Случайные жертвы стихийных порывов

Когда-то в прошлом — На что смотрим? — Предатель! Тварь! Я знал! Теперь ты доволен? Доволен? Голос раздается так близко. Так неожиданно, что Сюэ Мэн, дернувшись, чуть не встречается виском с подвешенным на оконную раму кашпо. Шаг назад, чтобы удержать равновесие. Шаг, и босой ступни касается ледяное дыхание мраморных плит лестничного пролета. — Ты хоть гавкай, прежде чем подкрадываться, придурок! Произносит, не оборачиваясь, небрежно, через плечо, когда секундный испуг постепенно отступает, освобождая достаточно места для царапающего череп изнутри раздражения. Хоть Сюэ Мэн и не оборачивается, но точно знает, что Мо Жань за его спиной победоносно скалится: — Так не интересно. — Я вас ненавижу! Ненавижу! Его дыхание, оседающее с каждым новым словом на затылке (ведь выше стал, падла… младше почти на год, а уже на шесть сантиметров выше…), напоминает горький аромат сожженных в мангале сухих веток. Опять, значит, курил в форточку туалета с включенной на полную мощность вытяжкой, а зубы почистить забыл. Конспиратор хренов. — Ты бы лучше… — начинает язвительно. Но… — Нас же еще не будили, да? — Вы мне не семья и никогда ей не станете. Завели домашнюю зверушку, да? Думали сыночку любимого развлечь, чтобы самоутверждался за счет сиротки? Заодно хотели и цену себе в обществе набить? Ха! А не все так просто… Собачка-то бракованная оказалась! Вы посмотрите, какое несчастье! Ай-яй-яй! Резкая смена тона Мо Жаня заставляет Сюэ Мэна снова бросить взгляд сквозь разноцветные стекла витражных окон, по которым текут тонкие струйки мелкого дождя, преломляющие реальность. Витражных окон, за которыми виднеются очертания грузовой машины и несколько нечетких силуэтов, суетящихся вокруг с коробками и пакетами. — Не будили. Отвечает, ловя в фокус через перламутровую деталь витражного полотна знакомые яркие пряди цвета фуксии, струящиеся из-под небрежно накинутой ткани черного капюшона. Капюшона, никак не защищающего от погодных условий, но зато придающего образу Мэй ХаньСюэ скучающей важности, с которой он внимательно слушает, кажется, длящуюся бесконечно вводную от альфы в фирменном комбинезоне. Слушает, стоя по правую руку от папы… Мо Жань тяжело склоняет голову, бодая Сюэ Мэна в плечо: — И это славненько. — Бодает еще раз. — Давай так: ты меня не видел, я — тебя, — бодает два раза подряд мягко-мягко, еще немного и заскулит, умоляя, — совсем не хочется все эти сумки разбирать… — Не хочу… не хочу… Я вам не верю. Не верю… — Т-с-с. Все хорошо, солнышко. Все будет хорошо. Т-с-с. Вот… Выпей. Выпей, станет поспокойнее. Сюэ Мэн с грудным смешком: — А совесть грызть не будет? — Ну, может, пару раз укусит, а я потерплю. — Вот собачья морда! — Тем более, там Мэй ХаньСюэ, а господин Ван в нем души не чает. По той ли причине, что, в отличие от нас, он хотя бы ничего никогда не портит, не знаю… Разве ты хочешь нарушить столь хрупкую идиллию двух ответственных людей? Сюэ Мэн на цыпочках подходит к приоткрытой двери папиного рабочего кабинета. Подходит и весь обращается в слух, стараясь изо всех сил унять все еще бешено скачущее в груди сердце: — …Я давно… в самом начале говорил вам, ничего не выйдет. Вы не слушали. И продолжаете играть в доброго копа, как заведенный, думая, что я вам доверюсь и приму правила игры. Я больше не ребенок. Если вы искренне до сих пор верите в подобную тактику, господин Ван, — вы неисправимый тупица. — Ты тоже особо не отличаешься умом, если за столько лет все еще не понял, что столь дешевой манипуляцией меня невозможно вывести из себя. Ты принимаешь доброту за слабость. И убежден, что я не могу оскорбить тебя или избить, только потому что в твоей картине мира я никчемный, бесхребетный трус. Я понимаю, что ты хочешь, чтобы я был несдержан, кричал на тебя, поднимал руку. Тогда бы ты в мгновение ока начал уважать меня, бояться. Я бы вырос в твоих глазах, но… Мне этого не надо. Я никогда не опущусь до уровня животных, которым обязательно пускать в ход когти и клыки, чтобы подтвердить свое положение доминанта. Я слишком хорошо к тебе отношусь и уважаю как личность, несмотря ни на что. И ты прав, быть может, я непроходимый тупица, но я хочу верить, что, если хотя бы в стенах нашего дома тебе будет спокойно, если ты будешь окружен пониманием и поддержкой, однажды, не сразу, может, даже через десятки лет, но ты осознаешь, что «слабость» — это невероятно важно. — Не обольщайтесь. К вам домой я не приползу сообщить о своем открытии. Слишком много чести. — Если ты просто будешь счастлив, я переживу это. — Вы мне не папа, господин Ван, и никогда не сможете его заменить. У вас есть свой биологический сын, воспитывайте и занимайтесь им, а меня оставьте в покое. — Как пожелаешь, А-Жань. Как пожелаешь. Сюэ Мэн скептически поджимает губы, раздумывая над заманчивым предложением: — Последуем примеру «младшенького» и снова отправимся на боковую? Сделаем вид, что спали сном младенцев и ни о чем не догадывались? Мо Жань, опуская подбородок на его остро выступающую, подобно искусственно созданным специализированным подставкам, ключицу: — Боролись, но Морфей не отпускал. Держал до последнего. — Ладно, — слишком уж быстро для самого себя соглашается Сюэ Мэн, — идет. И грубее, чем следует, дергает плечом, стряхивая голову названного брата. Несколькими часами ранее Рассеянный свет низких садовых фонарей играет в гранях нетронутых фарфоровых бокалов. Бокалов, принесенных с собой приличия ради, так, для создания антуража. Не более того. Высоких и тонких бокалов, которые в приличном обществе обычно наполнены дорогим шампанским, постепенно раскрывающим свой богатый вкус, стоит отпить немного из узкого фужерного горлышка. Сладковатым шипучим шампанским, но никак не крепким джином «Bombay Sapphire», чьи терпкие цитрусовые и пряные нотки можжевельника сейчас покалывают Сюэ Мэну язык: — Папа сказал, что вернется ближе к утру. Слова повисают в густом полуночном летнем воздухе. Будто смешиваются с ним, становятся единым целым. Сапфировое стекло холодит пальцы, когда, раздумывая над ответом, Сюэ Мэну передают уже уговоренную наполовину бутылку. Губы слегка немеют, стоит поднести к ним отдающий горечью дозатор. — Если нам нужно будет уехать пораньше, то… Голос Мэй ХаньСюэ чуть более хриплый, чем обычно, но не менее бархатистый. Спокойный, приятный тембр, с осторожностью касающийся слуха, словно лаская. Глубокий. На контрасте свой собственный голос Сюэ Мэн слышит отрывисто, как-то чрезмерно звонко: — Не неси чушь. Даже грубовато. Так иногда кричат гиацинтовые ара, когда требуют внимания, с важным видом восседая в огромном вольере, установленном в зале их городской квартиры. — Он, скорее, меня с лестницы спустит, если узнает, что я вас посреди ночи отправил домой. Расслабься. Даже если бы я и хотел от вас избавиться, то не стал… Хребет мне дороже. Договаривает и, откинув тяжелую хмельную голову на кирпичную кладку крыльца беседки, смотрит в бескрайнее черное небо с едва-едва различимыми нетрезвым взглядом капельками звезд. Но изучение небесных тел длится недолго, ведь звучит: — Ваше гостеприимство поражает широтой размаха. Звучит… И, сказав это, Мэй ХаньСюэ улыбается. С тихим довольным урчанием, обнажая ровные выбеленные зубы с поблескивающей тонкой, будто выполненной из серебра, леской съемного ретейнера на верхней челюсти. Сюэ Мэн еще со средней школы ненавидит все эти садистские штучки. Мало того, что самому человеку дискомфорт доставляют, так и окружающим на регулярной основе приходится смотреть либо на застрявшие частички пищи между зубами и несъемными элементами брекет-системы, либо… на то, как человек, уже переживший несколько лет ортодонтического ада, вынужден каждый раз перед едой истекать слюнями в салфетку, стараясь осторожно и как можно менее омерзительно (если такое вообще возможно в данной ситуации) снять ретенционную пластинку. Отвратительно. Фу. Аж в дрожь бросает, стоит вспомнить не самых чистоплотных одноклассников… Но потом Сюэ Мэн снова невзначай бросает взгляд на смущенную, словно извиняющуюся за свою открытость белоснежную улыбку Мэй ХаньСюэ, и это первое исключение в жизни альфы, ведь ему откровенно плевать на повышенное слюноотделение, которым временами сопровождается процесс подготовки к приему пищи. Да и в принципе на наличие лески ретейнера в чужом рту… Как показала практика, она даже и целоваться не слишком-то мешает… Однако приличия ради временами все же приходится морщиться, фыркать или отпускать шуточки, ну, чтобы не совсем уж палиться перед окружающими, по трезвости (в состоянии нестояния гораздо легче, не приходится думать ни о чем другом, кроме удержания собственного тела в вертикальном положении, поэтому, наверное, он в последнее время частенько прикладывается к бутылке) поддерживая свой неприкосновенный образ педантичного чистюли с налетом перфекционизма и неподтвержденными, но очень уж похожими на правду, легкими признаками ОКР. — Это все потому что ты Дева, — со знанием дела прокомментировал однажды Мэй ХаньСюэ, наблюдая за тем, как Сюэ Мэн с насупленным видом по второму кругу перепроверял чистоту зубчиков ресторанной вилки. — Хуева. — Я к тому говорю, — Сюэ Мэн наконец приводит скачущие под градусом мысли в условный порядок и, восстановив утерянную цепочку диалога, привлекает к себе внимание припавшего губами к горлышку астролога-таролога местного разлива, — что нам надо успеть протрезветь. Хотя бы нам двоим… И готовься, что мой папа точно заметит все эти ваши… «эксперименты»… Он до сих пор недоумевает, как можно было волосы благородного королевского блонда, который раньше до встречи с близнецами альфа имел честь лицезреть только на картинках в интернете, перекрыть дешевым цветом яркой розовой фуксии. Недоумевает, но уже давно смирился, что его приверженность классике и сдержанной естественности братьям не близка, здесь они кардинально расходятся во мнениях, что частенько приводит к разногласиям. А как иначе-то? Если Сюэ Мэну что-то не нравится, да даже если и в тайне нравится, но по каким-то критериям не входит в общепринятые устои, он не станет молчать. Не станет молчать и… И знает, что Мэй ХаньСюэ его не осудит. Не осудит… Только закатит глаза и в шутку цокнет языком: — О, не начинай. Цокнет языком и вяло отмахнется, слегка нетрезво качнувшись вперед. Вяло отмахнется, подушечками пальцев как бы невзначай задев легкую льняную ткань летних брюк над коленом Сюэ Мэна. Сюэ Мэна, который в свою очередь картинно возмутится непростительной дерзости, сев ровнее: — Нет, серьезно. «Такое» сложно не заметить, знаешь ли? Картинно возмутится и, услышав: — Не завидуй, ханжа. Хочешь, я и над тобой немного поколдую. Какие перышки предпочитаешь, индиго или изумруд? Парирует, придвинувшись ближе: — Предпочитаю не выглядеть как слабостатусный подросток с комплексом неполноценности. Придвинувшись ближе, опираясь на ладони. Ну а что? Если две ноги не держат, поза четвероногой кошки, призывно выгнувшей спинку, и дело сторона. Будь Сюэ Мэн с кем-то другим… Свалил бы свое столь возмутительное поведение на количество выпитого алкоголя или помутнение рассудка… Свалил бы… Но… Но он с Мэй ХаньСюэ и… — Да брось. Тебе нравится. Сюэ Мэн слишком хорошо его знает: — Стараюсь чаще моргать, чтобы большую часть времени «этого» не видеть. Слишком хорошо… А его губы слишком близко… Слишком… Слишком… Слишком долго они провели бок о бок. Слишком долго они были рядом. Слишком… — Наглая ложь. Так долго, что Сюэ Мэн может позволить себе ненадолго потерять лицо. Потерять и даже не переживать, что не сможет найти. Только с Мэй ХаньСюэ такое возможно. Только с ним… — Наглая ложь. Передразнивает, едва-едва с каждым словом касаясь приоткрытых, трепещущих в предвкушении, липких от прозрачного блеска губ. Передразнивает, в точности копируя особенности такого знакомого, родного, ласкающего слух акцента. «Наглая ложь». Передразнивает… Отдавая своей любви остатки теплого воздуха перед финальным прыжком. Отдает и без какого-либо внутреннего напряжения, мук совести… Отдает… И перед тем как углубляет поцелуй, сделав его более осознанным, доверительным… Он нежно, медленно скользя по чужим зубам, проводит языком по тонкой леске ретейнера. Проводит и… И расслабленно улыбается…

***

Настоящее Тихо-тихо шумит цифровой радиоприемник… Но Мо Жань, откинувшись на водительское сиденье, вальяжно положив ногу на ногу, увлечен совершенно другим… Даже не вслушивается… Даже не пытается… Абонент Опекун №2 в сети. Абонент Опекун №2 набирает сообщение. Опекун №2: Привет, моя умница. Я так рад за тебя! Мы с отцом безумно гордимся тобой. Может, напишешь ему сам? Он хоть и все еще дуется, но будет счастлив получить от тебя эту прекрасную новость лично:). Кстати, а что ты делаешь в ближайшее время? Мы уже очень давно все вместе не собирались… А тут и повод появился. Да, еще какой. Что ты об этом думаешь? И Мо Жань в первую секунду даже решает согласиться… Решает согласиться, поскольку эйфория после сдачи последнего экзамена в учебном году пьянит, кружит голову. Решает согласиться, и большой палец уже быстро-быстро набирает: Этот достопочтенный: В выходные я совершенно свободен… Учебный ад закончился и можно… Решает согласиться… Решает… А потом взгляд падает на вырванные из контекста слова «мы с отцом»… И что-то внутри обрывается. Одномоментно. Ухает вниз со скоростью свободного падения. Ухает и осколками оседает где-то в похолодевших ступнях. «Они не твоя семья. Они не семья. Не семья». Приходится стереть под влиянием собственных навязчивых мыслей напечатанное и набрать вновь. Этот достопочтенный: У меня уже все распланировано заранее «смеющийся смайлик». Пока некогда. Много других дел. Мо Жань даже не старается придумывать правдоподобные отмазки. Знает, что омега на том конце все прекрасно осознает. Знает, что он, как никто, умеет читать между строк. Знает, что он, как никто, все понимает. Мо Жань даже не старается придумывать правдоподобные отмазки. Если он не хочет, то почему он должен делать что-то против своей воли. Своей ли? Определенно своей! Опекун №2 набирает сообщение… Опекун №2 прислал Вам стикер «грустный плачущий под дождем песик в розовом дождевичке». Опекун №2 набирает сообщение… Опекун №2: Очень жаль. Если вдруг появится свободная минутка и будет желание, заглядывай. Мы очень скучаем. Опекун №2… Или в переводе на человеческий: господин Ван… Господин Ван… Мо Жань помнит, когда впервые увидел его. Увидел рядом с господином Сюэ, восседающего по другую сторону высокого стола переговоров в комнате для свиданий с потенциальными приемными родителями, опекунами (или, как еще ее называли среди персонала, комнате для отсмотра свеженького мясца). Помнит, как, сжимая в подрагивающих от волнения пальцах небольшой пушистый брелок в виде хаски, поздоровался. Помнит, как поздоровался. Поздоровался неохотно, тихо, почти беззвучно. Поздоровался, будто делая одолжение. Поздоровался и… Помнит, как услышал мягкий бархатистый голос, увидел тронувшую тонкие губы омеги улыбку. Услышал… Увидел и… Еле сдержался, чтобы не скривиться от пронзившей проржавевшим кинжалом детское сердце внутренней боли. Скривиться… От боли… Ведь… Папа был красивый. Самый-самый красивый. С добрыми большими горящими глазами. Этот же… был просто обычным. Да, улыбка. Да, вылизанный до скрипа внешний вид. Без сучка без задоринки. Да, весь в брендах. Начиная от выглядывающих из-под стола отполированных носков дорогих лакированных туфель, в которых при желании можно было бы увидеть собственное отражение, заканчивая зализанными в неестественно тугой пучок волосами, открывающими вид на серьги-гвоздики, инкрустированные драгоценными камушками, которые стоили, скорее всего, целое состояние. В достатке, да. Но он был обычным. Как все. Безликим. Поставь в толпу, закрой на секунду глаза — и больше не найдешь. Как ни ищи. Не сможешь. Потому что банально не запомнишь. Потому что не будет ни одной отличительной черты. Он не был его папой. Они не были его семьей. Папа был красивый… Папа был… А теперь Мо Жаню подсунули суррогат… Суррогат полной, «правильной» ячейки общества. Суррогат из рекламы внедорожника класса люкс «для всей семьи». Ну, не самой бедной семьи, стоит отметить… Или… Семьи, продавшей по одной почке каждого из членов… чтобы хватило всем на виниры (в подобных телевизионных роликах всегда надо стремно открыто улыбаться, также желательно не моргать) и ещё осталось бы немного на машинку для длительных путешествий. «Они не твоя семья. Они не семья. Не семья». Давно уже Этот достопочтенный внутри него не поднимал голову. Давно уже Мо Жань не гнал его от себя… Давно уже… Полтора месяца… Блокирует экран телефона и… И… Только сейчас Мо Жань вспоминает, что курил. Курил и до сих пор удерживает в высунутой за опущенное окно водительского сиденья руке тлеющую сигарету. Вспоминает сам — или по той ли причине, что пальцы начинает постепенно жечь из-за пробирающегося к фильтру огонька. Постепенно жечь, медленно, но верно возвращая альфу в реальность. Альфу, который не хочет мусорить на вылизанной дочиста уличной стоянке медицинского центра. Не хочет, но приходится волей случая. Приходится. Потому что не успевает он нажать на ручку двери, как с другой стороны салона раздается резкий хлопок. Приходится, потому что пальцы сами разжимаются от неожиданности. Разжимаются, даря окурку ощутить на себе чувство свободного падения, отправившись вслед за пепельными снежинками, уже устилающими еще слегка мокрый после кратковременного дождя асфальт. Раздается резкий хлопок двери заднего ряда, и в салоне, в котором Мо Жань вполне себе мог находиться в легкой футболке и джинсах, резко становится холодно. Холодно, словно вместе с вошедшим внутрь залетел пронзающий до костей, срывающий сухие ветви деревьев и плохо закрепленные рекламные баннеры зимний порыв ветра. Альфа мог бы уже привыкнуть… Но такое не повторялось уже достаточно давно. Не повторялось, и потому, прежде чем посмотреть в зеркало заднего вида, Мо Жань ловит навязчивый и кажущийся странно далеким флешбек их самой первой «неофициальной» встречи. Стоянка. Холод, пробирающийся ледяными щупальцами под ребра. ЕГО голос. Потом желание лишить ЕГО точки опоры. Любой. Даже самой хлипкой. План идеальной мести за то, что ОН посмел выбить Мо Жаня из колеи. Фиаско. Проигрыш. Затапливающая мозговой центр животная ненависть. Собственный голос: — Уже уезжаешь? Ротик разработал, а благодарить альф по-человечески так и не научился? Ну ничего страшного, отсосы тоже принимаются. И ЕГО ответ: — Боюсь, не потянете. Не ваш уровень. Вам уж точно нечего мне предложить, а моя благодарность стоит очень дорого. Боль в поврежденных пальцах… Сейчас все это так живо, но и так одновременно далеко. Сказали бы ему в тот момент, когда Мо Жань, потирая ушибленные конечности, в красках представлял изощренные своей жестокостью и количеством эротического подтекста ситуации, в которых ОН мог бы оказаться по его милости, что меньше чем через два года он будет сидеть после всех вовремя сданных экзаменов (ни долгов, ни пересдач) и ждать ЕГО из больницы с цветастой коробкой донатов с ягодной начинкой и остывшим имбирным чаем… Он бы, мягко говоря, охуел и со стопроцентной вероятностью в подобное будущее поверил бы только в том случае, если бы вместо пудры на пончиках был цианистый калий. А сейчас это реальность. Реальность, от которой он не бежит. Реальность, которая существует вокруг него по собственному желанию. Реальность, которую даже больше не комментирует Этот достопочтенный. Надолго ли это так? Вопрос… Мо Жань искренне надеется, что да… Надеется на реальность… Реальность, в которой он вдруг слышит тихое прохладное «Спасибо» с заднего сиденья и шелест фирменного пакета ставшей за последний месяц ИХ любимой кофейни. ИХ любимой кофейни. ИХ, как странно, но и пугающе приятно это осознавать. Слышит: «Спасибо»… »…а моя благодарность стоит очень дорого». Слышит: «Спасибо»… И подает голос: — Как все…? Подает радостней, чем следует. Подает так, чтобы хоть немного разогнать теплотой ноток голоса внезапно наступившую в салоне зиму. Подает и оборачивается, опираясь о кожаное сидение. — …прошло? Оборачивается и всеми силами заставляет свой голос не дрогнуть. Всеми возможными собственными и всевышними силами. Вроде бы получается. Вроде бы даже приветливая улыбка не сползает с губ, но… Внутри что-то сжимается… Будто бы он застегивал молнию, и она ненароком зажевала сердце… Больно так зажевала… И, как назло, в самый неподходящий момент застряла… Ни туда ни сюда. Все… Все в НЕМ намекает на то, что все, если не плохо, то как минимум не так, как ОН ожидал. Капюшон черного оверсайз худи Мо Жаня сползает ЕМУ на бледное, словно припудренное мелом, лицо. Припудренное, с искусственно вырисованными скульптурирующими средствами следами неимоверной усталости. Словно… Но на НЕМ ни грамма косметики… Ничего, кроме застывшей маски обреченного спокойствия. Маски, так и кричащей: «Все в порядке, посплю и все пройдет, мне не нужна помощь, я со всем справлюсь». Маски, так и кричащей, если бы не нездоровый лихорадочный блеск глаз феникса. Блеск остекленевших замерших глаз феникса… Остекленевших глаз, покрывшихся тонким слоем прозрачного льда от пожирающего внутренности ужаса… От разрывающих микровзрывами черепную коробку мыслей. Мо Жань научился отличать реальное спокойствие от… Того, за что ОН старается его усиленно выдать. Старается усиленно выдать, но выдает САМ СЕБЯ, потому что за тщетными попытками придать СЕБЕ невозмутимый вид пропускает мимо ушей вопрос. Пропускает мимо ушей вопрос, невидящими глазами фокусируясь, скорее, в недрах собственной души, чем на содержимом открытой цветастой коробки. Коробки, которую ОН придерживает перевязанной стерильными бинтами и с трудом сгибающейся в районе локтя рукой. Рукой, на которую ОН пока еще не рискует после забора крови опускать засученную ткань мягкого худи. — Как все прошло? Повторяет Мо Жань, когда к нему приходит понимание, что в его же интересах помочь ЕМУ расшевелиться. Помочь расшевелиться и постараться поддержать, насколько это будет возможно. Насколько это будет возможно, в зависимости от тяжести вынесенного врачом вердикта. Мо Жань знал, что им надо было идти вместе. Знал. Говорил, что экзамен не главное, что пересдаст позже… Но ОН был непреклонен. ОН был непреклонен… Так почему тогда альфа винит себя? Почему? Почему его сжирает изнутри из-за того, что он не был рядом. Что он не был рядом, когда ЕГО огорчили, или напугали, или еще черт знает что сделали… Он должен был быть рядом с НИМ, держать за руку и слушать все, о чем говорит врач. Должен был, но не стал… Пошел у НЕГО на поводу, и теперь они здесь. ОН полностью в себе и с целлофановыми глазами. А Мо Жань… С грузом непонимания происходящего и чувством непреодолимой вины. — Ваньнин… Снова открывает рот. Зовет и к своему ужасу не видит реакции. Никакой. Приходится пересесть. Выбежать из машины и запрыгнуть на заднее сиденье. Запрыгнуть, изо всей силы хлопнув дверью, совершенно не заботясь о последствиях. Главное, чтобы поближе… Главное, чтобы рядом… С НИМ рядом… Хочется обнять, прижать к себе и просто гладить по голове. Просто гладить, успокаивая все то, что не дает ЕМУ прийти в себя. Все то, что не позволяет ЕМУ расслабиться. В крайнем случае, забрать или хотя бы разделить всю гложущую ЕГО боль. Но Мо Жань ограничивается лишь мягким, осторожным, чтобы ни в коем случае не напугать, прикосновением к руке. Поглаживанием бархатистой кожи. Почти невесомым. Поглаживанием между ЕГО большим и указательным пальцем. Поглаживанием, которое наконец-то привлекает внимание лучше всяких слов: — Тебе красочно или перейти сразу к сути? ОН слышал. Это уже хорошо. Значит, не все потеряно. — Как считаешь нужным. Ему все равно, что ОН расскажет, главное, чтобы выговорился… Главное, чтобы стало легче… Главное… И ОН начинает: — Я так устал, Мо Жань. ОН говорит честно, серьезно так, выламывая брови. Говорит, все еще не сводя взгляда с сахарной пудры, белым полотном устилающей картонную коробку. Говорит честно, с одной ровной интонационной линией, словно играет в игру, где нельзя нарушать пределов определенного звукового диапазона: — Шесть лет… — паузы тоже выверенные, будто записанные заранее, а потом отредактированные нейросетью на постпродакшене. — Шесть лет… Клиники, обследования, кажется, уже литры отданной крови; еще немного, и я сам начну просвечиваться, без УЗИ. Капельницы, уколы, таблетки. Две операции… Тот ужас, который нам пришлось пережить вместе… Я больше не могу. Я не выдерживаю, Мо Жань. Я очень устал. А они… Только здесь предустановленная программа дает сбой… Только здесь ЕГО голос терпит поражение. Срывается. ЕМУ даже приходится прочистить горло, чтобы иметь возможность продолжать: — Они… Почему они сказали мне ЭТО только сейчас?.. Почему они не могли поставить меня об этом в известность раньше?.. Или позже?.. Или просто промолчать?.. Почему?.. Почему все так?.. Мо Жань не собирается спрашивать напрямую, если ОН захочет — сам расскажет, но продолжать только-только зародившийся диалог жизненно необходимо: — А что бы изменилось, скажи они раньше или позже? — Все, — говорит как отрезает. — Буквально все… И левую ладонь альфы ловят в подрагивающий капкан из плоти и крови. Ловят не быстро, постепенно, растягивая процесс поимки подольше. Словно и не ловят вовсе, а уговаривают попасться, приманивая, увещевая. Ловят, но будто бы и не при делах. Сам виноват, сам угодил в ловушку. Ловят и: — Твое неожиданное появление разделило мою жизнь аккурат на «до» и «после»… Так обычно говорят… Так обычно говорят перед расставанием. Что-то подобное точно должно входить в ежегодный негласный рейтинг: «Топ-100 отвратительных выражений, чтобы сделать вашему заведомо бывшему партнеру еще больнее». Так обычно говорят, но ЕГО пальцы, крепче сжимающиеся вокруг кисти, дарят надежду. Дарят надежду, не позволяя рубить с плеча. Дарят надежду, которая позволяет удерживать разум в целости. Разум, который при других обстоятельствах уже было бы не спасти… Разум, в котором рождается законный, как альфе кажется, вопрос: — Я все испортил? Мягкая ткань темного капюшона худи (приватизированного ИМ в постоянное пользование) щекочет шею, когда ОН, отставив коробку на переднее сиденье, подобно замерзшему котенку ластящемуся к укутанному в плед хозяину, притуливается к Мо Жаню. Притуливается к Мо Жаню, подбирая под себя СВОИ длинные, из-за худобы кажущиеся безумно хрупкими ноги. Говорит тихо… Говорит тихо, но твердо… Твердо, прикрыв тяжелые веки: — Как до утки, Мо Жань. Как до утки — на десятые сутки. У НЕГО озноб. Опять, судя по всему, заставили сдавать больше одной лабораторной пробирки. Гораздо больше. И вкололи наверняка что-то… Полезное… У НЕГО озноб, но сил пока еще достаточно: — Кто влез в мою жизнь? Кто врал мне? Кто вмешался в мое лечение? — достаточно, чтобы высказать все, что накопилось, не открывая глаз. — Кто согласился на парную терапию, не зная даже такого термина? Кто принимал препараты как по часам? Кто будил меня по ночам, когда нужно было ставить укол? — Прости меня. Я… Я… Мо Жань не знает, что и сказать. Просто не находится. Заикается местоимением первого лица единственного числа. Заикается и только и может, что приобнять омегу свободной рукой. Приобнять, лихорадочно скользя по скрытому в сборящихся слоях теплого худи впалому животу. Приобнять и быть благодарным, когда ОН снова открывает рот, позволяя больше не тратить воздух бессмысленным «я»: — Поздно уже пить «Боржоми», если почки отказали. Дело не в этом… Открывает рот, а потом… А потом… Будто бы хочет свернуть альфе шею… Так резко… Так, как показывают в фильмах, одним движением… Но нет… ОН просто обнимает лицо Мо Жаня с двух сторон, заставляя посмотреть в СВОИ бездонные глаза ледяного феникса. Только в них… И никуда больше… Только в них, так как ткань теперь уже чужого оверсайз капюшона на манер шор закрывает от Мо Жаня весь остальной мир… Только в них… Только… Только в глаза его омеги… Его Ваньнина… Его… И сейчас никого больше… Его Ваньнина, который выдыхает ответ на все заданные и незаданные вопросы: — Просто возьми ответственность! Ответ, порождающий ещё больше непонимания, но… Дающий шанс… Дающий шанс сказать то, что никак не приходилось к слову… — Еще не поздно, можем расписаться хоть сегодня, — Мо Жань тараторит, не отводя взгляда от прямого, твердого, как сталь, взгляда феникса, он абсолютно серьезен. — Я уже давно собирался предложить… И… И… Его перебивают. Мягко. Насколько это возможно. Мягко, быстро клюют в искусанные в порыве предэкзаменационной паники губы. Клюют, и в первую секунду даже хочется зашипеть от острых, пронзающих поврежденный эпидермис фантомных иголочек. Хочется, накатывает, но он сдерживается. Сдерживается и внемлет следующим словам своего омеги: — Ты головой у меня ударился что ли? Никакого брака. Я, конечно, временами чувствую, что схожу с ума, но пока мне, слава всем Небесам, только кажется. — Тогда в чем дело? Я что угодно… Что угодно для тебя сделаю, — умирает недосказанностью в пространстве и времени… Умирает вместе с… Что угодно, Ваньнин. Только поехали домой. В НАШУ квартиру. К НАШЕМУ Цзяньгую. Поехали. Мы наконец-то сможем провести время вместе. Мы наконец-то можем без напрягов и дедлайнов провести время только вдвоем. Только мы с тобой… Только мы… Мы… Мы… А потом одновременно с двух пар губ слетает: — Зомби… давай встречаться? — Мне предложили сделать ЭКО… И… В воцарившейся ИХ личной тишине… Тишине и напряжении, которое между НИМИ сейчас можно потрогать и получить смертельный разряд тока… В воцарившейся ИХ личной тишине… Из радиоприемника машины, работающего все это время на минимальной громкости, доносится отчетливое: All I wanted was the real love But I feel numb Мо Жань не верит в судьбу. Не верит ни под каким предлогом. Не верит… Не верит, и все тут… Не верит… Но, как оказывается… Как показывает практика… Она в него очень даже…

***

P.S. Когда-то в прошлом — Папа всегда поет мне… — Поет? — Да, когда я не могу уснуть… — Но я… Я не умею… Я… Хорошо, попробую… Только не смейся. — Ты же принц, а принцы в мультиках всегда красиво поют. — Стой, что? Я принц? — Самый красивый из всех. Только грустный. А знаешь… Вот я завтра проснусь и обязательно-обязательно подниму тебе настроение… Я даже уже придумал, как… Но это будет сюрприз… А потом познакомлю тебя с папой, когда он вернется… Он очень хороший. Ты ему понравишься. Честно-честно. Ты только не уходи, ладно? Не уйдешь? — Не уйду… «Обещаю…»