Случайные жертвы стихийных порывов

— А что вы все так на меня смотрите? Сказать нечего? Правда глаза колет?! А то удобно устроились! Все белые и пушистые, а я один плохой, да?! Взгляните на себя. Вы еще хуже, чем я… Я по крайней мере не притворяюсь святошей! Вы же гребанные лицемеры! Улыбаетесь друг другу, будто ничего не происходит, а у самих шкафы от скелетов ломятся… А виноват я? В чем? В том, что вижу все это? В том, что устал терпеть ваше вранье? В том, что отказываюсь играть по вашим правилам? В том, что больше не хочу, чтобы из меня делали идиота? С меня довольно!

***

Настоящее время

19 июня

— Мы закончили? Мо Жань скалится. Стоит, вальяжно прислонившись к косяку входной двери квартиры Чу Ваньнина, и скалится. Самодовольно так. Словно не коробки с обувью сейчас таскал в машину под активным полуденным солнцем, а победил на конкурсе моделей, рекламирующих отбеливающие пасты. Мо Жань скалится, но тяжелое дыхание и капельки пота на выбеленных висках выдают его с головой. В кондиционируемом помещении это не ощущается в полной мере, но на улице стоит палящая жара. Лето в самом разгаре, уже полностью вступило в свои права, а им ко всему прочему еще и не удалось припарковаться на ближайшей к дому парковке. Не удалось, и они были вынуждены оставить арендованное транспортное средство у дальнего КПП. Вынуждены были оставить за неимением лучшего варианта, так что Мо Жаню с укомплектованными Чу Ваньнином сумками пришлось уже несколько раз совершить изматывающий марш-бросок до машины и назад. Он сам же на неделе с пеной у рта отказывался от вызова курьерской фирмы под эгидой: «Никаких доставок, ты что? Все переломают, украдут… Нет. Нет. Представитель сильного статуса — в доме, думаешь, что я пару твоих шмоток не перетащу…», теперь расхлебывает и наверняка в глубине души очень сильно жалеет. Жалеет… Но виду не подает… Старается не подавать. Жалеет еще с той самой секунды, как Чу Ваньнин открыл настежь двери гардеробной и планируемые к переносу несколько тряпочек обрели в понимании Мо Жаня конкретное число, с лихвой переваливающее за «дохуя». Мо Жаня, в чьих лавандовых глазах в тот момент отразился неконтролируемый ужас перед неизбежным. В лавандовых глазах, которые немного погодя он скрыл под найденными в одном из ящиков унистатусными солнцезащитными очками-авиаторами. Авиаторами, до сих пор красующимися на кончике его носа, когда он продолжает: — Или у тебя где-то спрятана еще одна квартира, из которой «ты не стал перевозить вещи, потому что думал, что мы разъедемся через неделю»? Последние слова звучат точь-в-точь с такой же интонацией, с какой их неоднократно повторял Чу Ваньнин. Звучат точь-в-точь, и он просто не может не оценить трудов альфы со свойственной ему прохладной снисходительностью: — Очень похоже, даже слишком. Буду просить тебя отвечать на звонки вместо меня в случае чего. Не может не оценить и аккуратно в процессе отрезает хозяйственными ножницами длинный кусок глянцевой клейкой ленты, крестообразно скрепляющей крышку картонной коробки. Мо Жань же запоздало и как-то безрадостно, несмотря на полученную неслыханную в своей щедрости похвалу, фыркает: — Я тренировался, — фыркает, будто отмахивается; руки, по всей видимости, слишком устали, чтобы их задействовать в движениях тела. — Благо неповторимый оригинал каждый день был перед глазами. Фыркает, и Чу Ваньнин смотрит, как длинные острые клыки альфы с правой стороны впиваются изо всей силы в нижнюю губу. Впиваются подобно стержневым ножам дырокола. Впиваются, а затем чуть оттягивают поврежденную плоть. Оттягивают, неосознанно желая сделать еще больнее. Это привычка… Неконтролируемая… Как скалиться… Как расчесывать внутреннюю сторону предплечья в кровь… Привычка, помогающая переживать стресс. Привычка… Очень напоминающая омеге его собственную — перебирать листья золотой лозы браслета на запястье. Его собственную, которая тоже в свое время заменила ему акты самоповреждения… Чу Ваньнин смотрит и все подмечает. Чу Ваньнин смотрит, со скучающим вздохом медленно поднимаясь на ноги и отряхивая с ладоней несуществующую пыль: — Меня так и подмывает ответить на твой неприкрытый сарказм, но ты почти попал в яблочко в своих суждениях, поэтому язвить смысла особо не имеет… — Куда попал? — непонимающе выдает Мо Жань, оставив наконец несчастную губу в покое. Непонимающе выдает, а потом до него медленно, со скрипом, но доходит. Да так, что кровь отливает от лица: — Что? — он обессилено припадает виском к косяку, звякая дужкой очков о стальную поверхность. — Опять? Больше ни грамма уверенности… Ни толики самодовольства… Только немой крик о помощи сквозь плотно сжатые истерзанные губы и смиренное ожидание дальнейших указаний. Смиренное ожидание в тяжелом, будто бы неподъемном взгляде потухших глаз поверх тонкой золотистой оправы солнцезащитных очков. Потухших глаз, подобных плафонам дорогой люстры с выкрученными лампочками. Красивым плафонам с витиеватым узором искусной ручной работы, но особо не имеющим смысла, ведь в темноте, как ни старайся, без электрического света все равно ничего не разглядишь. Чу Ваньнин в последнее время все чаще ловит себя на мысли, что искренне не понимает, как мог первые несколько недель их знакомства не замечать даже самых минимальных сигналов к тому, кто перед ним. Как умело, как четко Мо Жань исполнял отведенную ему роль. И как быстро, практически одномоментно, стоило только обману вскрыться, все вылезло наружу. Словно с глаз Чу Ваньнина сбросили инстаграмный фильтр, через который что бы ни делал альфа было осознанным, взрослым, временами пугающим, а иногда и приводящим в благоговейный трепет. Фильтром, который, как ни старайся, больше уже не настроить. Сейчас совместное недалекое прошлое смазано. Воспоминания о нем мутные, нечеткие, как если бы омега обернулся через плечо и посмотрел в пыльную, забрызганную грязными разводами осеннего дождя витрину бутика. Когда не поймешь: это собственные глаза слезятся от гари проносящихся по проезжей части машин или действительно прозрачная поверхность стекла так сильно преломляет реальность. Сейчас совместное недалекое прошлое — сон. Сон, закончившийся, оборвавшийся резким пробуждением и больше никогда не повторяющийся после. Сейчас совместное недалекое прошлое — пройденный этап. Та дверь, которую Чу Ваньнин закрыл за собой и… И совсем-совсем не желает возвращаться. Не порывается открыть ее вновь. Даже руку не протягивает. Не протягивает, потому что в настоящем, как ни странно, лучше. Привычнее. Здесь по-домашнему спокойно. А главное, тихо. Он не чувствует себя загнанным травоядным животным, которое пытается судорожно трепыхаться, борясь за собственную жизнь, зная, что если перестанет… медленно приближающемуся хищнику станет скучно и он пустит в ход клыки. Он не чувствует себя так… Больше нет… — Не впадай в уныние… — и если раньше Чу Ваньнин закончил бы собирать вещи и со скоростью света выставил Мо Жаня с оставшимися коробками на лестничную клетку, то сейчас он безбоязненно спиной делает небольшой шажок вглубь квартиры. — Я просто хочу тебе кое-что показать… Идея приходит внезапно. Идея приходит спонтанно. Просто приходит… Приходит, и омега не может отказать себе в удовольствии. Делает еще один шаг. Еще. Еще, утопая босой ногой в ворсистом белом ковролине гостиной. Мо Жань наблюдает за ним, не двигаясь. Наблюдает, все так же припечатавшись виском к косяку входной двери. Все так же вальяжно на него облокотившись. Еще немного, и тереться начнет, сытый домашний кот, почуявший запах валерьянки, не иначе. Заторможенный какой-то. Рассеянно вялый. То ли где-то уже успел порадовать себя глотком горячительного высокоградусного напитка. То ли солнце напекло. Мо Жань наблюдает за ним, а потом, прогрузившись, встряхивая светлой шевелюрой, поднимает авиаторы на манер ободка. Поднимает, и в пурпурных омутах снова загораются озорные огоньки. Будто бы ничего и не было… Будто бы до этого внутри организма альфы проходило плановое отключение электроэнергии, а питание дали только сейчас, запуская все генераторы разом: — Я в предвкушении… Произносит, растягивая каждый звук. Делая его более округлым, повисающим на небосклоне пространства и времени двусмысленным обретшим форму полумесяцем. Произносит и наконец-таки отлипает от уже так полюбившегося ему места. Отлипает, придерживаясь пальцами за прохладную сталь косяка. Отлипает, и, когда подушечки соскальзывают, медленно проведя по посеребренному металлу, когда плотные белые кеды с красно-зелеными полосками и улыбающейся мордочкой Дональда Дака на боковых панелях уже пересекают рубикон настенных вешалок прямо посередине прихожей… Чу Ваньнин выразительно, не стараясь даже скрыть капающую с собственных губ сладкую ледяную желчь, интересуется: — А обувь снять не хочешь? Мо Жань щурится. Всем своим видом показывает, что понимает… Понимает, что попал в заранее расставленную для него ловушку. Понимает, но все же послушно, не глядя, закусывает носком уже сломанный от подобного наплевательского отношения задник оригинальной обуви Gucci. Закусывает, не без труда вызволяя натертую от летней жары ногу. Вызволяя, чуть поморщившись. То же самое проделывает и со второй… Проделывает и уже хочет двинуться дальше, отрывая от пола слегка покрасневшую от постоянного трения стопу… Уже хочет, думая, что все проблемы улажены… Но… — На коврике, Мо Жань. И несчастные, повидавшие на своем недолгом веку все прелести жизни кеды отправляются в полет до открытой настежь двери квартиры. Отправляются благодаря цепкой руке альфы, поймавшей их тремя пальцами за мятые задники. Отправляются в полет, словно шар для боулинга, собирающийся выбить очередной страйк и принести игроку безоговорочный выигрыш. Разлетаются, правда, в разные стороны, кто куда и сбоку бантик. Но Мо Жаня это мало волнует. Он собой доволен. А остальное не важно. Вскидывается победно, вызывающе глядя Чу Ваньнину прямо в глаза: — Что-то еще? Ты не стесняйся, зомби, говори прямо, на мне не так уж и много одежды, и от нее совсем не сложно избавиться. Омега, скептически выгибая бровь и наигранно-обреченно вздыхая: — Было бы чего стеснятся. Мо Жань за секунду оказывается возле него. Вплотную: — Ты специально это делаешь? — оказывается и, воспользовавшись преимуществами своего очень высокого роста, смотрит на Чу Ваньнина сверху вниз. — Если бы не завтрашняя операция… Угрожающе рокочет. Жаждет казаться опасным, но… Но омега видит перед собой лишь расшалившегося щенка волкодава. Да, способного сбить с ног. Да, с огромными готовыми в любой момент прокусить шейную артерию челюстями. Да, самую настоящую машину для убийства… Но все еще щенка. Щенка, который не причинит сильного вреда хозяину. Щенка, к которому не страшно протянуть руку: — Если бы, Мо Жань. Если бы… Пустые угрозы. Теряешь хватку. Протянуть руку и погладить по сведенной до онемения челюсти, на которой еще немного, и будут ходить желваки. Погладить, расслабляя. Погладить доверительно. Погладить так, чтобы действие говорило громче слов. Погладить, чтобы, когда Мо Жань дернул головой, уходя от прикосновения, показывая этим самое что ни на есть презрительное отношение, сам же через секунду, схватив Чу Ваньнина за запястье, вернул руку на прежнее место. Вернул и, повернув голову, влажно поцеловал шершавую кожу. Поцеловал, обдавая ладонь теплым дыханием: — Ты даже себе не представляешь, на что я способен. Звучит солидно… Но только… Для кино или книги… Звучит, и Мо Жань еще так серьезно изучающе смотрит омеге в лицо… Так смотрит… Что тот пытается сдержаться. Всеми силами сохранить самообладание, но… Но… Это сильнее его… — Прости. Прости, пожалуйста, — извиняется, когда короткий смешок все же находит выход. Извиняется и пытается вернуть отстранено-холодное выражение. Пытается, подключая все доступные ресурсы организма. Пытается, но уже слишком поздно. Поздно, ведь альфа открывает рот: — Тебя так одновременно сложно и так легко рассмешить, — открывает, однако говорит совсем не то, что ожидается… он не обижен, совсем наоборот, наслаждается полученной реакцией. — Занесу в список личных достижений. Уже две звездочки у меня есть. Заработаны честным непосильным трудом. Что же я получу за третью? Говорит мягко-мягко. Скользя расплывчатым взглядом по лицу Чу Ваньнина. Говорит, ластясь щекой все к той же руке. Говорит, и чуть погодя добавляет, вопросительно приподнимая бровь: — Ты хотел мне что-то показать? Ах да… Омега поводит плечами, словно только что вспомнил об этой «незначительной мелочи»: — Были мысли. Может быть, попробуешь найти сам? Мо Жань задумчиво-шутливо: — Было бы неплохо для начала знать, что именно мне нужно искать. — Комнату, — незамедлительный ответ. — Пардон? Комнату? И это не метафора? — Не метафора. — А за этот квест нужна доплата?.. — У тебя безлимитный тариф. Чу Ваньнин никогда и не думал, что наблюдать за тем, как Мо Жань подобно розыскной собаке исследует местность, так забавно. Подобно розыскной собаке, обнюхивающей каждый подозрительный предмет, трогает все, что плохо лежит и выделяется из общей монохромной картины интерьера. Трогает и постепенно продвигается вглубь гостиной. Все сильнее отдаляясь от нужного места… Чу Ваньнин никогда не думал, поэтому сейчас и не старается прервать его. Не старается подсказывать… Уж слишком ярким азартным огнем начинают пылать глаза альфы. Уж слишком увлеченно он примеряет на себя роль искателя сокровищ. И… Это не хочется разрушать. Момент слишком прекрасный и хрупкий, чтобы безжалостно разбивать его вдребезги. Чу Ваньнин никогда не думал… Поэтому лишь ждет. Стоит на одном месте. Наблюдает… Ждет… Ждет… Ждет, пока Мо Жань в тщетных попытках перетрогать все книги на полках (вспомнил, видимо, что в фильмах потайные комнаты именно так и находят) скроется в арочном своде, ведущем в спальню. Ждет… И, когда альфа исчезает из поля зрения, беззвучно, без резких движений через ткань футболки, чтобы не оставить отпечатки пальцев, приоткрывает зеркальную панель, которая все это время была аккурат за его спиной. Приоткрывает и, протиснувшись в маленькую щелочку, закрывается от посторонних глаз. Это так по-детски… Так наивно и глупо, что появляется сильное, почти непреодолимое желание задать самому себе парочку вопросов: «Что я делаю? Мне в этом году тридцать лет… Чем я занимаюсь?» А потом это желание идет к черту, потому что… Потому что… Все закономерно. Потому что на него с полки смотрит одна из многочисленных виниловых фигурок, украшающих стеллажи его личной обители. Его личной обители, где он ненадолго тоже имеет право почувствовать себя ребенком. Ребенком, которым в детстве ему не посчастливилось быть…

***

Приложение «Диктофон»

Новая запись № 199

1 июня

Время 10.22 pm

— День первый. Опрос первый. Пробный. Подопытный: Мо Вэйюй, потенциальный биологический отец ребенка. — Что, зомби? Ты что-то сказал? Я не услышал, как ты пришел. Как дел.? — Сидеть на месте! Наушники снять! Геймпад убрать! Глаза на меня! Мо Жань, глаза на меня! — Ладно… Ладно… Что случилось? Ты меня пугаешь… Это что еще за список? — Меньше знаешь — крепче спишь. Отвечаешь быстро! Отвечаешь четко! Максимально емко! Не задумываясь! Будешь мямлить — и все кончено! Время пойдет через… — Что? Еще и секундомер? Да ты издеваешься… Ваньнин… Я… Не могу… Я… — Сперму, значит, в первых рядах ты сдавать готов, а как к стенке прижали — все. Уверенности как не бывало? Шаг вправо, шаг влево — расстрел! Соберись! Вопросы направлены только на благоприятный исход нашей непростой ситуации. Да, это практически невозможно, что-то из разряда фантастики, но раз в год и штурмовики в цель попадают, так что… Начали! Первое: где мы будем жить? С собакой и грудным ребенком на руках не так много арендодателей готовы принимать жильцов. — У нас будет достаточно много времени определиться. Если хочешь жить на нейтральной территории, можем купить совместную квартиру. Или загородный дом. Предвосхищая следующий вопрос, я оформлю дарственную своей доли на ребенка. — Убедил. За догадливость накину балл. Финансовая сторона. Гипотетически, вероятность мала, но все же, сможешь ли ты обеспечивать нас, если по понятным причинам я не смогу какое-то время посещать работу? — Естественно. Мне только в радость. Я уже думал… — Думал? Минус балл за то, что можешь хоть мысль о чем-то подобном допустить! — Эй! Так нечестно… Ты же сам задал вопрос… — Цыц! Спрошу, что попроще. Кто выбирает имя? — Ну… Очевидно, это совместное решение и… — Неверно! Я. Минус балл. Дальше. — Какого… Я же так в минус уйду… — Не жужжи! У ребенка аллергия на шерсть, наши действия? — У меня замечательные друзья, помнишь Е Ванси, который показывал нам щенков? Они с мужем смогут нам помочь. Будем регулярно приезжать навещать Цзяньгуя в любящей семье. Гулять с ним. Ему никогда не будет одиноко. Ну… Или купим две смежные квартиры, в одной квартире буду жить я с песелем, а ты в другой с ребенком. — Плюсик. Мы вернулись к нулю, поздравляю! Мы делаем перенос двух эмбрионов, чтобы увеличить шансы на успех. Оба приживаются и на выходе двойня, как отнесешься? — Положительно. Более чем положительно. Я буду очень-очень счастлив. — Радостный ты больно… Несерьезный… Минус балл. — Боже правый… — Я жду ребенка/детей. Как планируешь себя вести? — Помогать во всем, поддерживать, оберегать, заботиться. — Пафосно, но сойдет. Полбалла запишем. А теперь вспомним о том, что с омегами происходит в беременность. Физические/ментальные изменения. Ты готов к этому? Тебя это не пугает? Не вызывает омерзения? — Шутишь что ли? Я с тобой месяц по больницам таскался, собирал тебя по кусочкам, видел в самых необычных состояниях, думаешь, меня еще что-то может удивить? — Лишний вес?.. — В твоем случае он не лишний, а необходимый. У тебя вес по нижней границе нормы проходит, Ваньнин. Это не я придумал, а репродуктолог. — Заработал еще полбалла за внимательность. Предположим, не утверждаю, просто моделируем ситуацию, после родов мне нужно сразу выходить на работу (контракты, все дела), кто будет с ребенком? — Я. Я дома могу быть двадцать четыре на семь. Я же фрилансер. Хоть декрет на себя оформляй. — Полбалла твои. Время почти вышло, но один еще вопрос успеем обсудить… Чей ребенок/дети будет/будут по официальным документам? — На… Твой. Твои… — Неуверенно как-то, но полбалла тебе в плюс. Молодец! Можешь же, когда захочешь… И-и-и… Стоп! На сегодня все. Итого ты набрал… Один балл. Ты не так плох, как может показаться на первый взгляд. — …Это типа ты меня подъебал сейчас или похвалил? — Решай сам.

Конец записи

***

20 июня

— Отдыхайте, господин Мо. Сегодня ваше непосредственное участие не потребуется. Доверьтесь специалистам. — Но я… Я хочу увидеть его… — Ожидайте. Операция не займет больше получаса. — Операция? Уже? — Ожидайте. И Мо Жань остается в одиночестве. Остается в пустой вылизанной начисто палате пробуждения. Остается, удерживая в подрагивающих пальцах купленную наспех в автомате на этаже бутылку какой-то приторно-сладкой газировки. Остается, прижавшись лопатками к жесткой спинке единственного стула. Остается в палате, где, кажется, все напоминает ему о собственной беспомощности. Об этом ужасном чувстве. Нестерпимом. Чувстве, будто бы откуда-то из области сердца вырвали кусок сочащейся кровью плоти. Вырвали и глумливо показывают Мо Жаню деяния рук своих. Мо Жаню, который только и может, что смотреть. Смотреть и постепенно угасать, лишаясь последних огоньков жизненных сил. Мо Жаню, который в реальности не спал уже почти двое суток. Пытался. Вырубался на пару часов в течение дня, но не более того. Пытался, но все многократные потуги заканчивались неминуемым провалом. Он слишком нервничал. Нервничал так сильно… Что, несмотря на жару за окном, пришлось надеть пуловер телесного цвета с v-образным вырезом, чтобы избежать укоризненного взгляда врачей на его свежерасчесанные в кровь внутренние стороны предплечий. Внутренние стороны предплечий с выделяющимися под татуировочной краской тонкими шрамами прошлого. Шрамами, которые со стороны простого обывателя было бы заметить просто невозможно, но если приглядеться… Если без спроса взять руку и поинтересоваться: «не беспокоит ли нашего будущего отца в данный момент аллергическая реакция?», то впечатлений хватит на весь ближайший день. Мо Жань уже представляет, какими изумительными прозвищами его могли наградить за спиной в рабочем коллективе гинекологического центра. Уже представляет, но отставляет бутылку на столик и проводит ногтями освободившейся руки поверх мягкости хлопка. Проводит и ощущает, как отдается под сильным нажатием поврежденная кожа. Ощущает и… Проводит снова… А затем снова… И снова… И еще один раз… Закрывает глаза, прислушивается… Прислушивается к собственным обостренным чувствам… — Нервничаешь? Так старательно прислушивается, что пропускает тот момент, когда помещение перестает излучать могильный холод, пускающий ток внутри трубчатых костей конечностей, а сменяется на мягкие обволакивающие нотки горьких яблок в продезинфицированном воздухе. Нотки, оповещающие о присутствии рядом другого человека. Человека, чьи шуршащие хлорполиэтиленовой пленкой бахил по полимерным плитам шаги замирают буквально в метре от альфы. Замирают, и только тогда тот решается приоткрыть один глаз. Решается, потому что ненавидит выглядеть слабым. Ненавидит, борется с собой, пытается уверять себя, что ничего страшного перед НИМ в этом нет… Но все равно ненавидит… Ненавидит, поэтому пропускает вопрос мимо ушей и хлестко, совсем капельку иронично бросает напоминающие кусачий ожог свежей молодой крапивы слова: — Уже все? А шуму-то было… — Остроумия тебе не занимать, — на столик рядом с полупустой цветастой газировкой опускается айфон экраном вниз, а следом на пол меж расставленных ног Мо Жаня — кожаный рюкзак молочного цвета. — Я отдать вещи. Опускается рюкзак, а вместе с ним и ОН чуть погодя, присаживается на корточки. Присаживается и одним отточенным движением расстегивает браслет. Расстегивает быстро, без особых усилий. Расстегивает, и Мо Жань смотрит, как золотистая лоза с отражающими холодный больничный свет листочками повисает в воздухе, зажатая между большим и указательным пальцем омеги. Смотрит и настороженно облизывает изорванные губы: — Что… — вырывается против воли. — Что ты делаешь? Вырывается, потому что альфе искренне в какой-то момент их совместной жизни начало казаться, что ОН родился с этим украшением. Что оно — неотъемлемая часть ЕГО тела, как рука или нога… А оказалось, нет… Оно еще и снимается… Да так просто… — Отличный антистресс. Гладь его, если чувствуешь себя плохо. Медленно. Выравнивая дыхание. ОН интуитивно отвечает на все немые вопросы Мо Жаня, которые, по всей видимости, чересчур ярко всплывают во взгляде с глубины глазного дна в повисающей удивленной тишине. ОН интуитивно отвечает, не поднимая головы. ОН интуитивно отвечает и, завладев запястьем альфы, оплетает его покалывающим кожу благородным металлом. Довольно увесистым, надо сказать. Оберни вокруг костяшек — и лучше кастета не найти. Оплетает запястье альфы… Альфы, у которого внутри буквально рушатся все мировые устои. Альфы, который приподнимает руку, неверящими глазами рассматривая так сильно выбивающийся из привычного хода вещей предмет. Рассматривая, не отрываясь. Рассматривая, куце обрывочно выдыхает: — Но он же… Это все, на что его хватает. — Сейчас тебе нужнее. Заканчивает за него ОН. Заканчивает, и будто бы предложение изначально и должно было звучать именно так. По крайней мере, Мо Жаню даже и не хочется его оспорить. Не хочется исправить… Не хочется, и он продолжает, касаясь подушечками пальцев ювелирного изделия. — Я… Не то чтобы я… — касаясь сначала осторожно, боясь повредить, потом немного смелее. — Я больше не могу смотреть, как они над тобой издеваются… Продолжает слишком открыто, честно… Продолжает, касаясь острых краев тихо-тихо позвякивающих листьев. Касаясь, словно черпая уверенность в собственных чувствах и заглушая страх: — Почему нельзя просто выпить одну волшебную таблетку? ОН, так и не поднимая взгляда, мизинцем рисует витиеватый хаотичный узор на проглядывающей сквозь небольшую искусственную дыру светлых джинсов кожу на уровне колена альфы: — Считай, что… — произносит с грустной задумчивостью в прохладном голосе, — это одна волшебная таблетка, которую разделили на много-много доз и процедур. — Садизм какой-то! — в сердцах выцеживает Мо Жань. — Я еще этих памяток чертовых начитался. А там такие страсти… ОН понимающе кивает, поджимая губы: — Не ты ли говорил, что даже если ничего не получится сейчас, для нас это будет хороший опыт? — И я верю в это, — и альфа, правда верит. — Просто… Так хочется, чтобы цель оправдала средства. Хоть шанс и минимальный, но… Хочется, чтобы все было не зря… Сначала говорит, а потом, заметив перемену в ЕГО резко потускневшем непрямом взгляде, переводит все в шутку: — Все твои опросы там… Если ты не заметил, то я почти поседел… Переводит в шутку и красочно трясет в подтверждение своих слов выбеленными волосами. Трясет, и через секунду внутри разливается теплая волна пенящейся нежности. Разливается, так как ОН все же поднимает на него глаза: — Верим в лучшее — готовимся к худшему. Второе в нашем случае особенно актуально. Но счастье длится недолго… — Господин Чу, пойдемте со мной. Лишний незнакомый голос звучит, сопровождаясь тихим стуком о панель приоткрытой двери палаты. Звучит и… — Секунду, — отзывается ОН, поднимаясь на ноги. Позже тихо, чтобы только Мо Жань услышал: — Я скоро вернусь. — Сам? — удержаться от сарказма сложно, практически нереально. — Или мне снова принесут только твое тело? ОН, уже почти оказавшийся у выхода, оборачивается: — Ты догадливый не по годам. Даже удивительно. Оборачивается и перед тем, как выскользнуть в коридор, ободрительно приподнимая уголки губ, салютует: — Спокойной ночи, Мо Жань. Салютует… Выходит… Закрывает за собой дверь… Закрывает… И альфа изо всех сил вцепляется в металлическое сидение стула. Вцепляется до боли в суставах. До ломоты. До неприятного хруста затекших костяшек. Вцепляется, чтобы не дать волю эмоциям. Вцепляется, чтобы удержать самого себя от непоправимой глупости. Вцепляется, чтобы не броситься следом. Следом за НИМ… За своим (формально нет) Чу Ваньнином… Своим омегой… Нет… Нет… Не своим, они ведь еще даже официально не встречаются…

***

20 июня (продолжение)

Чу Ваньнин чувствует холод. Чувствует и хочет согреться… Это первая мысль. Первая и единственная на данный момент. Он еще даже не открывает глаза… Не осознает до конца, где и при каких обстоятельствах находится… Но уже чувствует. Чувствует холод и думает о том, что сложившуюся проблему нужно в срочном порядке решить. Думает, но не двигается. Не может… Мозг пока еще не разогрелся, чтобы четко выполнять указания. Импульсы слабые, вялые. Словно мышцы, в которых после длительной силовой тренировки скопилось слишком много молочной кислоты. Словно мышцы, которые вроде бы и слушаются… Только очень медленно… И только через боль… — Это так мило. Ты всегда перед тем, как окончательно проснуться, морщишь нос. Знакомый голос просачивается в сознание с большим трудом. Старается, протискиваясь между извилин, пробирается к центру, отвечающему за понимание реальности. Старается, но погибает смертью храбрых где-то в забытьи, вытесненный собственным хриплым голосом Чу Ваньнина… Собственным голосом, который раздается откуда-то издалека. Нечетко. Раздается, отдаваясь от жесткой ткани наволочки под щекой. — Холодно… Жесткой ткани наволочки, которая скорее всего сейчас пахнет резкими дезинфицирующими средствами… Всего лишь предположение… Он не знает. Может только догадываться… Только догадываться и безуспешно вдыхать лишенный уникальных ноток запахов воздух. Безуспешно вдыхает и слышит со стороны обеспокоенное: — Холодно? Сейчас исправим. Слышит обеспокоенное, утопающее в резком писке какого-то электрического прибора. В таком резком, что Чу Ваньнин открывает глаза. Открывает подернутые дымкой сна расфокусированные глаза в поисках нарушившего его покой источника звука. Открывает… Но не способен даже оторвать голову от подушки. Не способен оторвать и тупо смотрит перед собой в противоположную стену. Тупо смотрит, пока в поле зрения не входит отдаленно узнаваемый силуэт. Не входит, и какие-то внутренние еще поддерживающие сознание ресурсы не подсказывают Чу Ваньнину, кто перед ним: — Это у нас уже что-то вроде традиции? — кажется слова рождаются сами собой, вне зависимости от мозговых импульсов. — Временами я думаю, что попал в День сурка. Просто непроизвольно рождаются заранее заготовленными из резервной базы памяти организма фразами. — Для тебя я готов примерить любую роль, — лицо Мо Жаня начинает маячить в мутной ряби перед глазами. — Как себя чувствуешь? В мутной ряби, как будто бы Чу Ваньнин находится под водой. Как будто бы он смотрит вверх через плотную гладь Желтого моря. Смотрит… Смотрит… А затем говорит: — Как медуза, — говорит, и ассоциация такая естественная. Ассоциация единственно верная из всех, что успевают пронестись в помутненном сознании. Ассоциация единственно верная, но почему-то вызывающая улыбку и тихий рокочущий смех у оппонента: — Медуза? Я правильно услышал? Почему-то вызывающая улыбку… Вызывающая смех… Смех приятный… Ласкающий слух… Но Чу Ваньнин что ни на есть серьезен, поэтому со знанием дела медленно, с паузами решает пояснить: — Ненавижу этих тварей, но чувствую себя именно одной из них. Ужасное сочетание омерзения к самому себе и беспомощной бесформенности. Будто бы я состою из воды не на восемьдесят процентов, а на все девяносто восемь. Ты, кстати, знал, что некоторые виды медуз буквально бессмертны? Их при желании даже не убить… Мо Жань уже не смеется, но продолжает улыбаться. Улыбаться, мягко-мягко поглаживая Чу Ваньнина по голове. Чу Ваньнина, который только сейчас концентрируется на приятных мерных прикосновениях. Только сейчас концентрируется на том факте, что его личное пространство без зазрения совести беспрепятственно нарушается. Нарушается и недолгая тишина: — Будешь себя хорошо вести — заработаешь повышение до медузки, — нарушается ласково-веселой интонацией голоса альфы. — Но пока ты еще с гордостью носишь звание зомби, у меня для тебя кое-что есть. Нарушается, и что-то опускается на покрывало между их лицами. Что-то глянцевое… Что-то цветное… Что-то, что при попадании в руку и ближайшем рассмотрении оказывается упаковкой жевательных конфет. Мармеладок в форме человеческих глазных яблок в натуральную величину. Чу Ваньнин, обессилено роняя конечность обратно на кровать, переводит взгляд на Мо Жаня. Фокусируется на его белоснежных зубах, на чуть трогающих кожицу вокруг фиолетовых омутов мимических морщинках. Фокусируется: — И зачем мне еще один ребенок, спрашивается? Фокусируется и получает быстрый поцелуй-клевок в кончик носа, сопровождающийся теплым дыханием: — Чтобы старшему было не скучно. — Тоже верно. Как-то не подумал сразу. Мо Жань заботливо расправляет свободной рукой сбившуюся между ними простынь: — Не волнуйся. Врач мне сказал, что все прошло более чем успешно. Врач… Больница… Да, конечно… Чу Ваньнин прикрывает тяжелеющие веки, силы внезапно оказываются неравны, и организм постепенно сдает позиции. Не нужно было двигаться… Но уже поздно жалеть… Прикрывает и шепчет, говорить громче больше не получается: — Вряд ли у кого-то на этапе пункции вообще возникают проблемы… Вот через два дня начнется самое веселье… Воспоминания по капле наполняют опустошенный разум. Наполняют, подкидывая в разгорающийся костер облитые керосином щепки…

— Вы планируете метку в ближайшее время?

— Нет. Мы… Это даже не обсуждали. И с моей стороны это стопроцентно исключено.

— Понимаю. Но в вашем случае, господин Чу, мы бы рекомендовали сделать хотя бы инъекционную. Она ни к чему не обязывает, это лишь временная имитация. Делается исключительно в медикаментозных целях. Вводится небольшая доза синтезированного секрета сильностатусного партнера, чтобы ваш организм был более восприимчив к будущей процедуре и пару недель после. Все будет проходить под наблюдением наших специалистов, поэтому любые негативные последствия исключены. За сутки до подсадки эмбрионов вы с партнером приезжаете и мы ставим инъекцию. А на следующий день после непосредственного переноса вы уже спокойно сможете поехать домой. Отдыхать и наслаждаться вашим новым положением.

— Не уверен, что будет чем наслаждаться. Я знаю себя. Знаю свой организм. И не строю иллюзий. Знаю, что ничего не получится.

— Не получится в этот раз, попробуете еще. Я не вдаюсь в тонкости ваших отношений, но, наблюдая со стороны, могу с уверенностью заявить, что у вас замечательный партнер. Редко когда я вижу столь самоотверженных юных альф, обычно их палками на процедуры, а уж тем более на совместные операции не загонишь. Я был свидетелем стольких ссор, слез и недопониманий после оглашения диагнозов, подобных вашему, что страшно представить. Но у вас есть колоссальная поддержка, а это самое главное. Постарайтесь поверить в минимальный, но успех… Постарайтесь.

— Я делаю это как первичную пробу пера. И только.

Воспоминания, которые постепенно утягивают его за собой. В прошлое… Или в царство Морфея… Сложно сказать наверняка… Голос Мо Жаня с каждым новым словом все дальше: — Давай мыслить позитивно. Я уверен, что врачи точно знают, что делают. Мне вот, пока ты спал, сказали, что мы идеально совместимы. А, и что у меня очень хорошее качество генетического материала, что бы это ни значило. Таких лестных слов на моем веку еще не было. Голос Мо Жаня с каждым словом все дальше. Чу Ваньнин словно двигается от альфы в противоположном направлении… Двигается внутри темного, проходящего под горой туннеля. Словно двигается, хотя физически остается на месте. Словно двигается и одними губами произносит: — Это они специально… Чтобы ты в случае провала все равно в плюс к итоговой сумме оставил чаевые. Соломку стелят. Произносит и точно не знает, услышат ли его. Поймут… Не знает, но, кажется, удача сегодня на его стороне: — Пессимист ты мой сонный, — Мо Жань, запуская пальцы в распущенные волосы омеги, массирует кожу головы. — Поспишь немного или поболтаем? Массирует, тем самым усыпляя еще больше. Еще больше расслабляя… Лишая последней возможности схватиться за тонкую соломинку, удерживающуюся Чу Ваньнина в реальном мире: — Дай мне минут десять. И ответ на собственную просьбу он уже не слышит