Красная Вдова

Ручей пробивался сквозь заросли лиан, на которых росли небольшие, алого цвета плоды с белыми прожилками, похожие на корзинки физалиса. Шумел прямо у самых корней, иногда и между, образовывая укрытия для хищных рыб. Хироми, ступая в воду, сказал: — Не касайся тени — иначе останешься без пальцев. И рыбу с темной чешуей есть нельзя, она ядовитая. Присев, он зачерпнул воду в ладони и плеснул в лицо, затем опустился на колени и принялся растирать кожу мокрым песком. Ковальски, почесав щетину, пришел к мнению, что хочешь не хочешь, а придется делать то же самое, бросил футболку на траву, туда же шорты, расшнуровав и стащив ботинки перед этим, и тоже влез в терпимо прохладную воду. Промывая глаза и уши, он тряс головой по-собачьи, в чем ничего эротичного не было, а вот когда подошел черед груди и живота, нарочно медленно и плавно наглаживал себя так, что сам почти возбудился. Хироми смотрел на него искоса и неясно было что он думает, но по сдвинутым бровям и яростному сопению, Ковальски догадался, что его все-таки проняло. — Спину мне потрешь? — улыбнулся он во весь рот, и Хироми, зачерпнув песка, провел ладонями по его спине от лопаток до копчика. Песок был крупный, мягкий, не царапался и хорошо избавлял от грязи и посторонних запахов, будто впитывая их. Ковальски закрыл глаза, положил руки на колени и сказал: — О да-да… Ты богиня. — Кто это? — спросил Хироми с недоверием в голосе. — Это такой человек, который умеет делать своими чудесными маленькими пальчиками приятные вещи. Хироми фыркнул и плеснул на него водой, давая понять, что с приятностями покончено. Они двинулись вниз по склону, куда бежал ручей. Ковальски вертел головой, рассматривая роящихся над водой мошек и радовался, что в Лесу нет комаров. Иногда встречались бабочки, но длинные, как гусеницы, и с несколькими парами крыльев, переливающиеся на солнце золотой и зеленой слюдой. Каждый сегмент их тела был как верблюд в караване, идущий за другим верблюдом. Попадались змеи, но тоже мутировавшие, с двумя головами или недоразвитыми лапами. Наблюдения в пути позволили Ковальски предположить, что местная фауна богата многолапостью и многоглазостью: все, что не было ядовито или обладало небольшими размерами, пыталось компенсировать это большим количеством конечностей, глаз и голов. У одного из поваленных деревьев Ковальски заметил оленя, вполне обычного, но когда тот вскинул голову, то в его пасти, полной зубов, болталась чья-то оторванная лапа. — Слушай, — Ковальски поспешно догнал ушедшего вперед Хироми. — А как вы пришли? Откуда? Ну, когда Лес появился. — Ниоткуда, мы всегда тут были, — ответил тот. — Это вы пришли. Тоже с неба упали. Как будто… Мы точно успеем дойти за три дня? — Конечно, скоро выберемся к трассе и по ней срежем путь. Даже раньше придем. Ты куда-то торопишься? — Может прийти вода, — Хироми взмахнул рукой вправо, указывая в сторону реки, где Ковальски с ним встретился. — И тогда нужно будет переждать где-то. С водой приходят шилки, они ядовитые. Укусят — раздуешься, как жаба, а потом умрешь. — Вот так дела, — протянул Ковальски. — Чего тут только нет. Да мы успеем, не ссы. — Я и не хочу пока. — Я образно… Забудь, в общем. А что… За его спиной хрустнула ветка. Ковальски, который в этот миг смотрел на Хироми, увидел, как его глаза распахиваются до фантастических пределов — люди так не могли, а потом он оказался лежащим на земле, прижатый телом Хироми и додумался, что нужно заткнуться и замереть. Над ними, цепляясь за стволы деревьев длиннопалыми обезьяньими лапами, проползало сквозь листву нечто бесформенное, как кусок мокрого войлока, остро пахнущее мускусом и шерстью. Вниз от него, ощупывая верхушки растений, тянулись блестящие белесые нити, и там, где их кончики касались листвы, она сыпалась, как подстриженная. Ковальски слышал, как колотится сердце у его груди, и от того, что Хироми было страшно, делалось еще страшнее. Если уж даже он боится… Когда существо скрылось в гуще кроны, забираясь все выше и выше, Хироми выдохнул и привстал на локтях, глядя ему в лицо: — Говорил же — ходи тихо. Прямо перед Ковальски были его глаза, в которых он снова потерялся, и, что еще хуже, губы. Порыв возник раньше, чем пришло осознание — он тоже приподнялся и коснулся их. Совсем уж невинно, предельно целомудренно, как целуют дальних родственниц. По-дурацки — подумал он. — Что ты делаешь? — спросил Хироми удивленно. — У нас так благодарят. Спасибо, — сказал он, и Хироми, поднимаясь, произнес: — Рад, что тебя не успел зацепить крикун. Это они воют по ночам. Днем редко выползают, больше спят, ты разбудил его своим голосом. Идем к твоей трассе и молчи. Ковальски угукнул. Они шли, а он все никак не мог отойти от своей выходки, которая была ну совсем не в его стиле. В его стиле было завалить Хироми на траву и присосаться к его губам в своей дерзкой манере и со всем опытом предыдущих оральных тренировок. Но никак не раздавать детские поцелуйчики с горящими щеками и слабостью в коленках. Он даже в младшей школе таким не был, сказав учительнице рисования, что у нее классные буфера — ребята постарше научили его, как подкатить. А тут не учительница, не первая красавица школы и не суровый парень в армейских ботинках, от которого неясно, чего ожидать — полудикий мальчишка с веснушками на булках. Так почему же он так тормозит? Найдя трассу и указатель, Ковальски решил, что лучше пройти назад, до заправки, где можно было найти штаны и еду, а потом уже двинуться дальше, о чем и сказал Хироми, которому это не понравилось. — Мы не успеем до воды, — сказал он. — И застрянем посреди Леса, когда… — Успеем, — сказал Ковальски. — Потом срежем, я же говорил. Дойдя до заправки, Ковальски сразу направился к магазину, разбил стекло и открыл дверь, впуская в темное помещение свет и свежий воздух. Дождавшись, когда внутрь войдет Хироми, подпер дверь стулом, поднял жалюзи на одном из узких окон и осмотрелся. Хироми ожидаемо завис у кассы, потроша пакеты со сладкой кукурузой и шоколадным драже, а Ковальски, разорив подсобку, нашел рабочий комбинезон с названием заправки, влез в него и зашвырнул ненавистные шорты, что врезались в зад, в зал, где они повисли на стойке с фонариками. — Что это? — спросил Хироми, протягивая ему упаковку жвачек. — Это нужно класть в рот, — произнес Ковальски своим самым сладким голосом, делая акцент на последнем слове. — И поработать язычком, чтобы стало вкусно. — Это съедобно? — Хироми смотрел с привычным сомнением. — Очень съедобно, — Ковальски распечатал сразу три штуки, заснул за щеку и  разжевал. Глаза Хироми увеличивались в размерах вместе с пузырем, который надувался, и когда он лопнул с громким звуком, дернулся от неожиданности и налетел спиной на полку, рассыпая молочные батончики и шоколадки. Ковальски, не отказывая себе в злорадстве, от души поржал, потом помог ему встать с пола, потому что он поскользнулся на чем-то раздавленном, и принялся собирать в хозяйственную сумку вещи, которые бы по-любому пригодились в пути. В одном из холодильников он нашел банки с газировкой, подумал, что с ними ничего произойти точно не могло, и открыл одну, отпивая и морщась: — Теплая — как ссанина. Хочешь попробовать? — Ссанину? — отозвался Хироми, изучающий пакеты со снеками. — Я так выражаюсь. Образно. На самом деле это вкусно. Взяв банку, Хироми отпил из нее, слизнул пену с крышки и сказал: — Кусает горло. Но вкусно. — А я про что! Провозились они до вечера, и Хироми согласился, что переночевать внутри было бы очень даже неплохо, но до заката они успеют дойти до деревьев, под которыми тоже можно укрыться. Не было смысла застревать тут надолго, когда «вода придет». Ковальски спорил с ним, но все равно сдался, только когда они открыли дверь и вышли, то оказались стоящими в воде по щиколотку. Хироми возмущенно и сердито зарычал, как потревоженная кошка, и Ковальски тоже вознегодовал: — Я, что ли, рад торчать тут неизвестно сколько? — Два восхода солнца, — подсказал Хироми. — Потом вода уходит. — Совсем нельзя ходить по ней? — Нельзя. Ты глупый, я же говорил тебе. Распухнешь, а потом умрешь, потому что шилки. Надо закрыться и ждать. Они заперлись изнутри. Для того, чтобы вода, когда поднимется над уровнем верхней ступеньки, не проникла в помещение, Ковальски подоткнул щель под дверью тряпками из подсобки и заложил мешками с собачьим кормом и наполнителем для кошачьего лотка, благо, тут имелся маленький отдел с зоотоварами. Затем запихнул в дыру в стекле пыльный коврик, задвинул вход стеллажом, чтоб в дверь также никто не надумал пролезть, оттряхнул руки и огляделся, отыскивая место, где можно расположиться на ночлег. Хироми стоял на полу на четвереньках, заглядывая под стеллаж. — Потерял что-то? — спросил Ковальски, капая ментальной слюной на его поясницу. — Цветной кругляк закатился. Спрятался. Я хотел его облизать. Ковальски вздохнул, подавляя фантазии. — Давай лучше поищем, на чем нам спать. На полу холодно. А что облизать, это всегда можно сообразить.