драконья природа в… сердце, с ним не то, что бесперспективно, с ним глупо спорить. Раздавшийся тонкий вскрик побудил вздрогнуть и повернуться затылком к щедрому дракону. Показалось. В горе не бывают вскрики, если, безусловно, в неё не сиганули за ценностью и не напоролись на беспощадного защитника. Тот скосил взор под пяточку омеги, на торчащую из-под монету, издавшую вскрик-протест от тяжести. Бусинка очень невесомая! Неземная! Надежда откормить. Чонгук отошёл – Тэхён поднял и отшвырнул монету куда-то в «угол», нечего было возмущаться, наступили на неё, хах, других же не возмутило. Чонгук меж тем поражался проклятому кладу и убранству горы. Тяжёлые тонны денег, украшений, редких ресурсных ископаемых,.. вперемешку, нагромождённо за столетия. Тэхён рассказывал, гномы сгребают подношения с яруса на ярус, когда чрезмерно накапливаются на верхнем. Чонгуку золото-гномью вакханалию нафантазировать сложно, сложнее – куда богатство девать, Чонгук и за вечность не потратит, у него нет каких-то глобальных желаний, туалета не из бочки предостаточно – и то не желал, был уже. Выдолбленные колонны, стремившиеся в неисчислимую высоту, и ютившие темноту туннели колыхали неизбалованное в Чонгуке. Сопоставлял себя с песчинкой. Сложись судьба неблагосклонно, труп Чонгука гнил бы на этой груде злата. Кто-то непременно скажет, – о такой смерти нельзя и мечтать. Правда, ни разбросанных костей от чужих трупов, ни непосредственно трупов Чонгук не наблюдал. Заслуга сжёгшего огня? Дракон на образовавшееся смятение преодолел шаги, прильнул сзади и забрался под кофту к животу. – Ты тут убивал? Тех, кто приходил… за мной. – За тебя я убью любого. Не опроверг и не удостоверил теорию убийств в недрах горы. Кстати взбрели заверения, мол, поквитаюсь с теми, кто покалечил и кто отправил на приказ. Чонгук не узнавал о выполнении угрозы – не был готов к безукоризненному подтверждению. Тэхён и не посвящал, когда-нибудь позже, у них ворох времени, а воспоминания попылятся в чертогах разума, как хлам в замке. Натрогав живот, Тэхён провёл к колонне. Легли: Чонгук пристроился на груди и меж разведённых коленей альфы, облокотившегося на расползающееся от колонны золото и перенявшего долю стирать спину об. Сон настиг по щелчку, Чонгук не спросил, зачем они здесь развалились, сморённо обозрел простор перед ними и отрубился. Во сне организм набирал больше всего сил. Тэхён не спал, сторожил и создавал удобство, порхающе чмокал, умилялся сопению, разглядывал умиротворённый и лишённый боли лик, перебирал волосы, краше золотых финтифлюшек. Тэхён чах. Шепотки прогнали сон спустя несколько часов и заткнулись, стоило заморгать. Чонгук вникал в реальность с отголосками из сна. Подставил лоб под губы, собственными коснулся подбородка – наградили друг друга поцелуями. Воспрявшая душа вилась, ведь гора величием отпугнула боль, и монеты не впивались в задницу противными краями. Чонгук заслуженно блаженствовал. Пока шепотки не возобновились. Чонгук-то бодрствовал – и прошлые были не во сне? Опутывавший стражник сразу приметил: – Что забеспокоило мою бусинку? – Тэхён, слышишь? Или я дурею? – выдавил охрипши. – Золото шушукается, – поймал взгляд исподлобья. – Оно обожает сплетничать, полно о чём – хозяева, эпохи, грязные руки, государства, неаккуратное обращение, коррозия от примеси металлов… Золотишко болтливо. – И давно оно умеет разговаривать? – Испокон веков. Вообще, с обработки в какое-либо изделие, – картинно задумался. – Иногда и слитки дребезжат в разговорах. Примечательно то, слышат ли его. Мы, драконы, слышим, – пощекотал поглаживанием скулу. – В нашу встречу ты не слышал золото, бусинка. Драконья сущность в тебе развивается. Вскоре услышишь гору: треск породы, живность на склонах, гул туннелей… По Чонгуку всполошились мурашки. Он оглядел раскинувшееся перед ними пристальным и преисполнившимся взглядом. Всяка боль приобретает значимость и окупается, когда нагляден результат. – Почему этот шум то появляется, то исчезает? – подобрался, отпихнувшись стопами от монет. – Как только фокус хоть чуть-чуть смещается, то либо исчезает, либо притупляется, иначе мы бы сошли с ума, будь гул золота не утихающим для нашего восприятия. Жаль, с болью так не работает. – Я ни буквы не разбираю. Толку слышать? – обескураженно. Разговор золота был связным белым шумом, отделить хотя бы обрывки фраз не удавалось. – Разговор – общая масса, подобная самому золоту, потому расчленить невозможно, это особенность золочёной речи. Возможно толковать лишь взятую из общей массы золотинку. Чонгук поднёс к лицу подвернувшуюся под пальцы монету. Общий шёпот исчез на разъяснении Тэхёна, ни словечка от монеты он также не слышал. – А когда оно молчит? – положил в «океан». – В массе никогда. Оно в принципе не привыкло, что его понимают, молчать ни к чему. Мы, драконы, золото не смущаем. – Значит золото живое? – Относительно. Оно живо в разговорах, в ряде эмоций, не во всех, допустим, боль и скуку золото не испытывает. В превалирующем оно мертво. Размножается странно: отколоть кусок или переплавить – пожалуйста, новая золотая единица, эпизодично прошлая память иногда остаётся. – А какие эмоции золото испытывает? – Утрату гиперболизированно- – Гиплезир- – Крайне близко к сердцу, – обнял своё крепче, елозя подбородком по макушке, – хотя сердцами золото пусто. Не всё чешет лясы, есть запечатанное, оно утратило способность разговаривать, переплавка и прочее не влияют. Почему некоторое золото запечатывается – загадка. Считается, от утраты понравившихся владельцев. Монеты подвержены этому редко, украшения – повсеместно. – Золото, получается, бессмертнее, сговорчивее и плодоноснее драконов? – вдруг шаловливо запотешался. – … – серость закралась в повествовательный образ. – Нет, ты что сочинил, бусинка моя. – Ну почему же? Оно вполне бессмертно и всезнающе, и размножается лучше вас. – Нас, ты тоже на пути маленького дракончика. И нет, обсуждать возмутительно, с нами, драконами, никакое золотишко не сравнится. Размножается лучше, – фыркнул уничижительно. Будь хвост, замёл бы периметр. – Зато мы размножаемся по любви, это в натуре. Ещё в натуре театральность и горделивость. Чонгука не раздражает, а забавляет, поддразнить так и застревает на языке. Или действительно пошатнул драконью стать? Драконы притворяются оскорблёнными, задеть их очень нереализуемо, быстрее будешь спален за нелепые попытки. К Чонгуку драконий огонь ластится, вот Чонгук и проказничал. – … – широко заулыбался. Тэхён, уличив насмехательскую специальность, извернул положение, Чонгук и не пикнул – очутился спиной на залежах, принимая промеж коленей. – Я тебя съем, – предзнаменованием со зловещим шармом. Бусинка засмеялась от укусов в шею, завозилась и заизвивалась. Присмирела от зубов на метке, бёдрами стиснула втёршийся вплотную таз. Невольно закрались дежавю с первой встречи, где-то там, на ярусе пониже, они познакомились телами, где-то там, на болтливом золоте, высохли выделения… Чон смущённо зажмурился. Предаться близости не хотел, просто настроение преобразилось в озорное, и альфа считывал: придавил весом и зарокотал в ложбинку плоской груди, перед этим цапнув сосок через кофту. В первую встречу Тэхён был безудержнее и запальчивее. Связь возникла, устанавливалась, он не считывал Чонгука безошибочно – урывками и смазанно, он усваивал и осваивался, отсюда перебарщивал, ещё и в слепящем ликовании от нахождения маленькой, главной части. Вернувшись в гору, Тэхён всецело проникся своим сердцем, всецело зависим и жертвенен, очарован и счастлив, благодарен. И подвержен возвышенно оскорблённому разглагольствованию: – Коль золото лучше драконов, моей строптивой бусинке мягче на нём, нежели на мне? – якобы невзначай. Чонгук необеспокоенно уверил: – На моём драконе и под моим драконом мне желаннее всего, не дуйся, – поскрёб по смольному затылку. – … – сыто осклабился. Пурпурный взвился из недр. – И золото не уветливей перины, да? – … – кивнул, не уразумев. – А тебя обхаживает. Не заметил? Полагаю, всё твоё внимание принадлежит мне, – воровски куснув ключицу, зарылся вспять в ложбинку. – Ощути, оно подстраивается под нас. Чонгук прислушался не к таинственному разговору, а к осязанию: было твёрдо, однако приемлемо, терпимее, чем должно – золото плавилось и проминалось, плющило края, не впивалось под головой. Не подстраивайся золото под них, Чонгук бы и минуты на нём не стерпел. Провёл рукой – твёрдое, с краями; под телом удивительно поддавалось, мягчило твёрдость. – А в нашу встречу оно делало это? – Делало, золото уже тогда приняло тебя за дракончика. Опять взбунтовались мурашки. Чонгук пошебуршал монетами, своеобразно выразив признательность. Некоторые наделись на пальцы квадратными выемками. Не стряхнув, Чонгук занёс ладонь над макушкой чахнувшего зверя. Раздались писклявые обрывки: «изумруды и палладий зазнались», «я упала на дно», «пятьсот лет назад, неизвестно», «в сундуке»,.. Диалог не различался от корки до корки, да и вряд ли эти монеты переговаривались именно друг с другом. Чонгука захлестнул факт – он понимал речь. Когда Тэхён оторвался от пригретой ложбинки и окунул руку по локоть в золото а-ля в воду, Чонгук лишился своего дара речи. Реальность искажалась в том месте. Позвякивало, аки Тэхён лениво перебирал. Перебирал, перебирал,.. И таки выудил на поверхность крошечную, с фалангу мизинца, отлитую фигурку птицы. Ни воронки, ни развороченной дыры от вмешательства в золоте, как покоилось – так и покоилось ровным слоем. Распарывай грудь, вырывай сердца и действительно прячь их драконы в желтизне металла – найти бы даже здесь, а не по миру, смогли исключительно сами драконы, укрощающие златые горы. – Она нулевого века. Чонгук ахнул. Нулевой век – забытое-далёко, Чонгук в сию древность не сосчитает. Потом Тэхён выпрямился и оповестил: «Скоро пополнение. Трое взбираются, мать и дети, они преподнесут тебе жертву». Чонгук нахмурился и за поданные руки сел с Тэхёном. Заполучив гору в подарок, не чаял её получать, во-вторых – не чаял, что всё, отныне канувшее в гору, для него, не для Тэхёна. Протест задавили мурашки. Вспыхнуло доселе неведомое ожидание подношения, он встрепенулся и уставился в сторону «жерла», за колонной то едва проглядывало. Было несвойственно изнутри. Искушающе. Жадно. Многие отдают последнее для задабривания, совесть молчала. Чонгуку претило отказываться. Желал взять. Он не был чудовищем, он им становился. Первозданное не менее жадно следило рядом – не за «жерлом»; было не наглядеться на жаждущую омегу. Налобный ободок из вязи не дорогих камней пробороздил и застрял на середине горки. Тэхён поманил – и тот сиганул к нему, оттолкнувшись и перепрыгнув метры. Чонгук взял с трепетом и удовлетворением – это в драконьей натуре. Носить ободок не будет, но тот нужен – льстить натуре пополнением залежей. Чонгук не отдаст ободок никому. В душе собственнически пело, будто наевшиеся сирены в морях, и накрапывало, будто дождь во гладь озера, увеличивая объём. И кое-что зудело. Корректировка. Благо Чонгук знал причину: – Тэхён, я желаю делить гору с тобой, а не единолично. Давай она будет нашей, – указал командирской интонацией. Тэхён растёкся к ногам своей самки – поклонился по её сведённым бёдрам. – Как пожелаешь. Чонгук не предложил, с ходу решил разделить гору вдвоём. Тэхён плавал в выливающейся щедрости, ведь обычно самки предлагают разделить минимум через век. Затёрся по бёдрам лицом, мешающая ткань взболтнула драконью нетерпимость – содрать бы и заласкаться об голую кожу. Тэхён превозносит искреннюю раскрытость его мальчика. Обнажённый Чонгук на их золоте. Зарычал и умеренно сгрёб лапами округлость. Не смел позариться на близость, от его мальчика наконец отстала боль, предаваться плотским утехам – не то нужное для Чонгука, к тому же был занят в прощании себя человеком и в познании себя драконом. Примерил ободок – мал. Не балдей дракон на бёдрах и увидь, непременно бы отметил, что превосходнее корона из золотых волос. Затем омега водрузил ободок на вздыбившиеся из-за обтираний чёрные петухи; ему потворствовали, ибо чем бы сердце ни развлекалось. Ким, по должности соправителя, короной обделён, пускай узурпировал власть и правил под прикрытием марионеточного короля. Уверенность: какие-нибудь короны завалялись в хламе во дворце, и Чонгук до них доберётся, посмотрит на альфу в короне, отбившись после, чтобы не дарил. Отложил ободок с произросшей мыслью: где-то ценности, которые бросали в «жерло» папа и он, Чонгук, на протяжении лет. Не попросил выудить – либо оставит прошлое храниться в горе, либо когда-нибудь столь же виртуозно, как Тэхён, выудит сам. Через короткое дракон снова охранял задремавшую на нём бусинку, почти свернувшуюся в кругляшок. Бусина же по определению круглая? Рассуждения о круглости затуманили ум, там и Чонгук зашевелился, отклячив ноги и изменив круглости, впрочем, непререкаемой круглостью блистали очи. Узрел распахнувшиеся полы накидки и под наваждением зачерпнул горсть монет, посыпал на нагую драконью грудь. Поцеловал в неё же, орошённую златом: – Народы на севере верят, что солнце поливает золотом землю. В традиционные дни они все-все закрывают глаза, дабы солнце благословило золотым дождём, подглядывание за солнцем – грех, – сыпал ещё: какие-то монеты застревали на ключицах, какие-то соскальзывали с плеч в изнанку ворота или умудрялись сигануть в общий «чан», какие-то с прорехами покрывали грудную клетку. – Мне папа рассказывал. Дракон грезил осыпать богатствами – лежали и осыпали дракона. Беспредел. Тэхён стиснул. Защебетал, мол, золото добывается в шахтах, солнце ни при чём. Чонгук не вникал. Был увлечён: рыхлил носом монеты на груди, в ноздрях заел металлический шлейф. Или то ноты персонального запаха? Чонгук не вникал. Заворожился фальшивым стуком под золотом и рёбрами. Вскарабкался повыше, точно утопающий в золоте на единственном в безбрежности спасательном плоту-драконе. Уткнулся в шею. Тэхён уловил биение настоящего сердца: – Ум-м, покусаешься, – одобрительно проурчал. И удивлённо булькнул от дёрнувшей за волосы хватки. Ух какая самочка! Вылизал бы с круглых пяток до круглых очей, да не смел, обязательно попозже, а пока облизнулся на будущее и покорно выпятил шею. Чонгук раз куснул без заточенности, два куснул… Утробно прогудел и высвободил клыки, впиваясь. Отпустил быстро – не пил. Тэхён на долю момента пересёкся с чужим взглядом-предвестником – осоловелым и с вертикальным зрачком. В шею со всей свирепостью вгрызлись клыками. Не абы куда. Тэхёна парализовало, по жилам заструилась закреплённая принадлежность. Чонгук обозначил своё. Его альфа! Его! Собственный! Давил челюстью на пределе, капканом. При распитии крови этот особенный участок клыками не задевался, огибался на подсознательном уровне. Теперь было не отодрать, Тэхён и не порывался, обнимал ювелирно вразрез каждой напряжённой мышце, поощрял и чах под омегой. Бусинка присвоила дракона. Об этом не слагают легенды. Метки ставятся филигранно, еле прикусывая, ибо и без того страдательно. Тэхён не жаловался, Тэхён фигурально барахтался в океане золота от въедливо-дёгтевого драконьего счастья. Было не столько остро, сколько неожиданно и ошеломляюще – уловил биение сердца правильно, но то преобразилось за секунду. Чонгук захотел не кусаться и не крови. Омеги метят не разумом, а на инстинктах, потому принудить омегу поставить метку нельзя. Альфа без метки – огромное доказательство несчастья омеги с альфой. Тэхён не бредил меткой, Чонгук даже не перевоплотился в дракона полностью. Чонгук вовсе не ведал, что можно заклеймить дракона-самца; в глубине, подобно пробудившемуся вулкану, разлился жидкий огонь, поглотил нутренности и запёк в дёснах, естество взбуйствовало к Тэхёну, и исследование носом кожи привело к шее, удлинились клыки… Чонгук не отпускал вплоть до онемения челюсти, жадно отпрянул и жадно облизнулся на кровавое зрелище, удовлетворённо «угу»-кнул. Инстинкты угомонились, чего не сказать о вскипевшем счастье в драконе. Вертикальные зрачки не сужались в точки у обоих. Дракон и бусинка запосещали гору изо дня в день, голосистый обитатель приветственно верещал на появление хозяев и возвращался к насущным обсуждениям тяжкой золотой участи. Боль окончательно отступила, гора помогла справиться, гора… приобрела ценность – не в звонких монетах, впрочем, они тоже приобрели. Ценность не в вещах? Оказалось, и в них, ведь дополняющие составляющие жизни. Без вещей никак. В горе на золоте Чонгук почувствовал и признал себя драконом. Больше он не садился от горы, только к горе. *** В это утро Чонгук не «сбегает», и сокровенное время перед завтраком проводится вместе за прозрачной занавесью балдахина. Доверять друг другу тела вне соития – то, к чему из предприимчивой драконьей натуры Ким сподвиг практически с начала отношений. Недоверчивых ужимок меж ними не существует, вот одеяло и свалено к ногам. Тэхён на боку подпирает голову, умиротворённо любуется, не занятой рукой расчерчивает узорами живот Чонгука: мажет линией ко впадинке пупка, кружит-кружит и спускается на лобок с порослью светло-русых волосков — у самого отросли чёрные. Сожжёт в купальне, — с лобка на бедро, обогнув не эрегированный член на паховой складке. С бедра Тэхён расчерчивает в обратном наикрасивейшем маршруте… Его мальчик всё-таки набирает вес и розовеет здоровым румянцем. Недоедающая худоба уплотняется под натиском драконьих щедрости и заботы в виде обилия еды на столе. Омега хорошо питается – Тэхён аналогично сыт именно из-за сытости его мальчика. Пальцем «царапает» чуть выделяющиеся под рёбрами мышцы пресса, а Чонгук хихикает, не прерывая собственный интерес и выдыхая: – Странно. Тэхён и пальцем самозабвенно водит, и отлично созерцает действия Чонгука, да чего уж – всего Чонгука. – Не странно, бусинка моя. Тебе непривычно. Чонгук молчит и мнёт свои немного выпятившиеся груди. Изменения произошли спонтанно, заметил недавно, искупавшись с Тэхёном в источнике и выйдя в уборную к зеркалам у раковин; брошенный на отражение взор вдруг обличил – грудь торчит вперёд явнее прежнего. Тэхён говорил, она будет меняться, поэтому не грянуло потрясением. С тех пор странно, вернее, непривычно. – Нормально, что она стала побольше? – Нормально, – уверяют степенно. – Развиваются молочные железы. Сейчас чуточное воспаление вследствие изменений. Воспаление сойдёт – станет поменьше. – Звучит страшно. – Ничего страшного. Не зацикливайся, организм созидает без твоего участия, не мешай. – Разве я способен помешать? – изумлённо. – Организму – нет, себе страхом – да. Грудь не болит, как клыки и живот; упруго выпирает и ноет при касаниях. Почти весь аспект физической перестройки в омегу протекает внутри, грудь и клыки – единственные отображающиеся внешне изменения, в том же животе не узреть никак. А клыки не прорезаны перманентно, прячутся без необходимости. Грудь не прячется. Конечно, странно-непривычно. Чонгук рос альфой, ни у парней-омег, ни у девушек грудь отродясь не видел, в теории имел представление, что у парней-омег не шибко разнится с грудью альф. Удостоен этого небольшого отличия, а ведь не исключительно внешне, причина, по которой грудь меняется – кормление ребёнка… Задевает взбухшие соски и сжимает – неприятно. Напарывается на глаза-бездны. Смущается, не закрываясь. С глаз сползает на грудь Тэхёна: широкая, развитые грудные мышцы выпирают, округлость более плоская, приплюснутая. У Чонгука отныне не совсем так же. Не пугает и не отторгает. Просто… Чонгук рос альфой. Странно-непривычно вдобавок потому, что заводит собственная омежья грудь. Он не привык её видеть. Трогать подавно! И ему нравится. И особенно нравится, когда в близость трогает Тэхён. Минули вопрос боли в перерождении драконом и вопрос неосознания статуса дракона, явствовал вопрос принятия изменяющегося тела. Принятие успешно. Просто… непривычно. Грудь на обозрении, тот же текущий анус снизу, а грудь сверху. Чонгук рос альфой, не зарекался связывать жизнь с другим альфой, будучи омегой. Чонгук не умеет быть омегой, и в ту беседу Ким перенаправил: «Омегой не учат быть. Ты такой, какой есть. Ты моя неотразимая бусинка – неопровержимо. Вторичный пол не про характер или поведение, на то и вторичный». Тэхён не даёт просочиться сомнениям о непривлекательности или какой-либо неправильности; боготворит, восторгается, обласкивает вдоль и поперёк, грудь в частности. Неустанно и беззаветно – оно в натуре, каким бы Чонгук ни был. Под истинно-драконьим восхищением во взгляде, в прикосновениях, в словах Чонгук не может усомниться, комплексовать или же не принимать изменения, наоборот, застенчиво верит, что красив. Если и не для всех, то для Тэхёна и самого себя, а для всех не нужно. Чонгуку нужен Тэхён. Нужны гномы, гнездо, гора, золото. Пока всё. Примечательно, с изменениями Тэхён не возжелал сильнее, тем более – меньше. Тэхён желает абсолютно так же. Ему неважно, какое тело у Чонгука. Неважно: альфа или омега, тощий или упитанный, беременный или не собирающийся рожать, с мышцами или без… Тэхён любит и желает одинаково, необусловленно, со знакомства и впредь. Прекращает узорничать, покрывает ладонью живот едва не целиком. Умиротворённый лик не ломается брешью, сосредоточенность прячется в проникающем в ткани жаре – проверяет. Магия обволакивает органы, позволяя узреть процессы перестройки. Будь не то, магия бы подправила, благо организм справляется без нареканий. Проверка завершается, жар уходит восвояси – в ладонь. Тэхён молчит, значит всё хорошо, иначе бы всполошился и объял опекой, приказывая не шевелиться и исправляя «изъяны». Тэхён – умело скрывающийся параноик, Чонгук уверен. Вслух не озвучивает, иначе фигурально скинет занавес драматичного спектакля одного дракона. Чонгук размышляет любя, разные драконьи опусы веселят, а беспредельная забота щемит сердце. Чонгук ценит любое внимание Тэхёна, не принимает должным и обменивает на своё. Назревает черёд проверить грудь – перестаёт сминать. Чужая рука перекочёвывает с живота, обхватывает выпуклость, сосок выделяется твёрдостью из мягкости и чувствуется упирающейся кнопкой, неприятным не отзывается – настолько Тэхён бережно не сжимает, только накрывает, аки хрупкую драгоценность. Он гораздо аккуратнее Чонгука. Жар наполняет левую грудь. Чон переводит глаза на..? Тупое название. Не психует былым, беспечно заводит их угадайку: – Название? Тэхён склабится. Наводящее: – Бал..? – ... длахлин? – Нет, бусинка. Оба задорно хмыкают. Рука перекочёвывает правее, накрывает. Опять волна жара. Чонгук зевает остаточно ото сна; грудь вздымается, будто просится в ладонь понещаднее. Проверке не мешает и ни в коем не скрадывает осторожность. – А я буду тебя магией проверять? – тянет руку. – … – Тэхён тут же вкладывает щёку и чмокает в пальцы, отрицательно вертит подбородком. – И не надобно, с тобой я бессмертен, бусинка. Ты – бессмертен со мной. Мы отвечаем за здравие друг друга по-разному. – … – Чонгук кивает, заправляет чёрный завиток от чёрных сосредоточенных глаз. Тэхён, поддерживая беседу, сфокусирован и на оканчивающейся проверке. – А считывать тебя, как ты меня? – Нет, бусинка, – отняв жар, Тэхён припадает лицом к ложбинке и сминает грудь толику настойчивее – для наслаждения. Поза не по удобству; отстраняется и припадает заново, растёкшись по Чонгуку жидким огнём. – Почему? Нечестно, – гладит по скуле и по спрятавшемуся в углях волос уху. – Честно, – уркает отнюдь не по-драконьи. – Почему? – Ты моё сердце, ты моя жизнь, ты желаешь, ты властвуешь надо мной, – перечисляет, с упоением потираясь. – Честно, что я тоже крохотно властвую над тобой, и логично, что я считываю тебя – моё сердце, – разевает рот и изображает укус: касается зубами, не прикусывая; мажет языком по опаляемому дыханием соску. – А если я укушу? – заискивающе. Альфа ужаленно отрывается и мажет языком уже по ложбинке. Завылизывать бы вусладь… – Померимся клыками, бусинка? Колени разводятся в приглашении. Альфа, помимо серёдки меж грудей, занимает серёдку меж бёдер. Меряются клыками в поцелуе и вовсе без клыков. Обоюдно вылизываются. По итогу на завтрак опаздывают, на острове пусто, чтобы хоть кто-нибудь пожурил. Влюблённые распоряжаются буднями по своевольному усмотрению. Отзавтракав, Тэхён отправляется перебирать забранные из королевской резиденции бумажки. Чонгук не уточняет, ему государственные заморочки неинтересны… пока. Так бесхитростно Тэхён одаривает личным пространством. Пытается. Это хлопотнее, чем осыпать богатствами. Хватает максимум на полчаса, Тэхён гордится результатом. Драконы не славятся терпением вдали от самок. Даже с учётом, что даль – улица на персональном острове в небесах, а сам дракон во дворце. Или Тэхён исправно сходит с ума, нашёл бусинку всего-то полгода назад, тысячи лет не прошло. Вот и сегодня отшвыривает тупые! бумажки и топает по коридорам и лестнице. У парадных дверей поправляет растрепавшийся внешний вид, негоже предстать перед самочкой засранцем. Ступает на улицу, заранее предвкушая, в каком виде узрит Чонгука, в первый раз, с неделю назад, Тэхён, не подозревая, обомлел. Вот и сегодня, как на протяжении недели, перешагивает порог, мостится на ступень. Любуется – самочка прекрасна в любом растрёпанном виде. Она рядом со ступенями: утирает пот на лбу об плечо и, заметив зрителя-воздыхателя, прерывается, улыбается, запыханно говорит: «Осталось немного», – и… возобновляет распил доски. Тэхён любуется. В первый раз он обомлел, да. Ринулся на подмогу и чуть не сломал лобзик, Чонгуку пришлось учить, Тэхён же в помине инструментами не ваял, за исключением лавочки – и то заслуга Чонгука. Во второй раз история повторилась, вместо лобзика Тэхён учился управляться с кусачими щипцами – не кусачее самочки, поэтому справился. На третий раз до Тэхёна дошло, не влез непрошено, сел на ступеньку дивиться. Его самочка обзавелась хобби. Весьма предсказуемым и нежданным в пропорциональных соотношениях – Тэхёну нежданно, его самочке предсказуемо. Чонгук мастерит руками. И не в качестве обременительного, он в удовольствие. Инструменты с материалами спросил у глазастого гнома, Жувоверта, с коем сдружился, «сбегая» по утрам. Спросил не у Тэхёна. Тэхён такой скандал учинил! Такой! В душе, ведь не вымолвил ни звука, задобренный поцелуем. Его милая самочка наловчилась манипулировать им! Хитрая! И милая. И хитрая. Тэхёну нравится. И сильная. Чонгук вырос в сельской местности, в деревне, по праву жительства унаследовал хозяйство и ручную работу. Он не преподносит дракону дорогие предметы, зато вкладывает любовь в неидеальные «поделки» и в принципе мастерит для их совместного дома. Корпит над полкой для старого жилища, дабы вытащить коробку из-под кровати и расположить памятные вещи. До этого сколотил полки во дворец, повесил в залах и расставил некоторый драконий хлам. И если в старом обшарпанном жилище органично, то во дворце выделяется из роскошного убранства… Тэхён не смеет препятствовать, наоборот, признаёт… занимательным, специфичным, уникальным. Как и растрёпанный вид его самки. Налитая грудь и торс беспрепятственны через расстёгнутые полы расшитой разноцветными нитями рубашки. Чонгук рос альфой, скрывать не привык и не стремится. Закатаны рукава, под – налёт мышц, ниже – вздувшиеся вены от локтей до костяшек пальцев. Пила ездит туда-сюда по толстой доске. Дракон облизывает глазами — утром не натрогался, не насмотрелся, не навылизывался — и очумело сглатывает на развитие сцены: Чонгук становится на колено, на другое переставляет с брусков доску для невихляния, предварительно задирает подол длинной струящейся водопадом юбки, оголив босую стопу, икру, яблочко колена и напряжённое бедро; левой рукой давит на доску, правой – допиливает. Да, в первый раз Тэхён обомлел, застав в схожем растрёпанном виде. Омеге пошили наряды – носит, воочию. Не всё: платья не надевает, туфлей на каблуках вообще нет в гардеробной, ибо альфа не заказывал, переживая о больной лодыжке, Чонгук и не заикался; игнорирует тканевые босоножки, лапти из соломы и лакированные ботинки, часто разгуливает босиком, остров оторван от мира – чистый, мусорить некому, пяткой не напороться на штырь. Юбки, блузки, брюки, рубашки, сорочки и прочее носит охотно, памятует и про простецкие хлопковые штаны с кофтами, одевается по настроению. Украшения избегает, благо не золото в горе, не гору и не дракона. Раненая нога, кстати, заживает, Чонгук боле практически не хромает. Смертное тело потихоньку перерождается в бессмертное. Тэхён в скромном оцепенении на ступеньке не скромно поедает глазами. Фиолетовый бушует вырваться – объять в безвредном пекле обнажённые прелести, коль дракон бездействует. А дракон не в первый раз примиряется, укладывает в голове, восторгается, какой его мальчик – сильный и воздушный, красивый и растрёпанный, хозяйственный и аристократичный. Какой его мальчик – его, в любом виде. Тэхёна возбуждает сила в сочетании с мягкостью. Тэхёна возбуждает Чонгук. Не строил образ и не загадывал черты, каким тот якобы должен быть. Тэхён любил безусловно до встречи. Тэхён любит безусловно по сей день и впредь. Видит ли он Чонгука нежной и милой самочкой? Таков ли Чонгук, орудующий топором по полену для растопки печи в старом домике и не позволяющий разжечь властителю огня? Или с голой грудью и в юбке распиливающий доску? Тэхён признаёт силу и знает – расцветёт ещё сильнее, примется захватывать города и прибирать тонны драгоценностей… Однако Чонгук для Тэхёна нежный и милый потому, что Чонгук его сердце. И Тэхён никогда не будет ориентироваться на силу и всегда будет защищать, заботиться, холить и лелеять, носить на руках по лестницам и везде-везде. «Огрызок» доски отваливается, опилки обманчиво пуховой пеленой застилают периметр. Чонгук откладывает ножовку и доску на землю, встаёт. Подол юбки падает вплоть до стоп; одёргивает, отряхивает, небрежно поправляет – не приноровился носить, но нравится. И идёт ко влюблённо затаившемуся зрителю. – Сколотить – и полка. Гвозди в стену я уже вбил, где мы с тобой выбрали, – делится прогрессом. – Пошли в зале посидим? Тэхён выпрямляется, подхватывая под ягодицами и возвышая по ступеням, точно впереди трон. – Моя искусно рукодельная бусинка, – восхваляет и превозносит, не на трон, на… … скамейку, аналогичную уличной и также сделанную его мастерицей-бусиной. Чонгук разместил её в парадном зале, не в центре, подальше от парадных дверей со словами: «Я подумал, тут здорово будет сидеть». Они и садятся: Ким опускает бесценную ношу и опускается бок о бок. Тэхёну в диковинку! Ух, его самочка привносит столько насыщенности и преобразований в застоявшееся в золоте и блеске бессмертие! Неотёсанная деревянная скамейка бесспорно вычурна простотой в мраморном зале, ей здесь быть не положено, вопреки есть. Так нетривиально. Перед ними не растрёпанность, а изнаночная громадность дворца и отворённые настежь двери с улицей: голубизна неба, зелёность равнины, свет солнца, проникающий в затемнённость зала прямоугольником. Вид в распахнутых дверях завораживает, они редко их запирают. Подобно картине: двери – рама, улица – пейзаж, зал – протиснувшаяся за раму часть картины. Они молча созерцают великолепие со скамейки. Это сотворил Чонгук… Тэхён обороняет стать и твёрдость, складываясь в осанке, и ластится поцелуями в щёку прирученным и покорённым. Тэхён в благоговении. – Спасибо, моя бусинка. Превосходная скамейка… И полки… И ты… – … – под градом поцелуев польщённо ёжатся. Альфе симпатичны «проделки» – Чонгук счастлив. Подставляет губы вместо щеки, отчего уже картина созерцает то, чем занимаются единственные посетители. Сгущаются краски, и дракон желает растрёпанность на себе, желание Чонгука полностью совпадает, а в исполнении вовсе опережает: подбирает юбку и властно седлает добровольно прирученного и покорённого. Тот поощряет и чествует, «рукоплещет» по наикрасивейшему телу на нём, с ходу прокравшись за полы рубашки. Бусинка на драконе. Поцелуи сбиваются речью: – Я твой трон. – Ты мой любимый, а не трон. – … – фальшивое сердце Тэхёна бьётся преподнестись настоящему. – Да и трон не нужен. Моя скамейка лучше, – подстёгивает. Пока не нужен. Тэхён скалится. – Мы испытаем. – Скамейку или..? – заговорщически изо рта в рот. И вдруг сдавливает кое-что не у рта. Тэхён вдыхает и не выдыхает. – Ух какой… – проглатывает «раскрепощающийся». – Мой член твой, бусинка. Потрогаешь умелыми ручками? Тэхён поддерживает инициативы Чонгука, в частности в постели, и подбадривает к продолжению. Благодаря этому Чонгук лихо освоился и расслабился-осмелел подле свирепого зверя. Благодаря этому, не мешкая, распутывает шнуровку брюк, расхлябывает нетерпеливо. То ли дело юбка! В незавидном прошлом и не догадывался – юбки удобны! Тупые брюки! Альфа мешает, заволочив в испивающий досуха поцелуй. Омега не поспевает и там, и там; взбрыкивает с рыком, вытолкав чужой язык. Ух какой наглый! Тэхёну нравится. Тэхён бы взял и вылизал во все дырочки… Пресекает не выдающимся терпением – в отношении ублажения самки оно не в натуре, тем не менее на песчинках дракон усмиряется. Его мальчик пробует руководить не только мастеря вещи. И, дорвавшись до заветного, вытаскивает и мерит внушительность обеими ладонями – водит от основания к головке, от головки к основанию. Насадиться бы… В предварительных забавах терпение Чонгука ни на четверть не тягается с необъятным терпением дракона, зачастую по члену он страждет моментально и вожделеет немедленно. Это грозный дракон питает слабость к убалтыванию с отодвиганием поступательного действа. Испытывать член дракона несообразно – испытан давно, теперича Чонгук активно использует, ни в коем не подвергая сомнению. Идеальный, сделанный для Чонгука, будто сам и делал со скамейкой. И сам же мазюкает по губам напротив, клянчит отвергнутый до поцелуй. Скулит – разносится в пустоши зала. Порхающее прикосновение пересчитывает рёбра – у Чонгука пламенеет под яичками. Желает внушительность не в ладонях – в нутре. Возможно ли сдерживаться? По истирающейся неопытности ему недостаёт «дисциплины», не зря же Тэхён через раз в соития отсрочивает кульминацию, воспитывает в нём — и в себе — выдержку, отвлекая побочными ласками и беседами. По первости Тэхён набаловал, исправляет. Поблёк и измазался вид, занимающий прежде. Ким снова поглощён растрёпанным видом Чонгука. Растреплет больше – заполнит, затрахает, залюбит. Прикосновением от рёбер спускается на талию и по бёдрам к расставленным коленкам. Копошится в складках юбки, забирается под и устремляется противоположно – от коленок по бёдрам к округлой прелести бусины. Бельё расточительно и беспепельно сгорает под юбкой. Чонгук не примечает, оттопыривая в широту ладоней ягодицы, между раскрыто и влажно, между надлежит вставить член. Чонгук полагал, наваждение в горе было влиянием течки, однако, испытав единожды, неймётся по члену непрестанно и настолько же рьяно. Настолько же до слёз. Глубоко-глубоко. И сразу. Айда член, потом ласки? Стукается лбом об лоб, вцепившись в вывернутую из закромов брюк драконью внушительность, точно в спасательную несоломинку, на что причудливо-утробно клокочут в губы. Суматошно выпаливает: – Желаю тебя, прям очень-очень, желаю твой член вместо трона, можно? Тэхён слышит первозданным драконьим признанием в любви. Ну куда прелюдию и выдержку со столь соблазнительной и откровенной самочкой! – Можно, я для тебя, Чонгук. Желаешь – бери, – Тэхён взаимно признаётся в любви. О, Чонгук неистово желает брать! Для сего и отпустить приходится: руками променивает низ на верх, то бишь цепляется за плечи, привстав в преследовании сесть на отпущенную внушительность. Втемяшивается в альфу, утыкая лицом в грудь. Их поза стеснена, и Чон удручённо цыкает, тут же стонет – дракон присасывается к соску и лижет языком, будто норовит растеребить твёрдость до мягкости, тут же ахает – дракон со чпоком отсасывается и, прочнее смяв округлость, поднимается. Скамейка скрежещет по мрамору, на неё возлагают вес несколько иначе: Тэхён перекидывает ногу и усаживается поперёк, отнимает ладони с ягодиц и упирается в деревяшку позади. Дракон на скамейке, а бусинка на драконе. Бусинка желает быть непосредственно на члене, и поза отменно позволяет, а дракон не забалтывает, предоставляя. Ткань юбки скрутилась под бёдра, Чонгук вытаскивает и попутно тянет стопы на цыпочках, чтобы вобрать желаемое. Он бывает сверху эпизодически, часто одолевает тяга спрятаться, поэтому всякое-эдакое прерогатива альфы. В нынешнем же командование не у альфы, и Чонгук несколько путается, из-за чего недовольно и нетерпеливо заключает – драконий член дразнится равно дракону: головка расписывает прозрачными разводами кожу и макается, словно кисть, между половинками, не попадая в узость. Чонгук комкает блузку и через пытается скомкать стальной пресс Тэхёна, одним кулаком ныряет под юбку, смыкая на додразнившем члене – придерживает, ведь в противном – всё равно что не держи художник кисть и води по ней холстом, а не кистью по холсту. Податливость потихоньку распирает внушительностью. Обоюдно разделенный стон оглушает в тишине зала. – Помоги? – скромно вопрошает с членом в руке и в нутре. Пронзает до души намокшими глазами. Расплачется? От удовольствия. Неосознанно помышляет переложить ответственность. – Конечно, – уверительно. На практике коварный и плутоватый дракон укладывает ладонь на талию, ничем не подсобляет, якобы направляет. Нуждайся Чонгук – помог бы и без просьбы, Чонгуку помощь не сдалась, страшится невесть чего. – Молодец. До слепоты красивый и до умопомрачения старательный, – нахваливает, вот этим неподдельно вселяя уверенность и отгоняя страхи. Раскрасневшийся пудрой Чонгук улыбается не от проникающего члена, а от слов. Улыбка расходится беззвучным стоном, дырочка – членом. Стопы уже в невидимой сеточке от перенапряжения, и Чонгук, всё-таки не стерпев, плюхается с носков, вбирая длину всю и необычайно глубоко. Желание исполнено. Бусинка на члене. И на драконе. На драконе и на его члене жарко, пусть не обдаёт огнём. Удобно. Юбка, в смысле – снимать не обязательно. Хотя член по основание в нутре тоже удобен. Тело Чонгука знало Тэхёна до Чонгука, подготавливается за короткие прелюдии и впускает без запинок. Замирают, запечатлевая момент в вечности. Вид за дверьми наблюдает за ними. Или же они вхожи в картину? Палитра яркая и интимная, не для назначенной публики или случайных зевак, бескомпромиссно для бусинки и её дракона. А вид слияния незрим, они только чувствуют. Принимать без подвижек Чонгука не устраивает, на пробу ёрзает, за присест пускается в голосистое скакание. Точка зрачка сужается в линию. Умей выпускать когти, вонзил бы в пресс альфы, а так натягивает перламутровую блузку с плеч, врезая ворот альфе под загривок. Веки прикрываются – заволакивает густым наслаждением, связь с действительностью истончается, он грязнет где-то вне, прибивается волной об берег при шлепке тела о тело и уносится волной при взятии высоты по члену. Это состояние свидетельствует, что омеге до беспамятства хорошо, беспамятства – буквально, ибо образуется провал в восприятии, потому всегда выманивают в реальность. В нынешнем настойчиво зовут по имени. Чонгука выплёвывает из толщи воды, обнаруживает себя усердно подскакивающим на драконе. Хнычет от обнаружения. Его альфа. Его! Свой! Собственный! Визжит. Его меченный дракон! Его-его-его! Клыки режутся вгрызться в метку под блузой, но Чонгуку некогда, весь на члене и прерываться или замедляться категорически против. Нравится владеть древним драконом. Нравится любить древнего дракона. А дракон? Дозвавшись, смакует непревзойдённо желанный вид, то есть Чонгука. Ким бы смотрел на него вечность напролёт, без передышек и выходных, секунду за секундой, минуту за минутой, день, неделю, месяц, год за годом… На любого Чонгука, ломанулся-то из кабинета тишком смотреть со ступеньки, а Чонгук подошёл и искусил. И услаждает их обоих, Тэхён чахнет, впившись позади в скамейку, не в полную мощь, переломает же, да непростительно, делала самочка. Чудесная скамейка. Не скрипит под ними. Тэхён признаёт – в вычурности дворца самое место, так же, как деревенскому рукастому мальчику на его члене. Идеально. Роскошь преклоняется простоте, в которой не похожая изюминка. Фиолетовое пламя жадно облизывает растрёпанный, усидчиво-трудолюбивый вид: позолоченная корона волос взлохмачена; струны губ издают не настроенные и тем изысканные всхлип за всхлипом; карий блестит влажностью; натруженные предплечья пестрят венами к узловатым фалангам; скрытая тканью разведённость бёдер и прелестная оголённость стоп… А оголённость торса привораживает коснуться. Тэхён, отдав контроль, безучастен действиями, но не глазами. Растекается по омеге взглядом въедливее пролитой краски, пытливо урывает каждую деталь и вместе с тем запечатлевает целиком. Он не рисует и не дорисовывает, Чонгук совершенен, каков есть, подлинное искусство во плоти. Заостряется на обрамлённой поясом талии, взглядом не поддеть и не опустить. Драконье терпение истончается до карамельной нити, не дотронуться своего искусства – упущение, по драконьим меркам сродни преступлению, потому ко взгляду присоединяются касания. Тэхён с любопытной страстью, аки до не видел, поддевает пояс юбки и, скользя по каёмке, опускает к лобку. Вид и горячеет, и нежнеет, обнажившиеся пупок между не чётких косых мышц кипятят дракона круче заточённого в глотке огня. Под крохотным пупком без натуги вмещается большой член. Тэхён яростно трёт зубы о зубы – не то укрощает стоны, не то огонь. Чонгук по наитию укорачивает амплитуду, «застряв» и елозя на не налитом в основании узле и этим приветствуя прикосновения: альфа нащупывает ямку пупка на напряжённом животе, обводит и по очереди проваливает подушечки пальцев. Оттуда прямиком к солнечному сплетению и дальше – Тэхён гладит ложбинку, отодвигает в подмышку рубашку, обнажая правую сторону. Щипает сосок и аккуратно сжимает не сжимая маленькую округлившуюся грудь. Вторая выглядывает из-за рубашки, напрашивается в ладонь… Помять бы Чонгука всего-всего! И вылизать! Печёт накинуться, повалить, затискать… Или затрахать. Затискать и затрахать. Тэхён мило-агрессивен до аппетитной бусинки – вся на и для него. Решение взбредает мгновенно. Драконы находчивые по натуре, особенно касательно сердец. Из копчика прорывается шипованный хвост — рвутся брюки, — углится чёрной чешуёй и, удлиняясь, обвивает доски, создавая необходимую Тэхёну опору. Отменная скамейка, под хвост годится. Прочная. Чонгук хорошо потрудился. И не менее хорошо трудится, вбивая Тэхёна в неё и вбиваясь в Тэхёна телом. Рукастая бусинка! Дракон тоже, в ином роде. И теперь-то обе руки свободны – деликатно сминает груди, а Чонгук вдруг стопорится насаженным без движений и накрывает поверх. Возбуждает своя же грудь, внимание Тэхёна подавно, трогать вместе – запредельно. Восприимчивое нутро пульсирует по толщине диаметра и щедро сочится выделениями, впитывающимися разводами в брюки. – Устал? – Приемлемо, – с одышкой; грудь часто вздымается под их общим касанием. Пот прозрачными алмазами скатывается по вискам из золотой короны волос. – Хочу ещё на тебе… – не подбирает целомудренное. Скромничает на члене. Отдыхает на нём же. Ким щерится: – Пожалуйста, я не отнимаю. Чонгук хмыкает и пускается бороздить внушительность туда-сюда. Без упора в пресс альфы сложнее, хватает на три приседа, и Чонгук вновь замирает, конвульсивно сжимаясь непреднамеренно раздразнённым нутром. Под их касанием громко сотрясается их сердце. Тэхён обязан помочь, а не праздно-любовно глазеть, пускай здесь-то не просят и с явственным чавканьем — попой — вкушают контроль. Тэхён не отнимет, актом заведует усидчивый Чонгук, Тэхён лишь поможет. Отпускает грудь, вынуждая прервать общее касание, и выворачивает ладони кверху, подавая. – Хочу сам, – в предупреждении. Не замечает за собой. Подерётся за владение членом? Когда и так предоставили. Тэхён раздраконено плавится. Хвост туже щемит скамейку и виляет концом. В области узла скоро разбухнет, Чонгуку бы не окольцовывать беспечно сфинктером и податься повыше, иначе Тэхён сцепит и заполнит вяжущим плодотворным нектаром преждевременно. – Сам-сам. Давай ручки, гроза моя. От нехарактерного обращения супятся белёсые брови. С уразумением подноготной заволакиваемые поволокой карие глаза округляются нараспашку и становятся едва не шире кое-чего снизу. Жмёт запрашиваемые руки обратно к груди, однако виновато. – Я- – Тш, – Ким шикает не по-джентльменски, зато справедливо перебивая, ибо не пристало извиняться, плохого сказано не было, а тон вследствие исшивающих стежок за стежком изменений. Его мальчика периодично зашвыривает в драконьи замашки, вылупляется натура, он не осознаёт, по крупице преображаясь и телом, и поведением. Тэхёна будоражит, никак не обижает. В принципе обида на сердца искоренена в драконах-самцах, кроме наигранной, разумеется. – Руки, – пресекает тему. Чонгук избавляется от вины из-за невозмутимости пары и слушается: вкладывает свои на чужие – обоюдно сжимаются. Жалкий миг не считывает для чего, к пониманию подталкивают, подталкивают – буквально. Омега взмывает на драконе, как на детской качалке – это Тэхён единожды толкнулся в Чонгука, кой сдавил чужие руки, член и взвизгнул. Ведь член будто углубился, зарылся в напитанную тесноту в протесте покидать – это узел уплотняется и растягивает анус, и Чонгуку впрямь уже бы подслезть, или Тэхён, заручившись руками бусинки, не ручается за грядущее – заткнёт узлом, и о контроле не будет речи. На своевольство альфы рыкают, посудив, что контроль всё-таки присваивают, да таз с Чонгуком опускают вспять на скамейку. Тэхён спровоцировал с целью, чтобы Чонгук использовал их руки упором. Подмигивает опять погрозневшей самочке. – Я сам, – межзубное, клыки ворошат дёсны покусать нахального дракона. – Коль сам, погреми надо мной, гроза моя, – не издёвкой, с ожиданием, потому зардевшийся Чонгук по щелчку успокаивает злость и принимается за дело. Дело состоит в пародии приседаний – внушительная нагрузка не внушительнее драконьего достояния, пусть и не самого дорогого. А самому дорогому Тэхён подаёт руки и не опускает – Чонгук держится, владеть членом так вправду… сподручнее. И так по-джентльменски со стороны Тэхёна помочь омеге присесть. И привстать. Раз за разом. На член, с члена, по члену… Драконы те ещё джентльмены. Пальцы у дракона-джентльмена холёные. У Чонгука в мозолях и с почерствевшей кожей. Вечерами дракон ухаживает: целует костяшки и тыльный центр, мажет мазями. Травма ноги практически зажила, шрамы бесследно пропадают, тем не менее кожа по-прежнему восприимчивая, человеческая, не регенерирующая. Тэхён сквозь развязную улыбку приглушённо постанывает, навострённый на голос сердца. И на откровенный, чувственный вид сердца – не смеет отвести взгляд. Цок, цок, цок, цок,.. Сердце бьётся? Или шпиль хвоста об мрамор? Ненароком сравнивает: Чонгук прыгает на нём подобно уроненной бусинке по полу, вместо цока об пол – хлюпы. Хлюп, хлюп, хлюп, хлюп,.. Тэхён не ронял, ни в коем случае, напротив, ниточкой терпения пригвождён от подкидываний и беспрекословной ловли. Свет в парадных дверях колесит в бок – это личное солнце, закреплённое в барьерном магическом куполе и активно курсирующее над территорией острова, пока природное выверенно свешивается к горизонту. Тэхён посудил, ходить в юбках под одним солнцем прохладно. Чонгуку прохладно не было, температура регулируется магией, на острове не бывает холодно, если не настроить, но дракон притворился великим тупым, и Чонгук поблагодарил, пустил слёз, поцеловал, всё же не каждый день ему дарят солнце. Сейчас солнце Чонгука освещает их близость, купая в закравшемся в зал четырёхугольнике света. Они в громадности зала – точки на скамейке в композиции картины. Дуновение островного тёплого ветра разбивается о створку двери, та немного затворяется – Тэхёна погружает в затемнённость, отрезая от света солнца. В тени черты звереют, затачиваются, дикий фиолетовый сверкает из зрачков и под чёрными пластинами чешуи. Дракон в засаде перед резвящейся под солнцем бусинкой. Однако бусинка резвится под своим солнцем на члене своего дракона. И дракон чахнет, захлёбываясь более растрёпанным и более озолочённым видом его мальчика. Не пренебречь болтовнёй и предложениями. – Хочешь, революцию в твою честь устрою? Чонгук привык. Не прерывается опираясь на ладони прыгать, выстанывает: – Не-ет. – Хочешь, настоящее солнце для тебя украду? Мотив: настоящему сердцу настоящее солнце. Драконы те ещё романтичные натуры. – Нет. – Королевство пред тобой на колени склоню? – Нет. – Осыплю драгоценностями? – Нет, Тэ… – «хён» заплетается в неразборчивое. Чонгуку не до бесед, впрочем, содержание возбуждает, соврёт, заикнись о зеркальном. В яичках тяжелеет, покалывает наружу. – Вторую гору подарю? – Нет. – Гномов? – Нет. Запас предложений у дракона нескончаемее золота и хлама. И он без хиханьки-хаханьки исполнит, пожелай сердце. Даже не желай без протеста – исполнит. По желанию заманчивее, бурлит азарт найти то, что Чонгук возжелает. Находит. Предсказуемо, драконы же негласной истиной находчивые до сердец. – Озеро? – Подумаю, – опережает «нет». Чонгук не замечает за собой, зато дракон принимает к сведению, аналогично – тугую дырочку по члену. И то, и то пылает ублажить. – Остров? – Нет. – Остров с озером? – … – язык приклеивается к нёбу в сопротивлении вымолвить «нет». Но и «да» заедает. Скромник. – Выложу твой портрет сапфировой мозаикой? – Нет, Тэхён. Про- Прос- то замолчи, – вышёптывает на исходе, обрубая драконью болтливость. Какой наглый! Хвост кончиком дубасит по мрамору – Тэхёну нравится. Инстинкты вопят засадить посноровистее, с чем скромный мальчик отнюдь не скромничает и справляется самостоятельно по их обоюдному желанию, не взывающему к находчивости. Глаза Чонгука под весом наслаждения закрываются. Фиолетовый огонь исследует «подмигивающую» ему из-под одежды обнажённость заново, аки раньше не обжигал. Каждый взгляд Тэхёна полыхает восхищением, как самый первый. Каждый взгляд – первый. Провалинка пупка будоражит, затопить бы спермой и окропить вокруг – без разницы, чьей из них, и вылизать. Прикрытая обнажённость под пупком будоражит столь же: промежность Чонгука не видна, член не проступает бугорком через юбку – маленький, к тому же сложившаяся в складки ткань не в подспорье. Очаровательный. Тэхён пялится и не озвучивает, ибо Чонгук выпустит клыки. Ни тем, ни тем с Тэхёном не тягаться, исключение – словесно, Чонгук часто бесполезно преувеличивает, а Тэхён балдеет от маленькой очаровательности, не смолчать в похвале, оцениваемой бывшим альфой в штыки. Под фиолетовым пламенем не стряхнувшаяся древесная стружка загорается прощальной вспышкой. Шальное наблюдение за скрытой обнажённостью масштабируется вытекающим фактом – их любовное соитие неразличимо под юбкой. Без вида на эпицентр вид со стороны всегда относительно невинен, так же у них, в частности когда подскакивания сменяются на неинтенсивные потирания, звонкие стоны – на хныканье под нос. Бусинка уставши катается вдоль члена. Никакая цепочка не нужна. Мнимая целомудренность возбуждает не хуже безапелляционной открытости. Живописный срам чувствуется, видеть необязательно; под юбкой мокро, неутихающе, распирающе, выжимающе, мало. И на катание силы вскоре иссякают, тогда Чонгук инстинктивно возится кромкой около сформировавшегося узла. Тэхёну не устоять от предложений, омега точно согласится. – Хочу тебя повязать. А ты хочешь повязаться на мне? – Да, – без раздумий. – И излиться. – От моего узла? – Да. Поможешь? – Конечно. Убеждает без плутовства, здесь повелевает драконья паранойя, потому добросовестно проконтролирует. Они практикуют оплодотворение с несколько месяцев, урывая подвернувшийся шанс испытать, пока Чонгук не способен понести детей. Руки перекочёвывают под юбку. Омега, лишившись джентльменской поддержки, кренится и упирается в грудь альфы, не полностью окунаясь в темноту. Прилечь бы… Пикает и вмиг выпрямляется под свет: Тэхён обхватывает две половинки округлости и стремится к единому сосредоточию – гладит замкнутую растянутость и вспухший ореол. Указательным теснится в узость к члену, дополняет и оттягивает, проверяя, готово ли тело вместить толщину пошире. Узость раскалённо растапливается вязкостью выделений. Поместится без огрехов. Оба смотрят из света во тьму и из тьмы во свет, те перемешаны и неотделимы, разграничительна линия – обман. Тэхён стискивает дольки округлости, разводит и направляет ниже, шевелит своим тазом, вминается уплотнением в дырочку, не спешит погружать. Он будто примеривает Чонгука, хотя Чонгуку давно подошёл внутрь его член и вообще всё драконье хозяйство от дорогих скоплений до пыльного хлама. Примерив, Тэхён не просто входит, он надевает, касаясь натуженного, расходящегося ободка и отслеживая. Чонгук грузно пыхтит от жжения и в сидячем положении встаёт на носочки, не порываясь слезть; от испытывающего удовольствия поджимаются пальчики: на ногах по мрамору, на руках снова по прессу в качестве упора. Ягодицы не отстают, тоже достигают упор – колючую волосками мошонку, гроздью уместившуюся в расхлябанности брюк меж расставленных по скамейки бёдрам. Картину прорезает рык в унисон. Бусинка на узле. И узел немилосердно давит на стенки, на простату. Чонгук эмоционально хнычет и мнётся по мошонке в провальной погоне облегчить, но давит везде равномерно, не сместить и не изменить угол, колючесть щекочет без того сладостно растерзанную кожу. Невыносимо. Чонгук сжимается, этим же изводит. Нестерпимо. В нутро выплёскивается семя – Тэхён изливается. Обильно и не скупясь, впившись в округлость. Пульсирующий до последней капли член подводит и омегу к опустошению, утробное драконье рычание вздыбливает мурашки, и Чонгук отзывается всем собой: выгибает живот дугой, голову отклоняет назад; Тэхён выпутывается из-под юбки и без подкидывания ловит изогнувшуюся бусинку за не бусиничную талию, восхваляет взглядом. Чонгук, не стерпев-таки, встряхивается в сокращениях мышц – переполняющее яички пронизывает по уретре и пачкает изнанку юбки, в складках ткани не различить. Личное солнце убывает куда-то за дворец, лучами напоследок застав их разделенную совместно высоту. Чонгука окунает во тьму Тэхёна. Или же тьма исходила и исходит от Чонгука? И первее он окунул в неё избранника. – Моя притягательная бусинка, – сокровенничает дракон и притягивает. К его груди льнут, подминают лапы под подбородок и выравнивают дыхание. Чонгук прячется от мира. Тэхён прячет: оплетает, пристраивается щекой на златовласой макушке и блаженно-размеренно виляет хвостом. Глядят на урезанный подзапахнутостью вид за дверьми. Вертикальные зрачки сползаются в точки. Сидя на узле, маленькая бусинка гнездится на драконе в объятиях. Вместе они – витиеватое чёрное золото. Забота нарушает тишину: – Отдыхай, бусинка моя. Изумительно потрудился. Отнести тебя в гнездо? Не прерывая сцепку, Ким бы отнёс. Драконы те ещё джентльмены. Натура. В их гнезде, как бы не выговорил Чонгук, за блад-чё-то-там комфортнее. Чонгук отказывается от предложения. Не из-за скромности. – Мне уютно. На тебе. Дракон – не трон для бусинки. Но гнездом периодично бывает. Не обладая даром считывания, ясно, что дракон вот-вот взорвётся от счастья. Чонгук предотвращает поцелуем. Жар с них не остывает, потрескивает, накаляет. Оскал врезается в губы омеги, бёдра сводит судорога, хвост замирает с вытаращенным стрелой концом. Тэхён напрягся в несокрушимую скалу, а свою ценность прячет нежнее пухового облака. В нутро брызгает порция семени, отчего зубастая ценность тягается с оскалом – прикусывает. Тэхён распалённо шипит не то вопросом, не то утверждением: – Вылижу тебя после сцепки. Чонгук затыкает болтливый рот ладонью, чтобы не изрекал заманчивые предложения, и тает по груди. Драконы ужасно болтливы. И исполнительны в том, что болтают. Особенно в отношении сердец. Но про сердца-то драконы немы, в тайне берегут – и лучше золота. Об этом слагают легенды… *** Равнина перед дворцом устлана драгоценными камнями. Те перемешаны с травой, сияют в зелёной толще под светом двух солнц. Ни шагу не сделать мимо, и Чонгук спокойно идёт: необработанные грани не причиняют вред, под голыми ногами сглаживаются и подстраиваются. Бусинка на первоцветах. Не она одна. О, совсем не одна. Дракон и гномы на первоцветах. Все в сборе, проснувшись рано вместе с утром. Церемония венчания простирается уже на неделю, в её честь дракон исполнил собственное заветное желание – сердце ступает по драгоценностям. Преимущественно по камням и металлам, ибо от болтливого золота — каков хозяин, таково и золото? — трещит гора, Чонгуку вдоволь ходить по злату там. Сколько ещё продлится венчание? По воле драконьей. За неделю они посещали гору. Летали по небу: дракон драконом, Чонгук в лапе, и приверженца падать с острова прихватили. Пиршествовали с гномами. Собирали грибы и ягоды в лесу. Разбирали комнату хлама из ста комнат хлама во дворце. Выбирали птиц, ибо Чонгук без умысла сказал, мол, без них пустовато, от магического щебетания жутко. Ким кстати ворчит: – Птицы… – с присущей брезгливостью косится на кляксу помёта, изгадившую горстку розовых камней в траве. Огонь сжирает недоразумение. – Постоянно гадят, как и гно- Ащ! – бранится от тычка остриём колпака в голень. Высказывает посмевшему гному: – Спрашиваю, есть ли у вас рубины – не слышите, а это услышали. Гном не отвечает. Не услышал, наверное. Тэхён кряхтит не драконом – жестяным чайником, обуздываясь от искушения распинать мелких паразитов в их «лунки». Конечно, не будет. Лучше подвергнуть гномов, по примеру птичьего помёта, исчищающему огню. Чонгук лицезрит и улыбается. Ступает аккуратнее – забрёл в гномов, не сшибить бы. Перечисленным досугом занимались и до, но текущую неделю в рамках венчания. В традициях драконов нет пышной церемонии бракосочетания, ведь о сердцах не кричат во свет, и венчание соответствует досугу заурядных дней. Драконы вообще очень скромны. Усыпанная дорогим мерцанием земля – не показатель… Многие помпезны лишь словами – кричать на целый свет ума не требуется, драконы же помпезны делами – тихо-скромно осыпать поляну драгоценностями, целый свет об этом не ведает, зато единственное целое сердце. Скромность не обязательно в ресурсной ограниченности и нерасточительстве, скромность разная, и драконы те ещё скромники по натуре. Сегодня они сажают цветок. Все в сборе у вырытой гномами ямки. А цветок запропастился, Чонгук и отходил проверить, не затерялся ли на «крыльце» дворца. – Кто дал ему? – пропажа обнаруживается зорким хищным взором под нахмуренными бровями. Сопровождается дымом из носа. Печь разгорается? – Отнимите, – приказывает и поддерживает омегу за поясницу, хотя ногой тот не хромает. Пальцы произвольно забираются под подол расшитой первоцветами блузы, дорываются голой кожи – успокаиваются. Гномы гурьбой кидаются на сородича, кой был у каймы острова. Судя по всему, Рилори успел попадать и повзлетать с семечком, потому не удавалось разыскать. – Ты притворяешься, – вдруг обличает натуру мужа Чонгук. – Не злишься на птиц и не переживаешь из-за пропажи цветка, – встречает взор взором. Тэхён ухмыляется с загадкой. Прищуривается, глядит в глаза своего проницательного сердца. – Я в трепете, что ты мой и что мы посадим наш цветок. Остальное меня действительно не волнует. Чонгук встречает губы губами в поцелуе-печати и переводит взор за пределы острова – на треугольного неподвижного великана. Цветок они сажают к горе, тем закрепляют венчание; гора празднует с ними, гора – вековой, не разрушимый свидетель и носитель правды о драконьем сердце. Для Чонгука в кутерьме венчания недостаёт единственного гостя. Не суждено, чтобы отец увидел счастье сына. Но Чонгук не один. О, совсем не один. Ни скучать, ни страдать не приходится, гномы чего стоят – залежей не хватит. Отняв семечко, преподносят. Неугомонный Рилори вновь сбрасывается с острова. Гномы ни в чём не бывало сбредаются к хозяевам. Да, Чонгук счастлив. Сев друг напротив друга, бусинка и дракон сажают цветок: кладут в ямку семечко и скромно зарывают перемешанной с драгоценностями землёй. Наслаждаются моментом. Запамятовавшего Чонгука простреливает мысль: – Забыл совсем, – обводит гномов взглядом. – Я сделал вам несколько шкатулок, подставок и корзин. Во дворце, надо будет отдать. Вас не пересчитать, всем не дос-, – запинается, когда гномы синхронно припадают к ногам в объятии, те, кто не дотягиваются, обнимают сородичей, объятие передавая, – не… не достанется, я постепенно всем сделаю. Поляна полнится хоровым: – Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук… Из того вылетает звук поражённого умиления, и он обнимает ближайших гномов, стараясь объять побольше. Кое-кто обделён. Гномы вокруг не касаются Тэхёна, обступают, водрузив на пьедестал изгоя среди царствия взаимности. Ким припасает драматичный спектакль на попозже, расстраиваться незачем, наоборот, он буквально тронут до сердца, гномы столь тепло обращаются с Чонгуком. Расчувствовавшись, подзывает пальцем Рилори, которого выуживает за островом неведомая магия и приносит прямиком в руки; Тэхён обнимает, приминая остроконусный колпак, не то подбородок проткнёт. Высморкаться бы и промокнуть гномом слёзы, да расчувствовался не до эдакой степени. Наобнимавшись, Тэхён впихивает Рилори в общую массу и с величественным недовольством молвит: – Ну всё-всё, это мой омега, – машет, разгоняя обнаглевших паразитов, – мой муж, моё сердце, кыш, всем кыш, кыш-кыш. Не притворяется. Гномы отлипают и разбредаются. На коленях переступив место посаженного семечка, Тэхён сгребает жадными бережливыми лапами. Привыкший Чонгук посмеивается и прячется в груди – тут его место. Кратко жмурится от любви и распахивает ресницы – вертикальный зрачок рассекает радужку. Чонгук пока не полностью дракон, однако драконье в нём уже преобладает. Черта для человеческого отрезка жизни потихоньку подводится. Будущий дракон встаёт, отряхивается и расправляет крылья. Так же из семечка робко проклёвывается росток – отряхивается от земли, расправляет листья и вырастает в пышный, помпезный цветок. Из таких когда-то родились скромные драконы и отправились на поиски, и нашли. Находят по сей век. Об этом не слагают легенды. О том, что драконы охочие и находчивые до сердец. А сердца правят драконами и миром. Мир – их трон.