Случайные жертвы стихийных порывов

3 июня

Чу Ваньнин стоит у лестницы, опираясь о перила, и смотрит, как в процессе игры борются не на жизнь, а на смерть двое альф на полу первого этажа. Альф рычащих, катающихся туда-сюда, не замечающих ничего вокруг. Альф, не сильно отличающихся друг от друга по поведению, за исключением того факта, что один из них принадлежит к роду человеческому, другой — собачьему. Чу Ваньнин стоит, смотрит, осторожно, чтобы не напугать, окликает: — Мо Жань? Вскидываются оба. Одновременно. Только Цзяньгуй с восторженным писком, подскальзываясь и путаясь в собственных лапах, несется встречать «папу», а у Мо Жаня, все еще протирающего спиной половые плиты, в ошалелых глазах читается немой вопрос. Немой вопрос, который Чу Ваньнин любезно проясняет, встречая с распростертыми объятиями комок пушистой, но довольно слюнявой радости: — Ты случайно не находил где-нибудь кольцо? Самое обычное, напоминающее серебряный ободок? На что в ответ человекоподобный представитель сильного статуса, поднявшийся на локтях, непонимающе обрывочно выдает, все еще слегка задыхаясь от последствий битвы титанов: — Кольцо?..

Приятную ненавязчивую музыку ювелирного магазина «Tiffany & Co» нарушает голос Мо Жаня, влетевшего в двери буквально с ноги:

— Помолвочные кольца. Все, что есть.

Нарушает, и одетый с иголочки слабостатусный продавец-консультант с идеально ровной спиной и в черных коротеньких перчатках приветственно кивает:

— Добрый день! Размер избранника знаете?

Тоненькое серебряное колечко с тихим лязгом опускается на стекло витрины.

Мо Жаню даже не нужно ничего говорить. Не нужно говорить, потому что омега прекрасно знает свое дело и уже выуживает из ближайшего выдвижного ящика кольцемер:

— Отлично, что вы так основательно подготовились, — прекрасно знает свое дело и говорит, как запрограммированный на клиентоориентированность андроид с мягкой покровительственной улыбкой на лице и четким набором записанных на карту памяти фраз на все случаи жизни, — это значительно упростит нам задачу.

Фраз, произносимых отработано поставленным, обволакивающим, способным вызывать только самые теплые и доверительные чувства тембром голоса:

— Насколько сильно хотите порадовать вторую половинку?

Способным вызывать доверительные чувства, если не знать всю коммерческую кухню изнутри. У Мо Жаня же иммунитет к вещам подобного толка. Его так просто не купишь, терять голову и растекаться перед очередным красивым продавцом лужицей зеленых банкнот он не намерен. Не намерен, потому что у него есть конкретная цель, все остальное издержки.

Не намерен, поэтому показательно властно выдыхает в покрытую плотным слоем светлой тональной основы маску:

— Точнее, пожалуйста!

Властно выдыхает, решая продемонстрировать, кто на самом деле в доме хозяин. Кто на самом деле владеет ситуацией. И кого не так просто развести.

У консультанта ни один мускул не дрожит на лице, когда он сдержанно по инструкции поясняет:

— На какую сумму рассчитываете?

— Цена меня интересует в последнюю очередь, — альфа угрожающе нетерпеливо клацает зубами. — Чем дороже, тем лучше.

— Может быть у вас есть какие-то особые пожелания? Предпочте…

— Одно есть, да.

Мо Жань специально бесцеремонно перебивает, не позволяя закончить. Перебивает, наклоняясь ближе. Перебивает, так как у него не так уж и много времени на пустую болтовню:

— Оно должно быть таким, чтобы все, кто его увидят, не просто понимали…— еще немного и ляжет на ювелирную витрину, еще немного и словно гипнотизирующий шипением змей-искуситель оплетет своими чешуйчатыми кольцами шею теряющего контроль над происходящим продавца. Альфа знает свои сильные стороны, знает и пользуется ими по полной программе. — Не просто понимали, что омега в отношениях, а чтобы чувствовали, что за его спиной уже стоит достойнейший представитель сильного статуса. Чтобы даже не допускали мысли, что у них есть хоть малейший шанс на успех. Идея ясна?

Адамово яблоко приходит в движение нарочито медленно, будто бы слюна во рту омеги становится более вязкой:

— На все сто процентов.

Мо Жань же с видом безоговорочного победителя щерится:

— Превосходно.

— Кольцо?.. — непродолжительная пауза для загрузки полученных сведений и альфа продолжает. — Точно не видел. Мы же теперь все-таки почетные гости клиник города Шанхай, скорее всего где-то его и забыть могли. Чу Ваньнин согласно кивает: — Вероятно, — согласно кивает, так как других причин произошедшего тоже особо и не представляет. — Ладно, ничего страшного… В следующий раз буду внимательней.

***

4 июня

Маленькая светло-бирюзовая ювелирная коробочка постоянно напоминает о себе, словно жжет напалмом. Словно исходящие от нее языки пламени ласкают через плотную ткань кармана брюк кожу бедра. Словно ласкают, оставляя все новые и новые ожоги. Словно ласкают, поражая израненную плоть почти до самой кости. Мо Жань жаждет облегчить эту боль. Жаждет и чувствует, что еще немного — и от внутренних переживаний и еще невесть знает чего на его виске лопнет вена. Слишком сильно бьется сердце. Слишком сильно перехватывает дыхание. Он жаждет успокоения и обессиленно тянется к источнику, казалось бы, всех своих проблем. Тянется… Подушечки пальцев легко-легко мажут по приятной гладкой текстуре коробочки: — Чу Ваньнин, я… Голос хриплый. Голос севший. Голос вибрирует. Голос не слушается. Голос начинает жить своей собственной жизнью. Голос предает в самый ответственный момент, срываясь в пропасть… Мо Жань старается сделать вдох, чтобы собраться с силами. Мо Жань, чтобы отвлечься и обмануть бьющийся в предсмертных конвульсиях разум, фокусирует взгляд на ЕГО кисти с подрагивающими тонкими длинными пальцами. ЕГО кисти, покоящейся на белой скатерти ресторанного стола между стаканом грейпфрутового сока и высокой суповой тарелкой. ЕГО кисти, к которой хочется прикоснуться… Вот прямо сейчас… Накрыть своей ладонью, согреть, взяв за руку… Переплести пальцы, унимая их общую дрожь… — Мо Жань, я не могу. Его будто по лицу ударяют. Внезапно. Так, что он не успевает поставить блок. Ударяют точно в цель, разбивая нос. Ударяют, и фантомная кровь брызгает во все стороны. Алая такая… Яркая. Густая-густая… Кровь его разорвавшегося в грудине сердца. Его будто по лицу ударяют… И Мо Жань так и подвисает. Подвисает от неожиданности и съедающего внутренности смятения. Подвисает с протянутой к ювелирной коробочке рукой… Подвисает, а потом с непосильным трудом поднимает на НЕГО глаза. На НЕГО побледневшего. На НЕГО, пытающегося сохранить невозмутимость, но выдающего себя с потрохами частотой морганий. На НЕГО, закрывающего одну сторону лица чайной картой в кожаном переплете. Одну сторону лица, обращенную к панорамному окну. Окну, за которым открывается прекрасный вид с высоты птичьего полета на вечерний мерцающий всеми неоновыми огнями центр Шанхая. Окну их личной отдельной комнаты, которую Мо Жань специально забронировал заранее. Забронировал, чтобы не привлекать к ним лишнего внимания. Чтобы ненароком никакому посетителю не пришло в голову нарушить их совместный ужин или сфотографировать исподтишка. Да и… Чтобы ОН ощущал себя комфортнее в тот момент, когда альфа бы вручил ему кольцо. Вручил бы… Теперь уже нет… Не время… — Почему не можешь? — Мо Жань пододвигается ближе к столу, заставляя себя тепло улыбнуться. — Не нравится кухня? Закажем что-то другое. Говорят, тут отличные десерты. ОН дышит через рот, подобно рыбе в пересохшем под палящим солнцем водоеме. Дышит через рот и не сразу дает ответ: — Не в этом дело… Все чудесно… Я просто… Просто… ОН говорит, но не знает, что сказать. Говорит первые пришедшие в голову выражения. Говорит так… Так, как человек, испытывающий шок. Или человек, пытающийся справиться со страхом… С фобией, которая не поддается никаким объяснениям. Испытывает шок… Справляется со страхом… С фобией… Закрывает лицо, чтобы не смотреть в окно… До Мо Жаня доходит… — У меня из лоджии открывается изумительный вид, пойдем посмотрим. В прошлый раз был дождь ты не смог оценить его по достоинству. Тебе понравится, гарантирую. — Без меня. Я устал. — Это я так тебя вымотал? Могу собой гордиться? — Не льсти себе. Неторопливо, но доходит… — Следующее условие. Квартира должна быть не выше третьего-четвертого этажа. Доходит, и альфа озвучивает то, что давно уже должен был понять по косвенным признакам, но игнорировал, потому что не заострял внимания: — Ты что?.. — пауза, чтобы сглотнуть подкатывающий к горлу ком. — Боишься высоты? ЕГО зрачки предупредительно расширяются. Расширяются, как всегда, когда ОН слышит что-то, что ЕМУ не нравится. Что-то, что не нравится, но является безоговорочной правдой: — Мо Жань… Начинает с обреченным выдохом, явно понимая, что оспаривать реально существующий факт не имеет никакого смысла. Оспаривать факт того, что у НЕГО тоже, как и у любого другого человека, есть слабости. Что он не идеальное существо, спустившееся от скуки на бренную землю. Начинает, но закончить не получается. Мо Жань не дает: — Почему ты сразу не сказал? ОН отклоняет голову вбок. Думает. Взвешивает на чаше невидимых весов последствия возможного ущерба для своей «неоспоримой» репутации. Сам ведь толком не знает, почему не упоминал об этом. Почему намеренно скрывал до последнего за ледяной баррикадой из колкостей и сарказма: — Ну, как бы я сказал?.. — наконец приводит в движение губы. — «Ты хотел сделать мне приятное, забронировал столик, потратил деньги, но поеду-ка я домой, потому что ссыкую?» — Да! — вырывается у Мо Жаня из груди неожиданно громко. Вырывается, словно рожденная между ребер и мечтающая поскорее покинуть костяное гнездо птица. Вырывается неосмотрительно. Вырывается грубо. Вырывается, и альфа обессилено откидывается на спинку стула, будто бы вложил всего себя в один единственный полукрик. Откидывается и потом повторяет. Тише. Уравновешенней. — Да, — продолжая уже совсем спокойно, — потому что твой комфорт для меня в приоритете… — продолжая с рассеянным выдохом, обращаясь скорее не к НЕМУ напрямую, а к Вселенной, подкидывающей им все новые и новые испытания. — Почему ты, блин, всегда говоришь все, что угодно, кроме того, что действительно нужно… В жопу сюрпризы… Просто в жопу…

***

9 июня

Маленькая светло-бирюзовая ювелирная коробочка постоянно напоминает о себе, словно жжет напалмом. Словно исходящие от нее языки пламени ласкают через плотную ткань кармана брюк кожу бедра. Словно ласкают, оставляя все новые и новые ожоги. Словно ласкают, поражая израненную плоть почти до самой кости. — Давай начистоту, куда мне тебя сводить, чтобы ты был доволен? — В океанариум… Я там никогда не был… Все хотел дойти… А времени не находил… — Я, значит, пытаюсь соответствовать, в состоятельность играть, по серьезным заведениям тебя водить… А тебе рыбок, оказывается, подавай? Может быть, еще сладкую вату купить? — Лучше мороженое. — Прошу прощения. Ну, это же кардинально меняет дело. И меня еще ребенком называешь… Больше никогда не буду сидеть на сайтах «куда сводить омег, кому за тридцать», пишут какую-то хуйню. — Какой же ты гондон, Мо Жань. — Гык. Ладно, не буду озвучивать шутку. — Ну давай уже… Раз подмывает — говори. Че в себе-то держать. Или дай угадаю: «С гондонами обычно детей не делают». — В голове звучало смешнее. Оу! Мысли читать умеешь? — Твои да. — Не верю. Я загадал число от 1 до 100, какое? — Шестьдесят девять. — Колдун ебучий. В руках у Мо Жаня только что купленная большая мягкая игрушка морского тюленя. Большого. Пухлого. Тюленя, которого ОН всего обтрогал в магазине при входе в здание океанариума, а потом, когда альфа предложил его купить, удалился с важным видом и словами: «Собирать пылесборники не в моих правилах». С важным видом удалился, а теперь игнорирует. С чувством собственного достоинства, поедая фисташковое мороженое в стаканчике. С чувством собственного достоинства, от которого еще немного — и перекусит пластиковую ложечку, лишь бы доказать, как ОН не заинтересован в мягкой игрушке. Мягкой игрушке, которой Мо Жань время от времени ЕГО тыкает, привлекая внимание. И все это так по-семейному. Так по-домашнему. Что в какой-то момент альфа, стоя напротив вольера со снующими туда-сюда пингвинчиками, не выдерживает… Подушечки пальцев легко-легко мажут по приятной гладкой текстуре, спрятанной в кармане коробочки: — Чу Ваньнин, я… «Внимание, уважаемые посетители и гости океанариума. Приглашаем Вас понаблюдать за увлекательным зрелищем — кормлением акул. Через десять минут ровно в час дня ждём вас в атриуме «Открытое море». У НЕГО будто бы ледяные прожекторы в глазах загораются: — Пойдем посмотрим? — Посмотрим? — Мо Жань теряется, — Мы только пришли. Что мы там не ви… Но ОН уже разворачивается на пятках и спешит к стойке информации, чтобы ознакомиться с планом. И так как в радиусе нескольких метров одни дети… И так как сорваться больше не на ком, смертельный удушающий захват испытывает на себе ни в чем неповинный тюленьчик: — Сука пиздливая, — цедит Мо Жань, обращаясь к незнакомому, но уже такому ненавистному скрывающимся за множеством громкоговорителей работнику океанариума. — Чтоб тебе этот микрофон в глотку затолкали и по морю пустили. Цедит, а потом смотрит под ноги, так как ловит на себе укоризненный взгляд. Укоризненный взгляд сосущего чупа-чупс маленького омежки в цветастой панамке лет семи-восьми. Маленького омежки, который, скорее всего, является ЕГО прижизненной реинкарнацией, потому что ТОТ, если бы слышал, посмотрел бы на альфу точно так же.

***

10 июня

Маленькая светло-бирюзовая ювелирная коробочка постоянно напоминает о себе, словно жжет напалмом. Словно исходящие от нее языки пламени ласкают через плотную ткань кармана брюк кожу бедра. Словно ласкают, оставляя все новые и новые ожоги. Словно ласкают, поражая израненную плоть почти до самой кости. Это становится привычкой. Это становится разновидностью личного безумия. Трогать. Регулярно перепроверять, все ли на месте. Перепроверять, даже находясь дома. Подушечки пальцев так невзначай легко-легко мажут по приятной гладкой текстуре коробочки… Айфон настойчиво вибрирует в кармане, возвращая Мо Жаня в реальность. Абонент «Знакомый Ши Мэя: Сун Цютун» прислал вам одно новое сообщение. Знакомый Ши Мэя: Сун Цютун: «Привет, красавчик. Я, конечно, терпеливый, но чтобы два месяца меня так бессердечно динамили, сталкиваюсь впервые. Ты разбиваешь мне сердце…» Альфе требуется несколько томительных секунд, чтобы вспомнить. Несколько мучительных секунд, чтобы собрать воедино никак не желающий складываться в целую картинку пазл недалекого прошлого. Недалекого прошлого, когда они ходили с милым сердцу омегой в кино отрабатывать желание…

— Ши Мэй? Я все думал ты не ты? Решил рискнуть, а то мало ли с моим зрением всякое привидится. А… вы вместе?

Представитель слабого статуса, подошедший к их диванчику перед залом кинотеатра, выглядит слишком вычурно для подобного заведения: красный брючный костюм с небрежно расстегнутым пиджаком, из-под которого выглядывает алый полупрозрачный топ. Слишко вычурно, но в любой другой ситуации Мо Жань бы даже сказал, что интересно. Возможно даже, увидя среди других омег, задержал бы взгляд дольше, чем следует, на столь дерзком экземпляре.

Да и фигурка ничего такая.

Карешечка темных волос…

Миловидное лицо, скрывающееся за удачно подобранной оправой очков. Оправой очков формы кошачий глаз.

— Прошу простить мою бестактность… — Ши Мэй мягко улыбается. — Сун Цютун — мой очень хороший друг. Мо Жань — также моя дружеская поддержка и опора.

— Очень приятно, — альфа приветственно кивает, поглаживая большим пальцем спрятанную внутри маленького подарочного пакета игрушечку насупленного осминожки.

— А мне-то как приятно… — томно раздается в ответ.

Мо Жаню требуется несколько мучительных секунд, чтобы вспомнить. Требуется… А затем… Сообщение помечено, как непрочитанное. Чат с абонентом «Знакомый Ши Мэя: Сун Цютун» внесен в архив. Статус: Этот достопочтенный был в сети около пяти минут назад.

***

11 июня

— Чу Ваньнин… ты мне очень нравишься… мне кажется я… тебя люблю… но я знаю… знаю… что тебе это нахер не надо… Мо Жань бьет наотмашь. Бьет со всей силы. Бьет в запотевшее от испарений тугих струй горячей воды зеркало. Бьет в свое собственное едва различимое отражение. Бьет, но в последнюю секунду за пару миллиметров от цели замедляет кулак. Замедляет и легко-легко оставляет отпечаток костяшек пальцев на уровне лица.

Какой же ты жалкий… Зачем ты ему такой вообще нужен?.. Он бросит тебя и уйдет, как только получит желаемое… Что бы ты ни делал… Как бы ни старался, ты для него навсегда лишь подходящий спермобак или, стоп, как ты был записан у НЕГО в телефоне? «Стремная улыбочка (временное сожительство)»? Думаешь, сам поменял имя контакта — и все? Вопрос решен? Он бросит тебя! При первой же возможности бросит, и никакие кольца этого не изменят. Он бросит тебя! Бросит! Ты никогда не станешь для него «тем самым». Он бросит…

— Хватит! Хватит! Умоляет собственный разум… Умоляет, смаргивая подступающие слезы. Ему хочется выцарапать из головы поражающие сознание лучше любого токсичного вещества мысли. Хочется… А еще хочется блевать… Ему хочется блевать, но нечем. Он нихера не ел сегодня. Не мог. Не хотел. Только прописанные по часам новые гормональные таблетки, заглушающие гон на время терапии, запивал водой из графина. Прямо из горлышка запивал. Ему хочется блевать, и внутренности скручиваются в безрезультатных позывах. Позывах, приносящих вместе с собой нестерпимую физическую боль. Ему хочется блевать то ли от голода, то ли нервы решили окончательно сдать позиции, то ли побочка от препаратов слишком резко догнала его… Ему хочется блевать, но он тенью выскальзывает в коридор, когда понимает, что в ванной комнате ловить больше нечего. Выскальзывает и желает спрятаться. Так, чтобы никто не нашел. Хотя… Кто его будет искать?.. Кто вообще о нем вспомнит?.. Выскальзывает, но не успевает сделать и нескольких шагов, как спотыкается об озабоченный взгляд феникса. Взгляд феникса, которым ОН, прислонившись к стене, его награждает со всей серьезностью, добавляя: — Тебя не было полтора часа. Я подумал, ты утопился. Два раза уже еду разогревал. Мы заказали пиццу, припоминаешь? Ах да… Что-то такое было… — Что это за звук? — ОН на секунду исчезает из поля зрения, по всей видимости, обходя Мо Жаня. Обходит, и пару секунд ничего не происходит… Не происходит… Но затем… Затем раздается отдающийся от керамической плитки стен гневно-испуганный возглас: — Ты что, воду не перекрыл? А позже Мо Жаня обнимают. Обнимают крепко-крепко. Сначала просто обнимают… Потом аккуратно доводят до ставшей со временем их общей спальни и, уложив на винные простыни, опускаются рядом. Опускаются рядом, обнимают поперек живота, прижимаясь сзади, и звонят врачу… Звонят врачу, выдыхая каждое слово в плечо альфы. Звонят врачу, оставляя немного нервные торопливые поцелуи на коже аккурат там, куда оседает теплое дыхание после высказанных фраз… Через пару дней Мо Жаню становится легче… Гораздо… Становится легче, потому что ему в срочном порядке заменяют неподходящие препараты.

***

24 июня

— На экране вы можете видеть два ваших эмбриончика, которые уже полностью готовы к переносу. — Вот эти точечки? Прикольно. А можно сфоткать на память? — Пожалуйста. Фото и видео для семейного архива только приветствуются. — Когда мой любимый братик в очередной раз скажет, что я ничего не добился в жизни, с превеликим удовольствием покажу ему неопровержимое доказательство моей значимости. Еще немного, и закатывающиеся глаза Чу Ваньнина смогут заглянуть внутрь его собственного черепа. Он знал, что это плохая идея. От самого начала. До самого конца. Но что-то, какая-то неведомая сила подтолкнула его в один теплый летний вечер, аккурат во время совместной прогулки с Цзяньгуем, пригласить Мо Жаня разделить с ним все прелести предстоящих репродуктивных мероприятий. И тогда… В ту самую секунду все казалось правильным. Казалось самым верным решением из всех возможных. Казалось… потому что глаза, которыми посмотрел на него Мо Жань после невзначай брошенных слов о возможности присутствия партнера, были бесценны. Глаза, которыми обычно бесконечно преданный пес смотрит на хозяина. Глаза, полные безграничного обожания и неверия в собственное счастье. Казалось тогда… А прямо сейчас хочется изобрести машину времени, вернуться в тот злополучный момент и зажать себе рот рукой. Зажать и не отпускать до тех пор, пока мозги не встанут на место. Зажать и не отпускать, и желательно еще перекрыть поступание кислорода через нос, чтобы вместе с невозможностью дышать пришло понимание всех негативных последствий столь импульсивного и сентиментального решения. Но машины времени нет. На прошлое никак не повлиять… А все прелести эффекта бабочки Чу Ваньнин теперь в одиночку вынужден расхлебывать по полной программе. Расхлебывать, лежа в самой компрометирующей из существующих позе, на гинекологическом столе в присутствии мало того, что нескольких врачей (что уже определенный стресс), так еще и Мо Жаня. Мо Жаня, включившего, как только они попали в процедурный кабинет, через предложенную специалистами портативную колонку музыку из избранного альбома «Лучшие расслабляющие треки из игры «Ведьмак 3». Мо Жаня в выданной заранее медперсоналом стерильной хирургической одежде: халате грязно-голубого цвета и дурацкой скрывающей выбеленные пряди волос шапочке. Дурацкой шапочке, которая — к ужасу Чу Ваньнина, так как сам он уверен, что выглядит в похожей страшнее атомной войны, — альфе даже идет. Мо Жаня, который сейчас стоит по правую руку от омеги и, широко улыбаясь (уголками губ еще немного и коснется ушей), на полном серьезе фотографирует экран плазменного монитора. И вроде бы хуже уже быть не может, но… Но может… — Для истории. Ведь альфа с самой обворожительной улыбкой на лице переводит телефон в режим фронтальной камеры и как ни в чем не бывало поворачивает голову не ожидавшего подобной подставы Чу Ваньнина к себе. Чу Ваньнина, еле-еле успевающего зло прошипеть: — Жить надое… Как его затыкают спешным поцелуем. Насильным, но трепетным. Безболезненно мягким. Но все еще насильным… И, если на краткий миг допустить мысль, что в другой бы ситуации, в которой не было бы столько лишних переменных, Чу Ваньнин, может быть… Может быть, и поворчал бы, но поддался… То сейчас и без того травмированная нижняя губа Мо Жаня получает хороший такой заслуженный укус. А вместе с ним вдогонку ледяное-презрительное: — Придурок… Но новоиспеченный придурок не обижается. Совсем наоборот. Нежно-нежно касается носом скулы омеги и примирительно шепчет: — Скоро все закончится, потерпи. Скоро станет полегче. Примирительно шепчет, тем самым раздражая Чу Ваньнина еще больше. Раздражая настолько, что зубы начинают скрипеть. Только присутствие в кабинете третьих лиц и раздвинутые ноги удерживают его от того, чтобы не устроить кровавый самосуд прямо в операционной. Врачи говорили, что подобная реакция естественна. Провели целую лекцию о том, какие могут быть ощущения у слабостатусного партнера после введения инъекционной метки, чего не стоит бояться, как должен вести себя представитель сильного статуса… Но не предупредили, что под термином «раздражительность» будет скрываться тотальная, застилающая глаза ненависть ко всему, что бы ни делал альфа. Спустя сутки это лишь легкие отголоски того кошмара, который творился вчера сразу после процедуры. Теперь Чу Ваньнин хотя бы воображает, что мог бы гипотетически сделать, а не пытается воплотить в реальность, стараясь задушить Мо Жаня первой попавшейся под руку подушкой. Омега не все помнит, но уверен, что это даже к лучшему… Спрашивать, разумеется, не собирается… Его все еще вымораживают лишние звуки голоса альфы. Знает, что это временно. Знает… Мозгами понимает, но организм все еще усиленно сопротивляется здравому смыслу. Его отвлекает профессионально вышколенный покровительственный голос врача, подобный интонации, с которой умудренный опытом учитель передает юным воспитанникам знания об окружающем их мире. Голос, рассказывающий о том, что катетер уже готов и сейчас нужно расслабиться и думать о хорошем, что можно наблюдать через монитор за проведением подсадки или закрыть глаза… Чу Ваньнин послушно выбирает второе. Выбирает и начинает постепенно погружаться в себя, абстрагируясь от всех возможных ощущений… Но тут чувствует сначала тепло чужих рук, прикоснувшихся к лежавшей на собственной груди ладони… Чувствует, только привыкает, как вдруг что-то контрастно холодное скользит по его безымянному пальцу. Скользит и… — Что? — Чу Ваньнин вынужденно открывает глаза, устремляя прямой немигающий взгляд в белоснежный потолок, — Что ты делаешь? Он говорит тихо, одними губами. Говорит подсевшему к нему вплотную Мо Жаню. Мо Жаню, еще и стул откуда-то себе наколдовавшему между делом… Мо Жаню, который шепчет, все еще удерживая руку омеги в своей: — То, что уже давно собирался. Омеги, которому даже не нужно смотреть на прохладный предмет, надетый на, как бы иронично ни звучало, кольцевом пальце, чтобы точно определить, что он из себя представляет: — Ты правда хочешь обсудить это здесь? Вот прямо сейчас? Чу Ваньнин не верит, что это происходит на самом деле. Не верит. Моргает. Старается отогнать наваждение… Старается… Но это реальность… И от нее с гинекологического стола не сбежишь… — Да, — Мо Жань выдыхает омеге в ухо, тепло-тепло, близко-близко, со всей доступной нежностью и обожанием. — Потому что в других обстоятельствах ты всегда уходишь от ответа или они сами играют против меня. Ты мне стал очень дорог, Ваньнин. Я не знаю как, но я чувствую что ты мой человек. В душе чувствую. И мне страшно. От того, что я все четче осознаю, что влюбляюсь в тебя. И… Я не собираюсь тебя ни к чему принуждать или обязывать… Просто… Возможно я прошу слишком многого, но… Я хочу быть рядом с тобой не как вынужденный сожитель со стремной улыбкой. Я тоже… Я тоже хочу быть значим для тебя… Я… Голос репродуктолога, как гром среди ясного неба: — Все. Эмбрионы перенесены в полость матки. Я вас поздравляю… Гром, который тут же перебивают самым нелогичным вопросом в подобных условиях: — В смысле все? — Вопросом грубым, излишне резким, нестерпимо громким. Вопросом, у которого еще и оказывается конкурентоспособное в отсутствие здравого смысла продолжение: — Вас ничего не смущает? Я вообще-то речь толкаю… — Прошу прощения, господин Мо, — перед ним еще и извиняются? Они что все с ума посходили? Альфа всех покусал, пока Чу Ваньнин после инъекции собирал остатки разума?.. — Но мы обязаны озвучивать то, что происходит, разъяснять любые наши действия пациентам. Так гласит протокол. Продолжайте, пожалуйста… — Да уже все, — Мо Жань порывается встать. — Благодарю, ебать, великодушно. Сбили настрой к хуям собачим… Порывается встать, но Чу Ваньнин, сжимая его руку до онемения в тисках собственной конечности, делает то, что, быть может, хотят, но не могут в силу корпоративной этики врачи: — Сидеть! — приказывает. — Сидеть молча! Приказывает властно. Четко. Безапелляционно. Приказывает, и альфа безоговорочно выполняет полученное требование. Выполняет, послушно опускаясь на стул с насупленным видом. Брови сводит, в пол невидящими глазами смотрит, осталось носом шмыгнуть — и полный набор обиженного подростка, который строит планы по уходу из дома. По уходу из дома в соседний двор, так как дальше продуктового магазина с карманными деньгами сбежать не получится. Чу Ваньнин приказывает… А после переводит взгляд на лечащего врача, находящегося в легком шоке от увиденного, но старающегося не подавать виду. Переводит взгляд и говорит ровным, звенящим от ледяной стали непоколебимости голосом: — Какие наши последующие действия?

***

24 июня (продолжение)

Мо Жань не верит, что это все… Не верит, когда их заводят в палату. Не верит, когда кладут ему на колени распечатки с назначениями, различные выписки. Не верит, когда их поздравляют и желают трехзначных результатов ХГЧ. Не верит, что в медицинском боксе после ухода лечащего врача повисает фраза: «Увидимся с вами через пару недель. Все будет хорошо». Не верит, что к кипе бумаг прикреплена желтой скрепкой монохромная фотография УЗИ. УЗИ, на котором Мо Жань с трудом, но смог рассмотреть маленький белый пузырик, который, по словам репродуктолога, и показывает, что все на данном этапе прошло более чем удачно. Не верит… Не верит и молчит… Не верит, молчит, но не отпускает ЕГО руку с поблескивающим на безымянном пальце платиновым кольцом с бриллиантом в виде сердца. ЕГО руку, располагающуюся на уровне живота. ЕГО руку… ЕГО, лежащего на кушетке с закрытыми глазами. ЕГО, вымотанного. ЕГО, вдруг размыкающего потрескавшиеся губы: — У тебя очень красивая улыбка, когда ты не скалишься, как дебил. Я не должен это говорить вслух, но считай, что тебе повезло. Это первое, что ОН говорит после операционной. Первое, что обращено непосредственно к Мо Жаню. Первое и больше напоминающее снисходительную пощечину, чем комплимент… Но альфа все равно улыбается. Улыбается нездорово счастливо. Улыбается, смотря на ЕГО точеный неподвижный (когда ОН молчит) профиль. Улыбается и не может заставить себя прекратить. Улыбается и решает рискнуть, раз уж ОН первым подал голос: — Я хочу заключить пари. ОН, не открывая глаз, скептически выгибает бровь, мол «нихуевые у вас запросы, молодой человек». Выгибает, язвительно произнося: — А я хочу кальян. Видишь, мы оба в пролете, — через секунду раздраженно выдыхая, будто бы делает одолжение по доброте душевной: — Окей, что за пари? Мо Жань, не ожидавший такого резкого поворота и перемены с гнева на милость даже теряется: — Если у нас все получится… Если… Если… — Если у нас все получится… — после тщетных попыток альфы сформулировать мысль, ОН любезно перехватывает инициативу: — это все усложнит. Давай, как только мы выйдем из клиники, ближайшие две недели до результатов ХГЧ не обсуждать данную тему. Установим табу. Мо Жань и спорить не станет. Безоговорочно принимает все озвученные и неозвученные ИМ условия: — Хорошо, как пожелаешь. Тогда… — однако свои тоже не поздно обозначить. — Я соглашусь с тобой, если ты пообещаешь носить кольцо. Мне уже и этого вполне достаточно для полного счастья. Ну а я в свою очередь буду молча довольствоваться статусом отца двух ангелочков и парня лучшего омеги на свете. ОН устало фыркает: — Ты слишком торопишь события… — делает паузу, — с ангелочками… Мо Жань страшно тупит. Сам знает. Так страшно, что очевидный намек пролетает мимо него ярким бумерангом: — Скорее всего… — пролетает, а потом возвращается, больно ударяя со всей силы по затылку. — Подожди… Ко всему остальному ты претензий не имеешь? ОН согласно, но довольно сухо кивает: — Не имею. Но стоит Мо Жаню задохнуться от восторга. Стоит ему придвинуться ближе, чтобы в порыве нахлынувших чувств попытаться расцеловать ЕГО, как ОН добавляет: — Не лезь лучше, если не хочешь отхватить по лицу. Ты меня сейчас жутко бесишь. Добавляет со всей серьезностью. Так, что не хочется проверять действительность ЕГО слов. — Все-все. Прости-прости, — альфа поднимает руки в защитном жесте. — Отдыхай, зомби, ты заслужил. Поднимает руки и уже собирается прогуляться до ближайшего автомата с прохладительными напитками, заодно позволив ЕМУ насладиться одиночеством, как слышит: — Куда пошел? — слышит и видит как ОН нетерпеливо похлопывает кистью по опустевшему после вероломного исчезновения ладони Мо Жаня пространству. — Верни на место. И не комментируй, будь добр. Хотя… Если язык во рту мешает, могу помочь избавиться от лишнего. Альфа игриво проходится кончиком так бурно обсуждаемого органа по верхней губе: — Думаю твои услуги мне не пригодятся. У меня есть кое-что гораздо длиннее языка, так что я человек привыкший. — Нос, которым ты влез в мою жизнь? Улыбка с новой силой расцветает на лице Мо Жаня. Мо Жаня, который безбоязненно сплетает пальцы их рук. Сплетает и на долю секунды снова цепляется взглядом за снимок УЗИ, пересекаемый желтой скрепкой: — Он самый, Ваньнин… Он самый…