Случайные жертвы стихийных порывов

Некоторые воспоминания — как неправильно сросшиеся кости пальцев ног: начинают ныть, беспокоя в самый неподходящий момент. Не позволяя ступить и шага… Нарушая привычный ход вещей, и без того серых будней. Лишая права на пустую голову и собственное успокоение. Они, как тянущая, беспрестанно следующая по пятам неуемная боль, настигают без предупреждения. Просто настигают — и остается только смириться с этим фактом. Часто люди понятия не имеют, что именно вызывает у них шквал навязчивых, тянущих к сердечной мышце когтистые, скрюченные от времени сухие пальцы воспоминаний. И в какой-то степени… Им легче… Им не нужно постоянно думать о том, как избежать того или иного события, как случайно не включить неподходящую песню в плейлисте или не выверять запросы в интернете таким образом, чтобы случайно не увидеть то… что не нужно видеть… Им спокойнее. Им действительно легче. Чу Ваньнин в какой-то степени им завидует. А если не кривить душой, то мечтает оказаться на их месте. У него очень много триггеров. Они постоянно появляются в его жизни, не позволяя забыть… И с этим ничего не сделать. Этого не избежать. *** Чу Ваньнин открывает глаза. И не видит ничего, кроме шелковой наволочки винного цвета. Цвета, который Мо Жань еле отвоевал в мебельном магазине, когда понял по ледяному тону омеги, что черные ему точно не светят и «вопрос закрыт». И пока Чу Ваньнин подбирал с консультантом новые плинтусы на кухню их съемной квартиры, так как старые Цзяньгуй в глубокой задумчивости постепенно сгрыз, Мо Жань (с видом обиженного на весь свет подростка) время от времени приносил комплекты постельного белья, каждый раз к непомерному смущению сотрудника магазина слабого статуса утверждая, что только на таких простынях его внутренние демоны найдут успокоение. В один из заходов даже не выдержал, решил показать зубки, настоять на своем. За что незамедлительно был награжден испепеляющим взглядом. Взглядом, последствия которого альфа в полной мере ощутил на себе вечером того же дня. Потому что простыни-то Мо Жань в итоге с победоносным видом домой принес (несколько одинаковых наборов на смену), но спать с ними в обнимку был отправлен на кухню, делить жилплощадь со сгрызенными плинтусами. Чу Ваньнин открывает глаза. И не видит ничего, кроме шелковой наволочки винного цвета. Редко когда он просыпается и видит потолок. Редко когда он спит не на животе. Редко, потому что частые сонные параличи в недалеком прошлом отучили делать иначе. Редко, потому что бывают исключения… ведь сильная усталость часто дает о себе знать… и заснуть он может буквально стоя. Первое время их совместного проживания Мо Жань даже пару раз перепроверял, жив ли он. Испуганно расталкивал, а потом в качестве извинения говорил, что обнаружить бездыханное тело в постели, конечно, интересный опыт, но подобные столь частые перформансы не для его тонкой душевной организации. Потом постепенно привык… Иногда даже рисковал… Приобнимал не оказывающего сопротивления задремавшего чуть быстрее него Чу Ваньнина, перекладывая голову омеги с подушки себе на плечо. «Так я чувствую, что ты все еще дышишь», — оправдывался Мо Жань, когда утром следующего дня все карты неизбежно вскрывались. Чу Ваньнин не был против подобных актов заботы. Напротив, изредка просыпаясь посреди ночи и понимая, что именно происходит, невесомо оставлял мягкие поцелуи на ключице мирно посапывающего альфы… Однако утром все равно холодно делал выговор или даже отталкивал от себя, чтобы неповадно было совершать подобные поползновения без спроса. Он не терпел вольностей. Особенно если речь заходила о самом беспомощном его состоянии. А в беспомощном состоянии за последние несколько недель после больницы Чу Ваньнин пребывает довольно часто. Новые препараты имеют очень сильный седативный эффект, поэтому, отдавая все возможные силы на работе, омега дома валится с ног. Иногда даже до второго этажа не доходит. А иногда и не дома… Чу Ваньнин постоянно ловит себя на мысли, что произойдет, если в вузе поймут, что их с нерадивым студентом Мо Вэйюем связывают не только учебные обязательства. Ловит, а потом гонит прочь все подобные мысли, потому что альфа очередным глупым каламбуром про «зомби» в обеденный перерыв отвлекает омегу, чтобы тот хоть чем-то перекусил, а не упал лицом в холодные влажные листья салата на манер импровизированной подушки. Но, к сожалению, одними поездками в царство Морфея все не ограничивается. «Когда я посылал запрос во Вселенную, чтобы мы спали вместе словно любящая пара, я не имел в виду «регулярный беспробудный сон», — как-то неудачно пошутил Мо Жань, наблюдая за тем, как Чу Ваньнин нетвердыми руками наливал себе воду из полного графина, чтобы принять утреннюю дозу таблеток… Пошутил, а потом вынужден был собирать разлетевшиеся по полу медикаменты. Да… У Чу Ваньнин время от времени еще и случаются резкие перепады настроения. Случаются… И он ничего не может с ними поделать… Если бы кто-то еще пару месяцев назад сказал, что он будет вести себя словно карикатурный омега из шовинистических анекдотов представителей сильного статуса, он бы оторвал себе голову собственными руками, чтобы не мучиться и тем более не позориться. А теперь… Теперь он из-за гормональных изменений не всегда способен себя контролировать должным образом. «Не всегда»… Лишь удобная ложь… Практически никогда… Не способен, слишком часто не по своей воле проявляя обычно несвойственные ему ранее яркие эмоции: гнев, раздражение, грусть, внезапно нахлынувшее воодушевление. А когда в один прекрасный день на вопрос Мо Жаня «Что-то случилось, зомби?» Чу Ваньнин, уже накрутивший себя до сверхзвуковой скорости самобичевания, вместо стандартной спокойно взвешенной прохлады в голосе, зло, как-то резко с едким сарказмом отвечает, передразнивая в точности интонацию альфы: — Ничего не случилось. Спасибо, что додумался спросить, — удивляются оба. Один — в ужасе от того, что только что сделал. Другой же — урча от умиления, тянется, чтобы примирительно поцеловать омегу в лоб. Чу Ваньнин открывает глаза. И не видит ничего, кроме шелковой наволочки винного цвета. Прямо как тогда… Тогда, когда он в один прекрасный день отрывает голову от подушки, чтобы, почувствовав сильную вибрацию, проверить покоящийся на прикроватной тумбочке айфон на предмет важных уведомлений. Отрывает голову от подушки, протягивает руку, еще плохо слушающимися после глубокого сна пальцами поворачивает девайс экраном к себе и видит входящий видеозвонок. Видеозвонок от абонента «Драгоценный супруг»… И когда только Мо Жань успел поменять контакт «Стремная улыбочка (временное сожительство)» на «Драгоценный супруг»? Остается только догадываться… Чу Ваньнин, перевернувшись на спину и поднимая подушку повыше, чтобы удобнее сесть, проводит по экрану, принимая вызов. И в первую секунду… В первую секунду ему искренне кажется, что Морфей еще не полностью вернул его из царства грез. Что реальность смешивается с вымыслом… Но все это скоро пройдет. Развеется туманной предрассветный дымкой. Хотя и не рассвет, и даже не полдень. На часах в углу экрана черным по белому значится «четыре часа дня, суббота». В первую секунду ему искренне кажется, что стоит постепенно проморгаться и все вернется на круги своя… Кажется… Как Чу Ваньнин слышит радостное «Сюрприз!» по другую сторону виртуального мира, и вера в собственное минутное помешательство постепенно улетучивается: — Это фильтр такой? Его голос сиплый, гораздо глуше, чем обычно. Его голос в собственных ушах звучит чужеродно. Словно не он двигает губами и напрягает связки. Словно кто-то делает это за него, бесстыдно завладев контролем над телом. Завладев контролем над телом, транслирует в глазной модуль странные галлюцинации. Странные галлюцинации, такие, как неестественно выбеленные волосы довольного, будто награжденного за хорошее поведение пса (разве что слюни во все стороны не летят), Мо Жаня: — Нет, — произносит, картинно небрежно встряхивая блондинистой гривой и просверливая себя любимого восхищенным взглядом в маленьком окошечке сверху экрана, альфа. — Я только из салона. Понимаю, ты в шоке от восхищения. Мне тоже безумно понравилось. Не ожидал, что так красиво получится. Чу Ваньнин же в ответ глубоко обреченно вздыхает. Вздыхает и, смежив веки, пальцами свободной от айфона руки потирает переносицу: — И это то сверхсекретное и неимоверно важное дело, — тоном выгоревшего на работе руководителя предприятия, вынужденного вместе того, чтобы вовремя пойти домой, отчитывать и разбираться с проебами подчиненных, — о котором ты не мог мне сказать, потому что боялся, что все сорвется и не получится реализовать задуманное в полном объеме? Мо Жань чуть ли не взвизгивает от переполняющего его радостного возбуждения (ну точно щенок… Цзяньгуй даже временами меньше хозяина напоминает представителя собственного семейства… Чу Ваньнину иногда грешным делом приходит в голову в шутку попросить «дать лапу», не обращаясь к кому-то конкретно, а затем проверить, кто первый прибежит выполнять команду): — Именно! Оно самое! Весеннее солнце за плечом альфы даже через фронтальную камеру сияет ярче неоновых вывесок придорожных мотелей в летний период отпусков. Сияет с такой интенсивностью, что Чу Ваньнину приходится при каждом взгляде в экран волей-неволей морщиться, чтобы не травмировать глаза, еще не привыкшие к бьющим по сетчатке прямым лучам дневного света. По ту сторону данные изменения, естественно, фиксируются. Фиксируются мгновенно. Фиксируются со скоростью звука… Фиксируются, и за пурпурными радужками молниеносно начинается мыслительный процесс. Процесс столь сложный, что все счастье со слегка искаженного камерой айфона, но все еще идеального, по формуле золотого сечения лица улетучивается: — Чего? Были бы у него на макушке уши, Мо Жань со стопроцентной вероятностью прижал бы их. Но, так как физически он человек, довольствоваться приходится легкой оторопью в голосе, смешанной с мутной грустью, постепенно, словно закрытый резервуар для опасных глубоководных чудовищ, заполняющей глазные яблоки: — Мне не идет? На что Чу Ваньнину остается лишь пожать плечами и перед тем как сбросить вызов, вынести вердикт: — Придешь домой первым делом покажешь паспорт, у меня такое чувство, что я живу с четырнадцатилетним. А потом, примерно через полчаса, открыв дверь и задержав Цзяньгуя одной ногой от героического броска за порог, споткнуться взглядом о страницы потрепанного, но все же официального документа. Официального документа, с форзаца которого на него смотрит знакомое лицо. — Стащил документы у старшего брата? — ловя на себе немигающий хищный взгляд, спрашивает Чу Ваньнин, слегка приподнимая брови. Мо Жань же в долгу не остается и, презрительно фыркнув, будто вспомнив что-то не самое лицеприятное, спокойно парирует: — Мой старший брат урод во всех смыслах, нас не перепутаешь. Но переиграть Чу Ваньнина на его законной территории нет никаких шансов: — Почему же, по описанию прямо-таки попадание в яблочко. Стоило омеге чуть попривыкнуть к тому, что на самом деле он имеет дело не с пугающим таинственным незнакомцем, каким альфа предстал перед ним изначально, почти безукоризненно исполняя свою роль, а с… ну… Мо Жанем… любые их перепалки с большой долей вероятности заканчивались его безукоризненной победой (однако, справедливости ради, ничья тоже случалась, реже, но случалась). Все же род деятельности Чу Ваньнина обязывает держать удар… Правда… не в случае, когда оппонент тебе нравится до свертывания внутренних органов… и все твои инстинкты так и кричат об опасности, а в следующую секунду — уже от нечеловеческого желания. Сейчас же все по-другому. Перед ним больше не Этот достопочтенный. Флер таинственности и безграничной власти давно спал. Спал, и Чу Ваньнин, подняв его с пола, аккуратно убрал, словно ворсистый плед, на верхнюю полку платяного шкафа. С Мо Жанем же настоящим… Ему спокойнее. Ему тише. И, к своему собственному ужасу, проще. К своему собственному ужасу, он осознает, что начал еще сильнее привязываться к альфе. А казалось бы… Куда уж сильнее… К своему собственному ужасу, постоянно хочется его обнимать. Гладить по голове. Нежно-нежно. Аж до скрипа сахара на зубах. Хочется… Хочется, потому что… А и сам не знает «почему»… То ли отголоски гипертрофированного родительского инстинкта, своеобразное проявление заботы к младшему. То ли рядом с Мо Жанем омега становится все более сентиментальным и ужасающе тактильным. Становится ужасающе тактильным особенно тогда, когда замечает, что альфа теряется. Когда замечает недоумение на его лице. Такое живое. Искреннее. Прямо как сейчас… — Ну все, не дуйся, — ласково запуская пальцы в чужие мягкие (скорее всего, еще и очень вкусно пахнущие от профессиональных косметических средств) теперь уже светлые волосы, произносит Чу Ваньнин. — В жизни не так все и страшно выглядит… Мо Жань обиженно морщит нос, однако, подается навстречу. Подается навстречу, делая наугад пару нетвердых шагов. Подается навстречу, наконец-то попадая в квартиру. Подается навстречу и, не глядя, прикрывает за собой входную дверь. — Обнадеживающе… — бурчит, уткнувшись в шею омеги, бурчит, с каждым словом едва-едва прикасаясь губами к коже. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты мастер комплиментов? Чу Ваньнин, расслаблено приподняв уголки губ, шепчет: — Ты у меня первый. Звучит сомнительно, он знает. Звучит даже слишком сомнительно. Сомнительно настолько, что Мо Жань не удерживается от рваного выдоха-смешка: — Хоть в чем-то… За что тут же ощутимо получает по выбеленному затылку. Чу Ваньнин открывает глаза. И не видит ничего, кроме шелковой наволочки винного цвета. Не видит, но точно знает, какой именно сегодня день. Знает какой сегодня день, а вот вспомнить, почему подушка перекочевала на разложенный кухонный диван, не способен. Не способен, поэтому расфокусированным взглядом скользит вокруг в поисках возможных ответов… Ну или на крайний случай подсказок, способных послужить ключом к пониманию произошедшего. Долго искать не приходится. Ключ оказывается даже ближе, чем Чу Ваньнин думает изначально. Белобрысый такой ключ. Растрепанный. Вальяжно развалившийся на покрывале по левую руку от омеги в одних спортивных штанах. Под обнаженной спиной — подушка, на вытянутых ногах — макбук. Пальцы с темными узорами подкожных хаотичных линий что-то быстро-быстро печатают. Пальцы, опускающиеся на клавиатуру с успокаивающими мечущийся в поисках ответов разум щелчками. Щелчками, образующими мерный шелест. Шелест, отдаленно напоминающий убаюкивающий стук дождя по стеклу. Это… Так… По-домашнему… Так… Странно и ново каждый раз… Каждый раз, когда они вот так просто лежат в одной постели. Лежат в одной постели, подобно любящей семейной паре. Семейной паре, которая накануне вечером смотрела диснеевский мультфильм (память к Чу Ваньнину медленно, но верно начинает возвращаться), а потом уснула в объятьях друг друга, так и не досмотрев до конца. — Знаешь, что я делаю? Не отрывая глаз от экрана и не сбивая четкий музыкальный ритм клавиатурных клавиш, вдруг спрашивает Мо Жань. Спрашивает тихо, но и этого вполне достаточно, чтобы омега дернулся от неожиданности. Дернулся и почувствовал резкий выброс адреналина в кровь, — сон словно рукой снимает. Даже его пальцы изнутри будто покрываются холодным, покалывающим кожу инеем: — Боюсь представить. Готовишься к экзамену по моему предмету? Испугался комиссии? Альфа поворачивает экран так, чтобы Чу Ваньнин мог во всей красе лицезреть его непосильные труды: — Пишу курсовую. Скалится во все тридцать два. Гордится собой. Даже демонстративно кивает на криво напечатанный титульник, мол «оцени старания по десятибалльной шкале». Довольный… Даже расстраивать как-то жаль… Но приходится: — Выбрать тему к концу года — это не написать курсовую. Мо Жань с секунду виснет, подгружает сказанное, а только потом его ослепительная улыбка меркнет. Меркнет и: — Художника обидеть может каждый, — и наигранно сердито вздергивает подбородок. — А вы меня, профессор, сильно недооцениваете. Я уже, к вашему сведению, отправил титульник и введение моему непосредственному научному руководителю. — Искренне желаю ему удачи и крепких нервов, — произносит Чу Ваньнин, стараясь всеми силами завершить диалог, напоминающий ему о нарушении им же самим какой бы то ни было корпоративной этики. Ну, может, и не совсем корпоративной, так как в уставе университета не было ни слова о запрете преподавателям вступать в отношения со своими студентами… Однако… Как после всего этого омега будет смотреть в глаза Сюэ Чжэнъюну, который поручился за него головой, он еще не придумал. И ладно бы нарвался на простого выпускника без рода и племени (что в их вузе редкость, но все же), а тут мало того, что студент, так еще и, как недавно выяснилось, племянник самого господина Сюэ… Нужно сменить тему. Срочно. А чтобы это сделать, Чу Ваньнину далеко ходить не надо: — Вместо не самых выдающихся доказательств твоей успешной учебы лучше бы сказал, какой сегодня день. Мо Жань, аккуратно опуская крышку макбука: — Какой же? В его голосе недоумение. В его голосе чуть слышные нотки непонимания. — Я тебя спрашиваю. Не станет же Чу Ваньнин вот так сразу отдавать козырного туза. Всему свое время. Мо Жань же… Мо Жань переворачивается на живот и словно в лучших боевиках девяностых по-пластунски ползет к омеге. Старается не шуметь, но простыни шуршат, стоит ему только подтянуться на локтях. Одно подтягивание — одна рокочущая фраза: — Вы меня валите, профессор. Не даете ни единого шанса. И вот он вплотную. И вот он заглядывает в глаза. Заглядывает снизу вверх. Спрашивает. Спрашивает, не получая сопротивления… Не получает сопротивления, и только потом мягко-мягко трется кончиком носа о нос Чу Ваньнина: — Ну скажи. Видимо, довольно длительное молчание в ответ все же выводит его из себя. Выводит, и он снова нетерпеливо рычит: — Скажи мне… Затем снова: — Скажи… — Так быстро сдаешься? — Чу Ваньнину, конечно, было бы довольно весело мучить альфу, и дальше играя в угадайку, но… — Врачи тебя разве не поставили в известность, когда именно… «спадает эмбарго»? Но он решает этого не делать. Решает не делать и внести ответ на золотом подносе ясности. Внести и… Внести и наблюдать как полное охуевание на лице альфы «Когда… что? При чем здесь…?» сменяется на выражение «Кажется я понял… или не понял… но понял… а правильно ли я понял… не важно, сам, если что, будет виноват, что не высказался яснее». Он перед тем, как продолжить, даже горло прочищает. Прочищает, еще не до конца веря в собственное счастье. Прочищает горло и начинает часто-часто моргать. Моргать, осыпая винные простыни мириадами пурпурных искр: — Ты шутишь надо мной, зомби? Чу Ваньнин вопросительно изламывает линию губ: — А похоже? — Мне кажется, я сейчас заплачу, — комментирует свое внутреннее состояние Мо Жань, роняя голову на заранее подставленные предплечья. Комментирует куда-то себе в обнаженную татуированную кожу, поэтому звучит слегка приглушенно. Звучит радостно, но будто со дна глубокого колодца. Однако… Как говорится, умеешь кататься — люби и саночки возить. Не все так просто… — Но есть одно обязательное условие. Мо Жань вскидывается. Мо Жань вскидывается как ищейка, почуявшая кролика. Мо Жань вскидывается, чем неимоверно пугает спавшего все это время без задних ног у омеги в ногах Цзяньгуя. Мо Жань вскидывается, и Чу Ваньнин ловит себя на мысли, что уже бы потерял сознание от таких резких движений головой: — Слушаюсь и повинуюсь. — Нам нужны контрацептивы, — ответ одними губами, будто их кто-то может подслушать. Не успевает договорить, а альфа уже срывается с места: — Сей момент. Срывается… Добегает босиком до косяка двери и только тогда тормозит. Тормозит и с виноватым видом оборачивается, вспомнив о чем-то: — Ааа… — не уверен, как бы правильно начать, но решается продолжить, чтобы обсудить проблему здесь и сейчас. — Слушай, а у нас они вообще имеются? Просто я недавно упаковку с неприкосновенным запасом изо рта Пельмешка вынул… Погрыз он ее знатно так… Небезопасно теперь ими пользоваться, знаешь ли… — Учет презервативов не веду, уж извини, — через плечо бросает Чу Ваньнин, запуская пальцы в шерстку пришедшего к нему под бочок Цзяньгуя. Один пес сдал пост — второй принял. Альфы… Что с них взять… — Ла-а-адно, — немного разочарованно, но со сдержанным вздохом тянет Мо Жань. — На территории же вроде есть аптека, да? — Должна быть. И только голос омеги замирает, как ураган Мо Вэйюй приходит в движение. — Никуда не уходи, зомби, — доносится откуда-то из прихожей. — Я мигом. Одна нога здесь — другая там. И… Хлопает входная дверь… Хлопает… — Братика захотел? — бормочет себе под нос Чу Ваньнин (избегая мыслей о том, что Мо Жань мог и голышом на улицу побежать с утра пораньше, ведь «на кону же дело государственной важности»), обращаясь скорее к себе самому, чем к млеющему под ласками и высунувшему от удовольствия влажный ярко-розовый язык Цзяньгую. — Еще одного? Бати тебе недостаточно? Потерпи, мой хороший. Третьего ребенка мне пока рано… Ложь… Я просто пока не могу… Чу Ваньнин открывает глаза. И не видит ничего, кроме шелковой наволочки винного цвета. Так происходит всегда. Всегда за все те недели (полтора месяца, кажется…), что они с Мо Жанем живут вместе после возвращения из клинического чистилища. Всегда… А Чу Ваньнин и не против. Очень даже за. Такое «всегда» его вполне себе устраивает. Такое «всегда» дарит чувство необходимого спокойствия. Такое «всегда» приносит стабильность. Веру в безопасность. И просто помогает принять новые правила игры. Игры, которая постепенно стала командной. Игры… — Ты, вроде, уже взрослый. Должен понять. Не поймешь сейчас — так со временем. У меня семья. Дети. Любимый муж. Я счастлив. И я не хочу испытывать перманентное чувство вины, за «прошлое» в котором на самом деле не виноват. Игры… Мыслей больше нет… Ни одной… Они улетучиваются… Он слышит плач. Громкий. Надрывный. Плач младенца где-то в глубине окутанной тьмой квартиры. Слышит… И срывается с места… Срывается с места и понимает, что в спальне он один. Ни Мо Жаня… Ни Цзяньгуя… Пустота… Щемящее в груди одиночество… Ни к кому не обратиться. Никого не спросить. Не получить помощи… Никого нет рядом… Он должен сделать все сам… — Ты перестал отвечать на сообщения, когда я предложил пересечься… Я ни в чем и никогда тебя не винил. Я просто хотел увидеться с тобой. Вот и все. Поговорить. Хоть минуту. Мы ведь не виделись почти одиннадцать лет. Может мы могли бы… — Так. А тебе не пришло в голову хоть на секунду, что я этого не хочу? Ммм? Что мне это не интересно? Что я не хочу бередить прошлое? Вежливо односложно отвечать в чате не одно и то же с личными встречами. И Чу Ваньнин начинает идти… Чу Ваньнин идет на ощупь. По знакомым и незнакомым одновременно коридорам. Коридорам, кажущимся бесконечными. Коридорам с ледяным до онемения стоп полом. Он… Хочет крикнуть… Хочет успокоить истошно плачущего ребенка… Сказать, что все хорошо. Сказать… Но он не может. Он просто не может открыть рот. Не может… И приходится идти дальше… Идти и идти… Пока не замечает тоненькую полоску холодного электрического света. Пока не замечает… А затем ускоряется… Дверь… Дверь он выбивает плечом, так как не находит ручки… Выбивает и на кафельном полу… На кафельном полу пустой операционной… Видит ребенка. — Пап… — Не смей. У меня есть кому называть меня так. Господи… Что ж за день сегодня такой. Услышь меня. Я хотел уберечь тебя от правды, удерживая на дистанции. Но… твоего отца, например, никогда это не останавливало по отношению ко мне и моим детям, так почему я должен церемониться с душевной организацией его ребенка? Я не обязан поддерживать с тобой связь только потому, что мы биологические родственники. Мы друг другу никто. У меня не было выбора. Я был молод, глуп. За меня все решили. Меня заставили. Моя семейка, твой отец и его родственнички. У меня просто не было выбора. Ты их ошибка. Ты их решение. Не мое. И я не должен за все это нести ответственность. У меня своя жизнь. И передай своему отцу, что «прошлому» в ней места нет и никогда не было. Ребенка, тянущегося к нему… Ребенка с разрезом глаз маленького феникса и яркими лавандовыми радужками. Лавандовых глаз маленького феникса, из которых текут слезы. Чу Ваньнин делает шаг… Чу Ваньнин открывает глаза. И не видит ничего, кроме шелковой наволочки винного цвета. Не видит, но все еще на периферии сознания отчетливо слышит детский плач. Детский плач… Пробирающий до мурашек. Лишающий возможности думать о чем-либо другом. Плач… Их с Мо Жанем несуществующего ребенка. Ребенка, которого Чу Ваньнин отчетливо видел во сне… Видел не впервые… Видел во сне, который, как навязчивая идея, с регулярной периодичностью повторяется, стоит омеге уснуть. Да… Меняются обстоятельства… Декорации… Но суть всегда одна… Детский плач… Дикое непреодолимое желание успокоить… Успокоить своего ребенка. Своего собственного сына… А потом… А потом лишь горечь пробуждения. Горечь, бьющая изнутри нескончаемым потоком. Горечь, не позволяющая вздохнуть. Горечь, заполняющая собой все без остатка. Еще немного… Еще совсем чуть-чуть, и будто бы она уже будет готова вместе с теплой кровью вытечь из носа. Чу Ваньнин не один. В реальности он слышит отголоски тяжелого дыхания слегка приболевшего на днях Мо Жаня. Ринит, ничего серьезного, но ночью без сосудосуживающего альфе уже никуда. Он слышит тяжелое дыхание… Слышит… Вслушивается… Чувствует мягкость шерсти примостившегося в ногах Цзяньгуя. Цзяньгуя, свернувшегося клубочком вокруг любимой мягкой игрушки. Чу Ваньнин слышит… Чу Ваньнин чувствует… И не верит… Не верит, что его жизнь могла так повернуться… Не верит… Ведь у него был давно сформированный план… Почему был? Есть. Четкий… Доскональный… Выверенный до мелочей… План на жизнь, которая могла бы у него быть… План на жизнь, о которой он мечтал… Грезил, вкладывая все силы в постепенное строительство лучшего будущего для себя… И своего потенциального сына. Грезил… Вкладывал с каждым годом все больше… Грезил… Вкладывал… Грезил… И так по бесконечному кругу в течении многих лет… Однако организм Чу Ваньнина решил, что пора разорвать эту порочную геометрическую фигуру. Решил, что все должно быть иначе… Омега прописывал в жизненном плане время лечения, но не думал, что оно настолько затянется. А еще искренне верил, что справится со всем сам… Не справился… Тело его подвело. Его собственное чертово тело… Все могло бы быть идеально… Все могло бы быть… Все… Но не стало. А теперь он… Теперь он не один… И идеально больше никогда не будет… Идеально больше никогда не будет… Но… Действительно ли это так плохо…? Действительно ли…? Чу Ваньнин не знает. Он больше ни в чем не уверен на сто процентов. Кроме, быть может, одного… Если у них с Мо Жанем когда-нибудь (милостью Цзяньгуя и его острых зубков) появится ребенок… Чу Ваньнин бы хотел, чтобы у их сына глаза были цвета распустившейся в знойный летний день лаванды. *** P. S. — И что мне прикажешь с этим делать? На кофейный стол перед Ван Чуцином приземляется планшетный компьютер в кожаном, слегка потертом от частого использования и не самого бережного обращения чехле. — Во-первых, не нервничать, — отвечает омега нарочито спокойно, заслышав выдающие внутренне состояние Сюэ Чжэнъюна нотки в вибрирующем от напряжения голосе. — Во-вторых, если ты, конечно, не решил показать мне отпечатки на погасшем экране, то лучше его разблокировать. Альфа пробегается мелко подрагивающими пальцами по сенсорам, издающим тихие короткие щелчки. Допускает ошибку и, не без труда воздерживаясь от комментария, так и напрашивающегося в условиях стрессовой ситуации, снова вводит пароль. Пароль — комбинация цифр дня рождения их старшего сына, которую омега знает лучше, чем собственную, но никогда не позволит себе использовать это знание в подобном ключе. На экране высвечивается фотография… Яркая. Четкая. Сразу видно, выполненная на довольно дорогую камеру с качественным объективом. Ван Чуцин смотрит и… в первые несколько секунд не может понять, что именно не так. Когда что-то не ожидаешь увидеть, осознание приходит не сразу. Оно неторопливо скользит, раскрывается постепенно, словно лепестки некогда спящего бутона водяной лилии. Вот и сейчас Ван Чуцин цепляется взглядом за знакомый профиль, приближает, рассматривает застывшее в моменте напряженно-испуганное выражение лица одного… Потом фокусируется на втором человеке, присутствующем на фото… И… — Не говори мне, что установил слежку за нашим сыном…