звёздный костёр, у которого можно согреться

пилю растекающуюся бежоватую жижу отрешенным взглядом; тесто собираться — как мне нужно, как надо — не хочет. и я его понимаю… делаю вдох, криво тыкая вилкой по поверхности чёрной, старой, чугунной сковородки, в жалких попытках и, в ещё более жалких надеждах, перевернуть злощастное тесто. в соседней комнате, на тусклых отголосках трезвого сознания, щебечет телевизор у матери. и знаешь ведь, реально это, да вот только тихое, почти невесомое и постоянно ускользающее чувство «не здесь», отдается где-то в печенке, пробегается по желудку, скользит вверх по позвоночнику и обжигает сознание, своей… реальностью. через несколько жалких попыток и достаточно большого промежутка времени, вываливаю последние мини-оладьи в глубокую миску. делаю это механически, словно знаю как. словно так должно было быть. словно так и есть. запихиваю сковороду в раковину своих несбывшихся мечт с грязной посудой и в полуобороте захватываю тарелку с оладьями и недавно скипевший чайник. за ещё более механической «так должно быть» трапезой, думаю о снах… об отдающих гулким, тяжким грузом существования в голове, снах. об тающих, уходящих сквозь пальцы, словно песок, снах. о своих снах… о снах, что приходят ко мне каждую ночь, садятся рядом на корточки и считают звёзды в бескрайнем, бесконечном небе. сшиваю в своей голове отрезки разных снов. пытаюсь вспомнить. уловить эту тонкую, полупрозрачную нить. это сложно, когда ты носишь очки. иронично получилось. сдавленно смеюсь, доедая последние кусочки оладьев трупообразной формы. кажется, это должно было звучать не настолько странно… следом выпиваю залпом оставшийся чай, мысленно надеясь, что поток тёплой, ещё даже немного горячей, я бы даже сказала удачно граничащий между ними, окрашенной сладкой воды приведет в чувства. как будто мне хочется из них выходить… всё ещё плаваю в потоках сознания, хоть и не могу отследить его ход. будто спишь с открытыми глазами. будто вся твоя жизнь — друзья, семья, хобби — сон и, когда ты проваливаешься в темноту, ступаешь там, где другой бы побоялся, смотришь в глубь, так глубоко, что и марианская впадина позавидует. и чувствуешь себя… настоящей. существующей. живой. — и не страшно тебе у костра-то самого сидеть? — а должно? — должно. как и всем, как и всегда. — может, я не все. — да-а, ты — не все. ты — никто. не так ли? плюешь в мозгах на образ всплывшего из омута темноты деда; тёмного, без лица и без имени, без права существования, но всё же существуещего. смотришь, как дождь отбивает чечётку за окном. бьёт — будто пытается войти, протиснуться, уместиться, прижиться. ветер сгибает высокие, уходящие в небо деревья и, неосознанно проводишь весьма чёткую параллель. и руки отозвались тяжким протяжным стоном, словно напоминающим о себе. и не придаешь значения. зачем? придавать чему-то значение и возводить в абсолют, когда всем наплевать чего ты хочешь. и дышать становится тяжко, будто воздух выбили одним чётким ударом. придавили, прижали и не оставили отступления, как и права выбора. тянешь руки к волосам, чтобы потрогать. чтобы убедиться, что ты настоящий, что ты ещё существуешь. а может, это твоя вполне реалистичная копия? такая живая, такая настоящая. а ты? а я? существуем вместе на пороге сознания, там… где заканчивается человеческий свет. где уходят пустые обязательства и меры. и правила. где тонут в омуте звёзд пустые слова и обещания. тонут и больше не возвращаются. где пляшешь на бескрайних полях. кричишь, пока не охрипнешь. бежишь вперёд, пока не сотрёшь ноги в кровь. и смеёшься, и плачешь, и злишься. и всё ещё существуешь. а здесь… даже под дождём танцевать запрещают… «а оладьи были очень вкусными…»