Красная Вдова

Ковальски был кобель, но в норе ему все равно спать еще не доводилось. Под забором — спал, когда еще был «зеленью», на балконе спал, в палатке с четырьмя вонючими мужиками, когда их на учениях затопило ливнем, тоже спал, а вот в норе еще нет. Задумчиво осмотрев небольшое пространство, образованное естественным путем под корнями дерева, он лег на сооруженное из веток и застеленное шкурами ложе, поерзал и устроился на животе. И отключился так быстро, что не заметил этого. Когда он проснулся, Хироми сидел напротив, вытянув ноги, натачивал о камень наконечники стрел, и поглядывал на него с усмешкой. — У тебя слюни текут, — произнес он, и Ковальски сел, зевая и вытирая уголок рта ладонью. — Привыкай, рядом с тобой теперь так и будет, — нашелся Ковальски и пригладил взъерошенные волосы. — Откуда, кстати, у вас металл? Ножи, наконечники? — Находим в лесу и у ваших гнезд, приспосабливаем. Раньше у нас все было из камня и черного дерева, которое как камень. Но от вас тоже польза, — Хироми покрутил стрелу в пальцах и сунул в колчан, зажатый между колен. На завтрак было мясо, зажаренное на углях, и кислые фрукты, похожие на большую сливу. Пока Хироми присыпал костер землей, чтобы из этих углей не раздуло пламя, Ковальски вспомнил про комбинезон и решил переодеться, но тут то и возникла проблема: комбинезон висел на ветке дерева и прямо на нем сидело насекомое, которое он определил как «стрекоза, родившаяся от связи мухи и богомола». Ковальски, вооружившись прутом, ткнул ее в спину, но так как реакции не последовало, еще и постучал им. Звук получился такой, будто он играл на детском барабане, ему это понравилось, и он повторял свои манипуляции до момента, когда круглая мушиная голова повернулась вокруг оси и раскрыла с дюжину красных глаз, пачкая ткань под брюхом сероватой слизью. В месте, где она стекала, появились дыры. Опустив прут на землю, Ковальски медленно отошел, двигаясь спиной вперед и сказал Хироми: — Пойду в пижаме. Жарко. — Зачем вообще что-то надевать, — отозвался тот философски. — Вы стыдитесь своего тела, потому носите тряпки? — Я точно не стыжусь. Но такой у нас обычай. К тому же, у тебя кожа темнее, тебе не понять, как это, когда видно каждую волосинку. Хироми сделал шаг, коснулся его руки, и у Ковальски открылся рот от изумления: прямо на его глазах происходило что-то, что он не увидел бы никогда, останься в городе. Темная кожа Хироми стала белой, волосы рыжими, а глаза карими. От прежнего него остались только веснушки и черты лица. — На мне виден каждый волосок? — спросил Хироми, и Ковальски, рассматривая его розовые соски и втянутый живот, произнес: — Ну, так близко я пока не смотрю, но… — Вы просто стыдитесь своего тела, — повторил Хироми, отпуская его руку и плавно, будто бы стягивая облегающий наряд, вернулся к прежнему облику. — Вы странные. — А можешь так еще сделать, я там у тебя еще не все изуч… — Ты пойдёшь следом. Шаг в шаг, ясно? Старайся не наступать на ветки, на камни, на сложенные в кучу листья, — не обращая внимания на него, продолжил Хироми. — Не цепляй паутину и ничего не жри. — Я так долго не протяну, если не жрать. — Поедим вечером. То, что растет на деревьях, каким бы вкусным ни казалось, трогать нельзя. Съедобны только плоды с земли и кустов. Захочешь пить — скажи, мы свернем к ручью, они тут повсюду. Разговаривать нельзя, только когда остановимся на ночлег. — Я хочу пи-пи. — Что? — Мне надо прямо сейчас отлить. Хироми дождался, пока он, отойдя в сторону, оросит кусты за деревом, и они двинулись в путь. Следовать за ним было хорошей идеей: Ковальски мог беспрепятственно пялиться на веснушчатые булки, что отвлекало его от собственных мыслей по поводу того, выберется он живым из леса или его все-таки прихлопнет какая-нибудь тварь раньше, чем он успеет заметить опасность. Ковальски было скучно просто идти, не разговаривая, и он мурлыкал себе под нос похабные солдатские песни, пока Хироми не зыркнул на него с таким видом, будто понимал, почему кудряшка Джейн задрала юбку перед простым воякой. Когда они вышли на тропу, вытоптанную зверьем, Ковальски сорвал длинную травинку, провел ею между лопаток Хироми и быстро спрятал за спину, стоило тому обернуться. — Что? — сделал большие глаза он, и Хироми, почесав лопатку, сказал, что Ковальски пойдет один, если будет вести себя, как детеныш. Ковальски был из тех, кто в детском саду вечно ломает конечности, падая с горок, в школе дерется и оттягивает девчонкам лямки первого в их жизни бюстгальтера, а на границе со взрослостью не вылезает из попоек. Потому Ковальски не мог находиться в состоянии покоя ни минуты своей жизни, и увидев сказочно красивый цветок на длинной ножке, похожий на орхидею, сорвал его и ловко сунул за ухо Хироми. — Пыльца какая-то дурацкая, — сказал он, чихнув и потерев заслезившийся глаз. — Ты всегда был такой, или правда сильно ударился, когда упал? — проговорил Хироми, вытаскивая цветок и наблюдая, как Ковальски пытается прочихаться. — Я же говорил — ничего не трогать. Теперь, если не промыть твой глаз, он ослепнет. — В смысле? — Ковальски перестал чихать от удивления. — Тогда срочно к ручью, куда идти? — Далеко, не успеем. Есть другой способ, только стой тихо. Взяв его за голову двумя руками и наклонив ее, Хироми встал на носочки — Ковальски был выше — и провел языком от щеки до глаза, слизывая слезы и щекоча ресницы. Ковальски сопел, испытывая самые разные эмоции, но пришел к выводу, что ему все же приятно, когда кончик языка проходится по веку и у слезного канала. Потоптался на месте и не слишком нагло, как бы между прочим положил ладони на бока Хироми. — Я еще губы потрогал, — сказал он. — Прямо пальцами залез. — Это не страшно. — Ковальски страшно. — Ковальски не умнее детеныша, который настолько мал, что не сможет сам себе вытереть зад. — Кстати, а каким листиком его вытирать? Вдруг я тоже сорву не то, и тебе придется… Хироми фыркнул и легко оттолкнул его, шагая дальше и не давая развить мысль. Солнце пряталось за горизонт, когда Хироми сообщил, что деревьев, где можно переждать ночь, здесь нет, а спать без укрытия на чужой территории нельзя, это все равно, как если бы «Ковальски без спроса спал в чьем-то жилище». И если они не хотели стать пищей хозяину земли, то лучше было позаботиться об этом заранее. — Там, — Хироми указал вверх, на густую крону одного из деревьев. — Гнезда онисов, будем спать там. — Я туда не полезу! — вспоминая сложенного пополам Юстаса, возмутился Ковальски. — Они меня в прошлый раз чуть не прикончили! — То были эбисы. А это онисы. Они прилетают в гнезда, только когда там детеныши. Сейчас там никого нет. — Поназывают одинаково. Поужинали подстреленной в пути птицей, которую Хироми ощипал, выпотрошил и зажарил на костре, потом Ковальски без происшествий взобрался на верхушку дерева и свалился в устеленное старым пухом и пером гнездо. Хироми влез следом, пристроил свой лук со стрелами у края так, чтоб они не упали, сгреб пух к середине и предупредил: — Если ты что-то увидишь и заорешь, то я скину тебя вниз. — Я буду очень тихий. Ковальски не учел особенностей своего организма, говоря так опрометчиво. Потому что спустя некоторое время он замерз и начал прижиматься к Хироми, который поначалу отпихивал его, но после сжалился и пустил на свою часть гнезда, где было даже мягче и теплее. Ковальски перестал дрожать, но пришло зло иного рода — мочевой пузырь засыпать не планировал. Ковальски лежал, зарывшись в пух, который вонял гусями, прижимался к восхитительно горячему телу, прямо пахом к веснушчатым булкам, у него почти стояло и он жаждал пресловутого «пи-пи», как выразился недавно. Такого лютого коктейля ощущений на его памяти еще не было. Внизу, под деревом, что-то перебегало в кустах, трещало и коротко повизгивало. — Мне надо отлить, — прошептал Ковальски на изящное маленькое ухо, которое при других обстоятельствах должно было слушать совершенно другое. — Терпи до утра, — ответили полусонно. — А можно отсюда?.. — Если хочешь привлечь внимание и никуда больше не пойти. И если быть совсем честным, Ковальски подумал, что если бы не подъеб организма, он бы, наплевав на вонь от пуха и саму комичность ситуации ночевки в гнезде, не сдержался бы и облапал согревающее его тело. Правда, опытным путем он выяснил, что среди аборигенов Леса, видимо, однополые контакты не являлись чем-то чужеродным — во сне Хироми сам прижимался к нему задницей, и Ковальски не встречал еще ни одного гетеросексуала, чтоб тот терся о чей-либо член. Это значило, что у Ковальски были все шансы пробить оборону. Спал он плохо, а как только между ветвями начали просачиваться солнечные лучи, слез на землю и стоял со спущенными шортами так долго, что Хироми успел развести костер и положить на камни плоды местного картофеля, собранные неподалеку и спрятанные в зарослях еще с вечера. Росли они как земляника, кучкуясь кустиками под более крупными растениями, и как только лопались, источая аромат свежего хлеба, их можно было есть. Только нужно было нагреть, чем Хироми и занимался. — Жопа замерзла, конечно, — сказал Ковальски, усевшись у огня. — Надо будет найти мне штаны. Да и как бы чувак в минишортах и армейских ботинках не выглядит устрашающе. — Мне нравится, — ответил Хироми, протягивая ему картофелину. — У тебя красивые сильные ноги. Ты принесешь здоровое потомство. — Это да, — разулыбался Ковальски. — Что есть, то есть. Но ты, знаешь, тоже ничего в этом плане. — Но я пока не хочу рожать. Ковальски перестал улыбаться, но продолжил жевать: — А ты, типа, должен? — Как и любой житель Леса, — вздохнул Хироми. — Ешь быстрее и идем. Еще нужно искупаться в ручье. От тебя пахнет онисами. — Ты тоже не благоухаешь так-то! По пути к ручью Ковальски подумал, что в местном понимании слово «родить», вероятно, употребляется в значении «продолжить род». Хироми он представить в паре мужчина-женщина тем не менее не сумел, не шли ему маленькие женские ручки на плечах. А вот лапищи Ковальски на боках — как влитые.