Случайные жертвы стихийных порывов

Главный пейринг:

Цзян Си/Ван Чуцин + Сюэ Чжэнъюн

Таймлайн:

Сюэ Чжэнъюну — 17 лет/ Цзян Си и Ван Чуцину — 18 лет

Цзян Си уже давно понимал, что он болен. И болен серьезно. Болен так сильно, что ни один, даже самый опытный врач не взял бы на себя смелость избавить его от недуга. Осмотрел бы разве что… Насупил брови, снял бы украшающие кончик носа маленькие круглые очки, а затем с тяжелым вздохом вынес вердикт. Вынес четко, без лишних церемоний: — Безнадежно. Я ничем не смогу вам помочь. А потом бы дежурно добавил: — Прием можете оплатить в кассе на первом этаже. Цзян Си уже давно понимал, что болен. Знал каким-то шестым чувством, что что-то не так. Знал, но не желал верить, что все настолько серьезно. Не желал верить, но тем не менее пытался вылечиться своими силами. Профилактически. Пытался… Но сделал только хуже. Сделал непоправимое… Сделал непоправимое, сам того не осознавая… Сделал… Сделал то, что сопоставимо разве что с собственноручным перерезанием трубки кислородного баллона на неизведанной водной глубине. Сделал так, что позволил внезапно поразивший его организм болезни прогрессировать. Позволил ей поразить один из самых главных и жизненно важных органов… Сердце… Позволил и… Самое страшное, в чем труднее всего самому себе признаться, что где-то в глубине души, очень и очень глубоко, он совершенно не жалеет об этом…

История болезни

Номер карты: 22092209

Пациент: Цзян Ечэнь

Первичный диагноз: Влюбленность

Симптоматика:

1. Нарушение сна

Телефонный звонок

Время: 23.57

Сюэ Чжэнъюн: — Вы как добрались, кстати, в пятницу? Не промокли? Цзян Си: — Добрались нормально. Я даже почти проводил его до дома… Сюэ Чжэнъюн: — Куда проводил? Вы же в одном отеле апартаменты арендуете. Цзян Си: — {Пауза} Я имел в виду до номера… Неправильно выразился. Сюэ Чжэнъюн: — Это хорошо, а то я уже когда уехал только вспомнил, что забыл вас обрадовать. Но потом подумал, что вы и без меня все быстро смекнете. Так и случилось. Вы же у меня умнички. Присмотришь за ним, ладно? Цзян Си: —… Сюэ Чжэнъюн: — Цзян Си-и-и-и-и. Цзян Си: — Да, да, конечно, не позволю каким-нибудь плохим дядям обидеть твоего миниатюрного друга. Сюэ Чжэнъюн: — Нашего, Цзян Си. Нашего друга. Цзян Си: — Ты слишком торопишь события. Пока мы просто знакомые. Сюэ Чжэнъюн: — Но первое впечатление же было положительным, разве нет? Цзян Си: — Довольно-таки положительным, да. Если не учитывать его беспардонное опоздание… Сюэ Чжэнъюн: — Этому я уже несказанно рад. Делаем успехи, Цзян Си. Так и, глядишь, скоро душой компании у меня станешь. Цзян Си: — При всем уважении, ты сильно переоцениваешь свои возможности, Чжэнъюн. Сюэ Чжэнъюн: — Посмотрим-посмотрим. Ладно, уже поздно. Давай закругляться, нам обоим завтра рано вставать и все такое… Цзян Си: — Давай-давай, дуй в кроватку, а то папа еще наругает. Сюэ Чжэнъюн: — Иди ты тоже… «в кроватку». И спи крепко. Не засиживайся за учебниками! Слишком умным быть вредно. В трубке стационарного телефона раздаются протяжные гудки. Гудки, которые Цзян Си еще несколько секунд внимательно слушает, будто бы желая удостовериться, что разговор действительно окончен и внезапно не последует неожиданного продолжения. Внимательно слушает, а потом, медленно положив трубку, думает: «У меня и без учебы хватает причин для бессонницы…» Ведь оказывается, они еще и живут в одном здании. В одном апарт-отеле. С одной стойкой ресепшена. В плюс-минус схожих друг с другом номерах. Каждый день по одному и тому же маршруту добираются до университета. Они живут в одном здании, и это новое знание вызывает внутри довольно противоречивые чувства. Противоречивые настолько, что Цзян Си просто не в состоянии их для себя самого четко определить. Не в состоянии, потому что они ощущаются внутри стянутым клубком никак не способных распутаться нервов. Нервов, которые альфе в принципе не свойственны. Не в таких вопросах уж точно… Да и нервов ли вообще? Уже и не разобрать. «У меня и без учебы хватает причин для бессонницы…» Думает, уже красочно представляя себе еще одну беспокойную ночь. Беспокойную ночь, которую он проведет в мыслях об одном конкретном человеке. Проведет до тех пор, пока под утро, когда останется всего пара часов до звона будильника, не вырубится от усталости.

2. Поиск минимальных даже самых незначительных возможностей для коммуникации

Цзян Си, механически переписывая очередной «обязательный к сдаче» конспект, слышит краем уха вырванный из контекста разговор двух героев какого-то зарубежного сериала. Зарубежного сериала, который альфа поначалу думал переключить, но потом как-то оставил эту мысль. Оставил, потому что делать лишние телодвижения и идти за пультом, брошенным ранее на смятом постельном белье кровати, сейчас совсем не улыбается. Цзян Си слышит диалог: — …И что это значит? — Совсем никаких идей нет? — Дай мне подсказку. Видишь ли, я на ночь глядя очень туго соображаю. — Судя по всему, не только «на ночь»… — Что? — Что? — Нет, ну серьезно, ты врываешься ко мне в первом часу, что-то тараторишь про свой цикл… Задержка еще какая-то… А я… Стоп… Стоп-стоп-стоп… Только не говори мне… Только не говори… Слышит и думает… «Какая ирония… Совсем недавно насмехался над подобными «героями-любовниками», не способными уследить за своими беспорядочными половыми связями, а теперь собственноручно и записался в их анонимное сообщество. Можно сказать даже, влетел с ноги и занял почетное место в первом ряду». Слышит, и взгляд сам по себе перемещается на вложенный в учебник на манер закладки, некогда вырванный на скорую руку из тетради лист. Лист, полностью исписанный ручками разных цветов. Лист, который буквально этим утром на первой паре был принесен в жертву ради переписки двух соседей по парте. Соседей по парте, не желающих посвящать в свои личные дела никого из посторонних. Соседей по парте, даже не пробующих переговариваться или поворачиваться друг к другу. Даже не пробующих, а лишь безразлично медленно, почти не глядя, чтобы максимально не привлекать к себе внимание, как бы невзначай перетягивающих по столу то в одну то в другую сторону разлинованный типографской краской клочок бумаги. Клочок бумаги, который под конец пары Цзян Си было хотел смять и выбросить в мусорное ведро при выходе из аудитории, но потом, не желая оставлять лишних улик, неаккуратно сунул меж страниц первого попавшегося в сумке учебника. Клочок бумаги, навсегда сохранивший в себе их безмолвный диалог: Цзян Си: Мы хоть предохранялись?

Ван Чуцин:

Да, в отличие от тебя, я пекусь о своем здоровье, даже когда нетрезв.

Цзян Си: Что это значит?

Ван Чуцин:

А то, что тебе было бы неплохо озаботиться покупкой контрацептивов и не нажираться в слюни. Далеко не все омеги носят с собой неприкосновенный запас, а ты вряд ли захочешь как-то утром не запланировано проснуться с букетом венерических или с новоприобретенным статусом «счастливого» отца.

Цзян Си: Это что? Акт заботы? Переживаешь за мое здоровье и семейное положение? Как мило.

Ван Чуцин:

Больше переживаю за то, чтобы такие самоуверенные эгоистичные придурки всякую заразу потом не разносили по округе.

Цзян Си: Ладно, так уж и быть, в следующий раз я учту все твои пожелания :).

Ван Чуцин:

Мечтай-мечтай! И губы не забудь закатать!

Цзян Си: Покажешь как?

Ван Чуцин:

Как губы закатывать? Я данным навыком не обладаю. Мне незачем. Поспрашивай у кого-нибудь другого на досуге, тебе будет полезно. Может коммуникацию по-человечески научишься налаживать.

3. Невозможность выбросить предмет обожания из головы и перманентно-навязчивые мысли, идеи

Взгляд скользит по цветастому уголку воткнутой меж потрепанных учебников из университетской библиотеки открытки. Скользит, спотыкаясь. Скользит, и вот уже пальцы неосторожно вырывают ее из-под книжного пресса. Вырывают… Распахивают… И взгляд вгрызается в исписанный цветными ручками разворот: «Дерзай!» «С днем рождения!» «Полюби меня, красавчик ❤️» «Век бы был твоим личным визажистом. Я никогда не забуду мягкость твоей кожи» «Я бы с удовольствием записался к тебе на прием» И все в таком духе… Чьи-то номера телефонов. Кто-то особо изобретательный даже догадался оставить жирнющий след от поцелуя ярко-красной помадой. Много подписей. Но нет нужной. Нет и все. Нет той самой. Это… Это раздражает. Это с каждой секундой все больше злит. Злит, ведь Цзян Си почему-то просто необходимо отыскать вышедшие именно из-под руки Ван Чуцина иероглифы. Необходимо, словно бы подтверждение. Подтверждение чему-то, что он и сам не до конца понимает. Не до конца понимает, но продолжает бегать глазами по временами наслаивающимся друг на друга цветастым строчкам. Продолжает бегать глазами до тех пор, пока от перенапряжения чужие рукописи не начинают расплываться в одно грязно-радужное пятно. Пятно, как от разлитого бензина на пыльном асфальте. Продолжает бегать глазами… Но так и не найдя ничего, что бы хоть как-то отдаленно указывало на, порывисто захлопывает этот треклятый кусок плотного картона. Порывисто захлопывает и уже было хочет отшвырнуть его от себя. Уже было хочет, как вдруг замечает на оборотной стороне в нижнем углу еще одну надпись: «Почему на обложке павлин, если ты индюк?» Надпись, явно сделанную впопыхах. На коленке. Надпись, которую, Цзян Си по крайней мере так думает, Ван Чуцин черканул, когда со всех ног сбегал с посвята. Черканул нехотя. Черканул, скорее всего, чтобы от него быстрее отвязались и он смог спокойно дождаться своего такси. Надпись, которую он мог бы и не делать вовсе. Но сделал. Сделал и почему-то именно от осознания этой незначительной детали… Этой мелочи, на которую мало кто другой бы обратил внимание, становится тепло на душе. Тепло и как-то неимоверно спокойно. Становится… И Цзян Си пробирает облегченно-истерический смех.

4. Тревожность

— Ван Чуцин. Подойдите ко мне после того, как закончите самостоятельную работу, пожалуйста. Пальцы Цзян Си плотнее сжимаются на пластиковом корпусе гелевой ручки. Плотнее сжимаются, а взгляд медленно перемещается на сосредоточенное лицо своего неизменного соседа по парте. Соседа по парте, у которого, в отличие от него, не дергается ни один мускул. Не дергается, будто бы он и не слышал слов преподавателя вовсе. Не дергается, даже когда Ван Чуцин не поднимая головы и продолжая старательно выписывать на разлинованных в бледно-голубую линеечку тетрадных листах химические формулы, отвечает: — Да, профессор Хань. Цзян Си уверен. Уверен, что это точно какая-то разновидность пытки. Сто процентов. Пытки, когда ты сидишь в каком-то жалком метре, но ничего толком не можешь ни сделать, ни сказать первому человеку на всей планете, к которому испытываешь что-то, черт тебя дери, «новое». Неестественное для себя, да. Но вполне себе приемлемое для рода человеческого, судя по СМИ и всеобщим настроениям. Не можешь, потому что знаешь, что скорее всего либо совершишь какую-нибудь очередную роковую оплошность, либо как минимум причинишь неудобства. Не можешь, поэтому и остается только время от времени исподлобья зыркать на читающего книгу профессора за рабочим столом. Зыркать с непреодолимым желанием прочитать его мысли. Ну или на крайний случай будущее. Абсурдность ситуации в том, что Цзян Си сам и является виновником сложившихся обстоятельств. Является и прекрасно отдает себе в этом отчет. Даже может с уверенностью заявить, что в себе он нисколько не сомневается. Он пересмотрел приоритеты. Увидел ситуацию такой, какой она на самом деле являлась. Увидел и совсем не хочет, чтобы она хоть как-то еще усложняла Ван Чуцину жизнь. Не хочет, поэтому… После пары Цзян Си не торопится покидать аудиторию. Не торопится… Очень медленно и печально складывает канцелярские принадлежности, собирает тетради корешок к корешку, ровными стопочками утрамбовывая в сумку. А когда предметов на парте больше не остается, делает вид, что потерял что-то неимоверно важное. Что-то неимоверно важное, поиск чего не требует никаких отлагательств. Поиск чего подразумевает вытряхивания всех только что сложенных вещей обратно на деревянное полотно стола. После пары Цзян Си не торопится, чтобы ничего не пропустить. Чтобы в случае чего попробовать перетянуть спектр внимания профессора на себя. После пары не торопится и становится свидетелем диалога, которого уж точно никак не мог ожидать. Не мог ожидать, хоть и успел прокрутить за последний час в голове множество самых вероятных исходов событий. Не мог ожидать, потому что двуличность и наглость со стороны преподавателя поражает даже его. Его, кто уже второй месяц никак не может (за исключением одной конкретной ночи) наладить связь, ну или на худой конец мало-мальский кратковременный контакт с Ван Чуцином. Не может, хотя Цзян Си в данном случае был лишь катализатором конфликта. Да, это его проеб целиком и полностью. Он об этом знает и не снимает с себя груза ответственности. Не делает вид, что ничего не было. Да, он катализатор, все остальное, все те мерзкие слова и комментарии — инициатива, целиком и полностью лежащая на чужой совести. А тут… Столь явная двуличность и наглость человека, будто бы и совсем позабывшего о такой «незначительной» детали как-то, что он буквально несколько недель тому назад прилюдно унизил того самого студента, с которым сейчас елейным, прямо-таки сочащимся патокой голосом как ни в чем не бывало начинает милую беседу: — Вас не было на моих парах все это время, я никак не мог вас поймать. Мне очень жаль, что вы отсутствовали, так как уверен, что материал был бы вам очень полезен. Я, кстати, на досуге пролистал ваши записи, которые вы мне передали в начале сентября. Да, есть некоторые аспекты, которые я бы подкорректировал, но ход мыслей… Я поражен. Искренне. Это безумно интересная тема. Даже уже с теми материалами, что у вас есть, мы могли бы попробовать поучаствовать в конференции… Но, видимо, не один Цзян Си считает подобное поведение в сложившихся обстоятельствах более чем неуместным: — Спасибо за ваше мнение, профессор Хань, — Ван Чуцин само спокойствие и учтивость. — Но обсуждать свою работу и уж тем более участие в конференциях я в будущем планирую непосредственно с моим научным руководителем. — Вы же хотели работать со мной… Вы подходили ко мне… Ван Чуцин само спокойствие и учтивость, смешивающиеся с хладнокровным: — И вы даже минуты мне тогда не уделили. Отмахнулись. Сказали напомнить попозже, и вы, может быть, выслушаете и пролистаете материалы, если у вас будет время. А потом уже на паре, насколько я помню, отказали в довольно грубой форме, усомнившись в моих интеллектуальных способностях. — Это было досадное недоразумение… — Каким бы оно ни было. Я обратился к вам как к высококлассному профессионалу своего дела. Как к человеку, с которым мне было бы приятно, интересно и легко работать. Но, увы, мы не смогли найти с вами общий язык. И теперь мое решение кардинально изменилось… «Моя ж ты умница» — проносится в голове у Цзян Си с чуть пощипывающей сознание гордостью. Проносится и, так как не остается больше никакого смысла ломать комедию, он с едва трогающей губы ухмылкой покидает аудиторию. Покидает аудиторию, потому что теперь-то точно уверен, что и без его вмешательства Ван Чуцин прекрасно справится с тем, чтобы окончательно и бесповоротно, а главное максимально вежливо и культурно, поставить одного охуевшего профессора на его законное место. Уверен… Но все же на следующей паре подсовывает Ван Чуцину под руку стикер с вопросом. Цзян Си: — Чего он хотел?

Ван Чуцин:

— Спрашивал, как меня угораздило забрасывать «любовными записочками» именно тебя.

Цзян Си: — Позавидовал, что ты обратил свое внимание не на него?

Ван Чуцин:

— Быть может. А так, я думаю, что он всего лишь неисправимый шовинист старой закалки.

Цзян Си: — Можешь всем тоже сказать, что уже я мешаю тебе учиться и отвлекаю «письмами счастья». Я разрешаю :) Так мы будем квиты.

Ван Чуцин:

— Это было бы слишком мелочно и вторично. Если бы я действительно хотел тебе отомстить, то придумал бы что-то покреативнее.

Цзян Си: — Если не хочешь мстить, значит ли это, что у меня еще есть шанс получить твою благосклонность?

Ван Чуцин:

— Странная у тебя логика. Если я не хочу мстить, это значит только одно. Что я адекватный цивилизованный человек, у которого есть дела поважнее, чем строить козни эгоистичным придуркам.

Цзян Си: — Но это же не отменяет возможности для одного эгоистичного придурка получить второй шанс, правда? Но последний вопрос уже остается без ответа.

5. Интуитивное желание окружить себя ассоциирующимися с предметом обожания вещами

Зоны курения на территориях отелей довольно популярное место. Но не в три часа ночи. В три часа ночи, когда ледяной осенний ветер пробирает до самых костей. Треплет волосы, залетает в полы расстегнутой куртки. В три часа ночи, когда Цзян Си, устав от тщетных попыток уснуть своими силами, спускается на первый этаж и идет на улицу. Идет на улицу, где одеревенелыми от усталости и холода пальцами вскрывает прозрачную пластиковую упаковку с купленной пару дней назад пачки сигарет.

— Ты же сказал, что не куришь.

— Теперь, как видишь, желаю научиться. Закрыть пробелы в образовании.

— Тогда… Угощайся.

— Премного благодарен.

— Но, сразу оговорюсь, это не самый удачный выбор для начала. Слишком уж крепкие. Все желание только отобьют. Для новичка удовольствия никакого. И чувствовать себя потом можешь неважно.

— А ты, оказывается, сигаретных дел мастер.

Пачки сигарет, которую он отыскал несмотря ни на что. Отыскал с трудом. Со скрипом. Ведь с «той самой ночи» запомнил разве что цвет упаковки да приблизительный вкус… Но отыскал… Вернее даже не он, а очень приветливый сильностатусный продавец в табачной лавке, который нашел ее по приметам и довольно расплывчатым описаниям, потому что сразу смекнул, что имеет дело с неискушенным курильщиком. «Неискушенным» еще слабо сказано…

— Опыт имеется. Знаешь, травить себя никотином или нет — это твое личное дело, но… Скажу тебе честно, я очень хочу бросить. Летом продержался пару месяцев, но совсем недавно, как поступил, опять сорвался. И, пока не хватает сил снова переступить через себя.

— Это ты пытаешься меня так витиевато отговорить от непоправимой ошибки?

— От одного раза вряд ли ошибка станет «непоправимой»… Зажигалку?

Вскрытая пачка, небрежно откинутая вбок за ненадобностью, пикирует на темный мрамор высокого парапета. Пикирует, а Цзян Си в свою очередь уже выуживает из раскрытого грудного кармана куртки зажигалку. Зажигалку, бликующую в свете неоновых зеленых вывесок ресторана отеля. Выуживает, нажимает на кнопку и прежде чем поджечь сигарету, которую уже заранее подготовил, прикусив передними зубами фильтр, с секунду смотрит на вырвавшийся из пластикового корпуса огонек. Огонек, который приходится прикрыть свободной рукой от нового порыва ночного ветра. Смотрит… Смотрит, как он медленно покачивается в тени его ладони. Смотрит, а потом все же подносит к пламени самый кончик никотиновой палочки. Подносит осторожно. Подносит и чувствует тут же ударивший в нос и осевший во рту терпкий запах густого сигаретного дыма. Чувствует и думает о том, что нотки (природного или нет) аромата Ван Чуцина нежнее. Гораздо… От них не немеет язык и нет неприятного горького привкуса. А от их даже самого глубокого вдоха легкие не отзываются тянущей болью. Но… К сожалению… За неимением лучшего, приходится довольствоваться малым.

6. Нужда заботиться о ком-то.

Заботиться просто так, без причины или корыстных побуждений.

Щупленький омега с почти развалившимся пучком на затылке вытягивает перед собой руки.

Руки подрагивающие.

Руки, крепко сжимающие в тонких пальчиках с короткими неаккуратно накрашенными ногтями, цветастую стопку каких-то тетрадей и канцелярских листков.

Щупленький омега вытягивает перед собой руки и тихо-тихо, как-то смущенно даже, спрашивает скорее себе под нос, чем с желанием донести информацию до оценивающе окидывающего его прохладным взглядом Цзян Си.

Цзян Си, пойманного прямо при выходе из аудитории:

— Привет, вы же сидите вместе с Ван Чуцином, да? Сможешь передать ему, как увидишь?.. Когда он выздоровеет?..

Цзян Си, по началу желающего сделать вид, что не расслышал.

Сделать вид и переспросить.

Но не то сжалившись, не то просто-напросто не желая усложнять и без того довольно неловкую ситуацию, не задавая лишних вопросов, делано безучастно соглашается:

— Давай сюда.

— Правда? — омега чуть не подпрыгивает от радости, видимо, воодушевленный тем, что лишнюю тяжесть не придется с собой больше таскать. — Спасибо! Здесь его тетради. И я записал ему домашнее задание… А тут…

Начинает было даже что-то тараторить, поясняя, но Цзян Си сейчас это мало интересует:

— Разберемся, не маленькие.

И вот он у номера Ван Чуцина. У номера Ван Чуцина, данные о котором удалось без труда выбить у молодого слабостатусного администратора отеля. Удалось выбить воспользовавшись самым ненавистным для Цзян Си способом. Способом, к которому он прибегает только в самом крайнем случае. Способом, включающем в себя: Обманчивое подхалимство и натянутую на лицо «обворожительную» (каковой ее почему-то считают все вокруг) улыбку. «Обворожительную» улыбку, которую даже пришлось какое-то недолгое время порепетировать в зеркале лифта, пока альфа спускался к ресепшену с восьмого этажа. Пришлось порепетировать, чтобы уж столь неестественное для него в повседневной жизни учтивое выражение не выглядело чересчур лицемерно. Удалось выбить, сославшись на желание сделать своему близкому другу сюрприз. Удалось выбить после недолгих уговоров, пары комплиментов и клятвенных обещаний, что начальство никогда не узнает об их общей со смущающимся с каждой секундой все больше администратором небольшой тайне. Удалось выбить… И вот он у номера Ван Чуцина. На пятом этаже. В левом крыле. Стоит в пустом коридоре. Стоит, переступая с ноги на ногу, то и дело утопая подошвами в мягком ковролине. Стоит, не решаясь постучать. Ему это не свойственно… Вся эта робость. Вся эта нелепая нерешительность. Ему это несвойственно, но почему-то сейчас ощущается чем-то обыденным. Что всегда в нем было, просто ждало своего часа. Что всегда в нем было и только сейчас наконец-то нашло выход. Нашло выход, и, чтобы поднять руку… Чтобы поднять руку и три раза стукнуть костяшкой указательного пальца по дверному полотну, приходится, кажется, и вовсе переступить через себя. Через все внутренние запреты и невесть откуда взявшуюся неуверенность. Но потом он слышит… Шаги… Шорохи… Слышит все ближе и ближе. И лишних мыслей в голове не остается вовсе. Слышит… Чувствует, как воздух густеет. Густеет и, когда чужое присутствие в каком-то жалком метре ощущается почти физически, слышит еще и приглушенное разделяющей их преградой: — Да? Слышит и отвечает негромко с еле различимым смешком: — Уборка номера. Отвечает негромко, но точно знает, что его слова достигают цели. Точно знает, сверля взглядом то самое место, где, как ему кажется, сейчас находятся глаза Ван Чуцина. Глаза Ван Чуцина, в которых, он уверен, отражается осознание, смешивающееся в гремучий коктейль с непониманием. Осознание — кто находится по ту сторону, смешивающееся с непониманием — почему же этот человек там? С непониманием, которое плавно перетекает в следующий вопрос омеги: — Ночная уборка? Вопрос, который по интонации можно интерпретировать, примерно как: Что ты здесь делаешь? Можно интерпретировать, можно даже и дальше гнуть свою линию, но Цзян Си не хочет. Не хочет спокойно признавая поражение неудавшейся шуточной попытки выдать себя за работника отеля: — Ну, я не придумал ничего лучше, уж извини. Признавая, не видя никакого смысла в том, чтобы продолжать лишний фарс. Зачем, если можно перейти сразу к делу. Признавая, на что Ван Чуцин и не реагирует толком. Не реагирует, делая самое вероятное предположение из всех возможных: — Меня Чжэнъюн сдал? Цзян Си чуть приподнимает уголки губ, перехватывая не сильно тяжелую удерживаемую все это время в руках обязательную к доставке «посылку». Пусть думает, что так. Пусть… Даже и лучше, что они будут придерживаться данной версии. Ведь Цзян Си не желает вдаваться в подробности, как именно ему все несколько минут назад удалось разузнать номер апартаментов омеги. Не желает, потому что и сам не считает, что подобное стоит озвучивать. Ведь Цзян Си не желает вдаваться в подробности, с удовольствием подтверждая неверную, но за один миг ставшую правдивой теорию: — С потрохами, — добавляет. — Но не только. Я хоть и не самый внимательный человек, но твое отсутствие в университете было очень сложно не заметить. Ван Чуцин понимающе фыркает, шелестя на выдохе: — Ясно. Понимающе фыркает… И снова повисает звенящая тишина. Тишина, которой Цзян Си не позволяет продлиться слишком долго. Не позволяет, еще раз тихо-тихо, но довольно настойчиво постучав в дверь. Постучав, ласково, будто и не своим голосом вовсе окликая: — Эй, — окликая, а затем успокаивающе поясняя. — Я всего лишь принес твои тетради. Обещаю, я не стану без спроса вламываться к тебе, если ты приоткроешь дверь. Я их тебе просто передам из рук в руки и уйду. Но то, что касается его слуха дальше, разбивает вдребезги остатки хрупких подобно фарфору предположений о том, как их диалог будет строиться дальше: — Ечэнь, я не могу, — чуть погодя, Ван Чуцин как-то извиняюще даже уточняет. — Я хоть и на подавителях, но рисковать не стоит. Оу… — Оу, — без каких бы то ни было изменений озвучивает свои собственные мысли Цзян Си. — так вот в чем дело… Озвучивает мысли с одной стороны облегченные, с другой — полные необъяснимого разочарования. Хотя… Почему необъяснимого… Ведь это был его шанс лишний раз увидеть Ван Чуцина. Увидеть, несмотря на риск подхватить какое-нибудь респираторное заболевание. Малая цена, которую пришлось бы заплатить, но Цзян Си подобным не напугаешь. Это был его шанс… Но все оказалось, куда сложнее. Куда сложнее настолько, что он не смеет даже и настаивать: — Тогда я оставлю тебе вещи у двери. Как сможешь — заберешь. Ван Чуцин наверняка сдержанно-благодарно кивает, когда произносит: — Было бы прекрасно. Спасибо за заботу. Наверняка сдержанно-благодарно кивает, но, поняв, что собеседник все еще не предпринимает никаких действий, видимо, решает переспросить: — Что-то еще? Решает переспросить, и Цзян Си почему-то становится невероятно смешно от осознания…

Цзян Си завершения разговора ради бросает:

— Что-то еще?

Омега как-то испуганно даже с силой мотает головой из стороны в сторону.

— Нет, на этом все. Точно все.

Мотает, окончательно разваливая и без того держащийся на честном слове пучок.

Пучок, который, когда Цзян Си уже, кивнув в знак прощания, собирается уходить, спешно начинает перевязывать.

Становится невероятно смешно от осознания, что бумеранг запущенный им тем утром все-таки вернулся и ударил его прямо по затылку. Становится невероятно смешно, и он не находит ничего лучше, как продублировать сказанные ему тогда слова: — Нет, на этом все. Просто… Поправляйся, — тут же спешно исправляется, понимая, что именно сейчас ляпнул. — То есть… Цикл, конечно, — не болезнь… — окончательно сдаваясь и поднимая над головой белый флаг. — Лучше замолчу, иначе закопаю себя еще глубже. Это так жалко… Так жалко, что руки так и чешутся отвесить самому себе профилактическую затрещину. Отвесить, чтобы прийти в чувства. Чтобы не вести себя как полный идиот. Не дождавшись реакции Ван Чуцина на свои слова, говорит в пустоту коридора пространное тягучее: — Ладно… Говорит, опуская свою ношу аккуратной стопочкой на ковролин справа от двери. Говорит… И уже было разворачивается, чтобы уйти, как застывает. Застывает… — Если вдруг что-то понадобится, — бросая через плечо, — что-то купить или просто скучно станет, не знаю… Я в 808-м. Бросая через плечо и ожидая в ответ чего угодно. «Не мечтай». «Не смеши». «Иди уже». А может и совсем ничего… Ожидая в ответ чего угодно, но никак не теплое, зажигающее маленькую-маленькую искорку надежды в сердце: — Хорошо, Ечэнь. Я запомню.

История болезни

Номер карты: 22092209

Пациент: Цзян Ечэнь

Первичный диагноз: Влюбленность

Необходима более детальная диагностика, чтобы исключить все возможные патологии и риски и назначить пациенту соответствующее лечение.

Пометка ниже: Лечению не подлежит.

***

Ван Чуцин выжидает время. Выжидает, быть может, пару минут или чуть больше. Выжидает, прислушиваясь. Прислушиваясь к самому себе. К звукам в коридоре. Прислушиваясь и одновременно борясь с будто бы пускающим разряды тока в спинной мозг инстинктом самосохранения. Инстинктом самосохранения, так и повторяющим эхом внутреннего голоса снова и снова, без остановки: «Пока рано! Будь осторожен! Не совершай глупостей!» Ван Чуцин выжидает время и наконец, стиснув зубы, давит на дверную отливающую темным серебром ручку. Пока не открывает… Нет. Лишь давит, собираясь с силами. Собираясь… И только после того как окончательно одерживает разгромную победу над лишними чувствами и эмоциями, резко распахивает дверь. Резко распахивает дверь и, оценив ситуацию, удостоверившись, что в коридоре помимо него больше нет ни души, с облегченным выдохом все же опускает взгляд под ноги. И сначала не понимает. Не понимает, потому что ожидает увидеть все что угодно, кроме покоящегося на аккуратно сложенной стопке тетрадей букета живых цветов. Аккуратненького. Небольшого. Восемь цветков. Восемь гортензий нежного светло-фиолетового оттенка. Восемь гортензий, перевязанных дымно-розовой лентой.

— Я не суеверный.

— Например? Ну, первое, что приходит в голову…

— Вопреки всем устоям я обожаю живые цветы. Видишь ли вырос на зарубежных сериалах, фильмах и… Некоторые их традиции мне гораздо ближе и понятнее наших.

— Да ты бунтарь.

— Иди ты!..

Ожидал увидеть все что угодно, поэтому, когда осторожно поднимает с пола букет и обнаруживает под ним помимо пестрых обложек тетрадей еще и упаковку любимых сигарет, думает: «Что с тобой не так, Цзян Ечэнь? Что с тобой, блядь, не так?» А следом вдогонку, когда уже Ван Чуцин закрывает дверь изнутри и поворачивается лицом к залитому тусклым светом ночников и работающего без звука телевизора номеру, его мозг формирует не то безмолвную просьбу к одному конкретному человеку, не то и вовсе запрос во Вселенную: «Перестань травить мне душу! Перестань, прошу тебя! Мне нужно уже переболеть тобой! Переболеть сейчас, чтобы потом не было еще больнее…»

***

Несколько дней спустя

***

Дата:

“какое-то там» октября

Это случается через какое-то время после их «дружеских» посиделок в боулинге. Через пару недель… Может, чуть больше. Или, наоборот, меньше. Цзян Си не следит особо. Не отсчитывает, да и на даты не то чтобы смотрит. Так, когда необходимо, бросает взгляд на расписание. И вроде бы вчера был вторник… Или уже позавчера… Случается через какое-то время, и именно в тот момент, когда Цзян Си меньше всего этого ожидает. На физической культуре. Случается, когда, как бы странно и абсурдно это не звучало, воодушевленный до секущихся кончиков волос Чэнь Сююань буквально появляется у альфы между ног. Появляется и задорно возвещает: — Здравия желаю, мой кислый друг. Появляется, когда уже готовый к экзекуции по подниманию пресса Цзян Си, чуть отрывает голову от мата, чтобы кивком и долгим угрожающе-скучающим взглядом из-под изломанных бровей нехотя поприветствовать однокурсника: — И тебе не болеть. Нехотя поприветствовать так, чтобы у оппонента больше не осталось ни малейшего желания продолжать лишнюю коммуникацию. Они ведь здесь не за этим. Они не должны отвлекаться от прямых поставленных тренером задач. Ну, Цзян Си по крайней мере уж точно не хочет… Но это же Чэнь Сююань, ебать его в болтливый рот. Его так просто не заткнуть… С ним не всегда все легко решается: — У меня для тебя есть занятнейшая информация, Цзян Си. Так сказать, из первых уст. Особенно тогда, когда ему что-то очень нужно. Тренер зычно командует откуда-то издалека: — Начали! И Цзян Си больше ничего не остается, кроме как скрипя зубами приступить к упражнению. Приступить, понизив голос, чтобы не просвещать всех вокруг в их с Чэнь Сююанем невесть откуда нарисовавшуюся тему для диалога: — Если есть, выкладывай уже давай. С Чэнь Сююанем, обиженно цокающим языком и явно дающим понять, что подобная индифферентная реакция его совершенно не устраивает. Совершенно не устраивает, поэтому картинно закатив глаза, он уязвленно комментирует. Комментирует тоже гораздо тише: — Ты как-то несерьезно к этому относишься. Где заинтересованность? Азарт узнать? Комментирует, но потом, видимо, вспомнив, с кем именно сейчас имеет дело, шутливо исправляется: — Ладно-ладно, только не смотри так на меня. Мне лишних дыр в организме не надо. Исправляется и, пока Цзян Си мысленно проклинает тот миг, когда тренер впервые додумался своей седеющей головой поставить их в пару на занятии, начинает в привычной для него быстрой возбужденно-сбивчивой манере вещать: — В общем, ты же в курсе, да даже если и нет, я все равно расскажу. С недавнего времени я вхожу в «активную группу» университета. Мероприятия, которые организовывают, праздники там, поездки… Числюсь чисто номинально, зато все свежие сплетни узнаю одним из первых, потому что, как мы знаем, самое интересное у нас происходит, где? Правильно, вне университетских стен… Вещать так, что примерно к середине повествования собеседнику становится непонятно ровным счетом ничего. Теряются все связующие ниточки. Забывается причина, по которой они вообще вдруг решили завести разговор. И постепенно в сознание закрадываются мысли: где у этого парня кнопка? Но так как другого рычага давления обнаружить не удается, приходится использовать собственный рот: — К сути, дорогой мой, будь добр. — Какой ты все-таки нетерпеливый, — досадливо сетует уже вошедший в раж «сплетник всея университета». — Все тебе расскажи-покажи. Так уж и быть. Самая суть: тут фотографии с посвята пришли. Ну и наши ребята стали их сортировать, чтобы подготовить стенды, отложить лучшие для будущих альбомов… Цзян Си кажется, что, если Чэнь Сююань продолжит в том же духе, то у него непременно начнется нервный тик: — Короче! Кажется… Но в ответ звучит тихо-тихо, почти змеиным шипением: — На паре из этих фоточек ты, моя прелестная красоточка. И не один. Звучит, и на секунду… Всего на какой-то краткий миг Цзян Си жалеет, что вообще торопил события. Да, перед смертью не надышишься… Особенно перед внезапной, но… Эта новость оказывается слишком неожиданной. Слишком неожиданной, учитывая, что прошло довольно-таки много времени… Неожиданной настолько, что у Цзян Си даже дыхание сбивается с привычного, четко-отлаженного ритма. Сбивается дыхание, но он делает все возможное, чтобы не дать собеседнику насладиться собственной слабостью. Сбивается дыхание, но тем не менее он не подает виду. Не подает виду, потому что все еще может оказаться совсем не так, как он думает: — Со мной много кто в тот вечер рядом терся, ты в том числе… — Но не со всеми ты мило ворковал и сосался. Со мной вот нет… Даже обидно… А… Блядь… Нет… Все именно так… Все именно так и даже больше… Не отвертеться… Все слишком очевидно… Цзян Си даже не находится что и ответить. Не находится, потому что всерьез никогда не думал о том, что их ночное рандеву таким нелепым образом станет достоянием общественности. Все это… Все это — как снег на голову и ледяные струи дождя за шиворот. Все это как странная дурная шутка судьбы… Очередная… Цзян Си даже не находится, что и ответить, лишь слегка размыкая губы, словно бы хочет набрать в грудь побольше воздуха. Набрать воздуха не только через нос. Набрать так много, как только возможно. Цзян Си даже не находится что и ответить… Но, к счастью, Чэнь Сююань избавляет его от необходимости прямо сейчас, в эту самую конкретную минуту, давать свой эксклюзивный комментарий к произошедшему. Избавляет, потому что, по всей видимости, желание почесать языком пересиливает в нем тягу к получению свеженьких «сенсаций»: — Сразу говорю, я не осуждаю твой выбор, а только всеми руками и ногами поддерживаю. Я считаю, что на вкус и цвет все фаллоимитаторы разные, но… Что ж ты мне сразу не сказал-то, что хочешь что-нибудь «эдакое»? Или у тебя был какой-то тайный замысел? Или ты в принципе по мозговитым? Фетиш такой? Как там называют… Как же?.. Как же это умное слово. На «с»… Там еще «сексуал» на конце… Как же… Цзян Си, понимая, что, если сейчас ему не подсказать, это растянется во времени еще сильнее, сдается. Сдается… Сдается нехотя. С легкой одышкой, так как в данный момент все системы организма сосредоточены лишь на двух вещах: на физическом выполнении основной «спортивной» задачи и ментальной обработке новой волны мыслей о Ван Чуцине, до краев затапливающей мозговые извилины. Мыслей, постепенно сводящихся к одному лишь законному в данной ситуации вопросу: что, собственно говоря, теперь-то делать? Раньше-то все было не слава богу, когда в «их отношения» были посвящены только они двое… А сейчас… Даже вообразить сложно… Цзян Си сдается, раздраженно подсказывая на выдохе, когда в очередной раз поднимает корпус к коленям: — Сапиосексуал. — Да! Оно! — с энтузиазмом соглашается Чэнь Сююань, — Мало того, что красивый, так еще и начитанный. Ну так че? Про тебя? И это я не к тому, что Чуцин урод, нет. Он симпатичный, может даже выше среднего, если завернуть в правильную обертку, но и не красавец модель. Однако, с характером… Что для многих несравненный плюс. Я знал, что там какие-то слухи ходят, типо, вы сидите вместе и это что-то да значит. Но даже и подумать не мог, что между вами все так… пикантно. Я с трудом представляю себе лица наших одногруппников, да и других слабостатусных студентов, когда они узнают. Их наверное разорвет от зависти. Многие и так-то на Чуцина коготочки точили за тот случай со стикерами и что вы теперь, с какого-то перепугу, соседями по парте стали, но дальше насмешек и обсасывания косточек за спиной дело не доходило, как я понял, но сейчас… Боюсь представить. Ты мне скажи лучше, у вас это было одноразово или ты еще планируешь с ним поразвлечься? Да и было ли между вами вообще «то самое»? Хотя, учитывая тот факт, что на следующее утро после посвята, когда я его видел, видок у него был довольно потрепанный… — Закончили упражнение. Меняемся. Но даже звучный голос тренера больше не способен остановить эту разогнавшуюся до сверхзвуковой скорости центрифугу пустословия Чэнь Сююаня, который все продолжает и продолжает: — Осмелюсь предположить, что ночь вы провели бурную… Больше не способен, поэтому Цзян Си решает не церемониться. Решает не церемониться и все взять в свои наконец освободившиеся из-за головы руки. Решает, потому что услышал уже достаточно. Услышал так много, что, не будь у него внутренних социальных тормозов, можно было бы без зазрения совести прямо сейчас «совершенно случайно» заехать коленом по подбородку одного слишком уж болтливого альфы. Заехать так, чтобы кривоватые зубы Чэнь Сююаня клацнули друг об дружку. Заехать сильно. С нескрываемым восторгом… Но… Как бы иногда это ни было приятно представлять… «Насилие не выход», — как мантра самому себе, как напоминание. — «Насилие — это удел слабых, не способных выражаться через рот людей. Не способных решать свои проблемы цивилизованно и гуманно. Насилие не выход». Поэтому Цзян Си, внутренне взвесив все за и против, останавливает свой выбор на беспроигрышной запрещенной тактике отвлечения. Тактике, ломающей систему внутри головы собеседника. Тактике, вызывающей в нем непреодолимое желание узнать, что же будет дальше: — У меня предложение. Тактике, вызывающей в нем непреодолимое желание, которое на время перекрывает нескончаемый поток мыслей. Мыслей, облечаемых в вылетающие изо рта как из пулемета фразы затяжного монолога. «У меня предложение» и в чужих глазах искры азарта сменяется пламенем искренней заинтересованности. Сменяются одномоментно. Как будто рубильник переключили… Сменяются, и Чэнь Сююань даже подается ближе, чтобы не упустить и толики так ожидаемых им слов Цзян Си: — Я весь внимание. Цзян Си, который просто не может ему отказать в этом удовольствии. Который просто не может, поэтому, не снимая с трудом удерживающейся на лице безэмоциональной маски учтивого спокойствия, рекомендует. Рекомендует отработанным годами стальным, подобно блеснувшему в свете ламп операционной скальпелю, голосом: — Может ты уже наконец остановишь свой словесный понос?..

Продолжение следует...