Над шкафом(19/130)

Баюшки, на ели мальчик засыпает

— Девятнадцатый этаж, — немного грустно улыбаясь, говорит Тэхён, словно сказать ему больше нечего, — не слишком ли высоко мы забрались? — Это даже не вопрос, а, скорее, наблюдение вслух. — До сих пор не верится. — Улыбка выглядит мягче, когда он поворачивает голову и смотрит на Чона. Тот едва заметно улыбается в ответ, больше думая о чём-то своём, пытаясь не заострять внимание на движении тесной коробки всё выше, горящей красной кнопки на панели слева и той пустоте, застывшей по углам вместе с ними без движений. Лифт медленно поднимается всё выше, минуя один этаж за другим, растворяя секунды в пустоте между этажами. Переезд оказывается не таким уж и выматывающим, каким казался по началу. Всё крупное уже занесено в квартиру, последние две коробки в руках, немного тянут вниз. На глаза Тэ всё время падает чёлка, и Чонгуку по привычке хочется её смахнуть, но тяжесть в руках мешает. Новая дверь, а за ней и новая глава в жизни, не может не радовать, пусть и боязно немного. Высоко забрались, непривычно пока. Тэхён неторопливо раскладывает вещи по полкам, заполняет пустое пространство, закидывает старую коробку из-под обуви на шкаф, не найдя ей на данный момент места получше. Попутно уточняет у Чона, не сложить ли и его вещи, но тот отрицательно качает головой. В небольшом отделении под кроватью места тоже почти не осталось. Квартира больше не отзывается пустотой, и голос не звучит гулко, как тогда, когда в ней ничего нет. Чонгук время от времени бросает на Кима взгляд. Он не интересуется, что внутри коробок, которые тот, даже не проверяя содержимое, раскладывает по новым местам. Чон аккуратно складывает футболку и приступает к глажке халата. Завтра понедельник, рабочий день. В больнице, должно быть, будет полно народу. Ещё один день, ещё тысяча диагнозов и открытий, для кого-то более-менее оптимистичных, для кого-то — не очень. Понедельник, как известно, день тяжёлый, а у врачей в принципе — что ни день, то погоня. За стенами пропахшего лекарствами здания этот бег за временем не прекращается. К счастью или нет, Чонгук не из числа тех, кто постоянно в непосредственном контакте с пациентами, он не назначает лечение и не произносит то, что слышать никто не хочет. В основном, он сейчас пропадает в лаборатории, занимаясь анализами, или сидит в своём кабинете, заполняя и дополняя бумаги с результатами, часто от руки, по старой привычке. Пачкая манжеты халата и частенько потирая переносицу, засиживается допоздна, сверяя данные с информацией в компьютере. Спускается в лабороторию, поднимается. Перепроверяет. В этом темпе спокойнее. График не забит подчистую, как у брата, к примеру, порой бегающего целый божий день, как белка в колесе, даже без перерывов на обед. Чонгук вполне доволен тем, что имеет. Нравится ему и выделенный недавно небольшой кабинет. Взбираться выше цели нет. Имеется опыт, полученный за время довольно продолжительной практики, которую проходил в этой же больнице раньше, и когда, бывало, просто «забегал» помочь старшему брату с делами, отчего ему иногда позволялось чуточку больше. Тогда было много контактов с самыми разными людьми, часто бегал по этажам с поручениями и тогда же познакомился с Тэ. Впервые полюбил. Взгляд плавно соскальзывает с оконной рамы к улыбающемуся себе под нос парню, закрывающему дверь шкафа, стоящего в левом углу, у окна. Напротив него рабочий стол, сразу после — большая двухместная кровать, там же и тумба затесалась. Небольшие стеллажи рассыпаны вдоль стен некими зигзагами. На противоположной стороне, около шкафа, тоже висят многочисленные крепкие крепления, на подобие тех же полок, только в разнобой. Пустое пространство почти полностью забито книгами и разными фигурками. Говоря о последних, Чонгук уже не такой фанат, но когда был помладше, являлся заядлым анимешником. Собирал фигурки, копил и тратил на свои сокровища последние средства. От былого азарта уже ничего не осталось, но некоторые вещи до сих пор ему дороги. Память. Ностальгия, как никак. Пусть себе стоят и дальше радуют глаз. Здесь же, на одной из полок, пристроились и старые DVD, купленные ещё в школьные времена аниме, и фильмы из серии «Назад в будущее». Качество жуткое, да и если попытаться запустить на современном проигрывателе, они вряд-ли запустятся. Хотя, в своё время все эти пиксели не так сильно бросались в глаза. Но время поменялось, поменялось и восприятие прежде сносного, а бывало и вовсе незамечаемого. Тэхён вдруг отвлекает вопросом, спрашивая, будет ли он чай, задирает рукава толстовки, и взгляд моментально падает на символы на его тонких запястьях. В горле ненадолго першит. На поверхности кожи живут нестираемые «линии-скачки», такая себе компактная диаграмма на экране кардиографа. На правом — означающем пульс. На левом — прямая линия, означающая всем известный конец. Чонгук не сказал бы, что в восторге от этих конкретных «знаков», но это не его выбор, а чужой он не осуждает. Линии на запястьях Тэ были набиты им после последнего, самого долгого пребывания в больнице. Минуло много лет с тех пор. Время утекло, казалось, незаметно, а у Чонгука всё ещё хранится в памяти один особенный сломленный взгляд, полный слёз, и дрожащие руки. Чонгук всё ещё в деталях помнит момент, когда Тэхён покинул больницу, и когда он увидел его вновь. Когда узрел покрасневшую кожу на запястьях, появившиеся «знаки» на прежде чистой поверхности. Чонгук помнит шёпот по секрету, позже, словно голос сел — что или это, или лезвием по ним. Что выбор был очевиден. Ты ведь понимаешь? Понимает. Ты только никому не говори. Не скажет. — Так будешь чай? — повторяет Тэхён, возвращая Чонгука со станции воспоминаний. — Да, сейчас подойду. Тэхён исчезает на кухне, шумит там дверцами полок, иногда забывая, куда и что сам же сложил, затем ставит чайник на огонь обычной газовой духовки. Что-то периодически бормочет себе под нос, напевает едва слышно какую-то рождественскую песню, а за окном в это время стоит тишина. Тишина способствует покою. Но так ли это? Чонгук направляется было на кухню, но в последний момент оборачивается у косяка и ещё раз с улыбкой окидывает взглядом их совместное «гнёздышко». Слово в голове веселит. Теперь это их дом. На душе становится теплее от запаздывающего, но уже куда более чёткого осознания. Они окончательно съехались. Наконец-то вместе, без каких-либо сомнений. Свободные от преград. На последней мысли уголок губ чуть дёргается, и пальцы тянутся к правой руке, царапая кожу чуть ниже локтевого сгиба. Такая себе привычка, как потирание носовой перегородки. Потому, когда фантомный отголосок холодка проходит по спине, рассыпая мелкие мурашки, пальцы тянутся куда не следует и повторяют неосознанные движения. Появляется ещё одна красная полоса, и ненадолго вновь становится очень тихо. Тэхён забирается на кровать и одевает очки, на нём его любимая белая пижама с мелким фиолетовым орнаментом неясной природы. Длинные пальцы тянутся к планшету, голые ступни скользят по простыне, когда он подтягивает ноги к груди, удобнее располагая устройство на животе. Чонгук следит за ним краем глаз, лёжа рядом. Пальцы немного немеют от сжатого в них телефона. Новостей особо никаких, одни и те же посты в ленте достали. Шторы на окнах не задвинуты, и в этом нет нужды. За ними рассыпаны огоньки соседних окон, словно потерявшиеся светлячки, разлетевшиеся по этажам. Кто живёт в их свете, кто знает? Лишних звуков не слышно, спокойно и умиротворённо в эти часы. Ни лая, ни криков, ни звуков проезжающих машин, шумных мотоциклов и далёких сирен, сообщающих о каком-то происшествии. На столе вдруг вибрирует телефон, разбивая недолгое чувство идиллии. Полулежащий рядом Тэ едва заметно дёргается. В сообщении брат просит зайти к нему завтра пораньше, с утра. Наверняка опять попросит "помощи" с пациентом, мол — «всё равно же у тебя дел сейчас срочных нет, я знаю. Помоги, с тебя не убудет». Чонгук не то чтобы против, но не подразнить братца не может. Отправляет в ответ смайл с языком, совсем как во времена учёбы, когда Хосок примерно так же просил прийти и помочь ему в больнице после занятий. Тогда всё было проще, вспоминается сейчас. Поначалу Чонгук и вовсе занимался лишь сортировкой документов в архивах. Ему довольно быстро перезванивают после столь короткого и, чего уж таить, детского ответа. Вместо приветствия, обозвав ребёнком, брат немного ворчит, затем голос в динамике становится чуть тише, и Хосок спрашивает — «Как там переезд? Как вид из окна? Не страшно ли, что так высоко забрались? Как Тэхён?» Голос отчего-то становится ещё тише, словно садится батарея в говорящей игрушке. Моментами в трубке и вовсе улавливается одно лишь дыхание, и оно тяжелее, чем секунду назад. Хосок, похоже, сам того не замечает. Жаль, что замечает Чонгук. Неосознанно дёргается уголок губ, а последующие слова, срывающиеся с языка, заверяют брата, что всё отлично. Всё хорошо, вид за окном завораживающий, особенно когда смотришь прямиком вниз. Хосок, в любом случае, не смог бы оценить, он с детства не питал любви к высоте. А зря, многое терял. Краем глаз Чонгук ловит улыбку Тэ, обращённую к нему, ловит погасший огонёк в одном из высотных домов, расположенном на достаточном расстоянии от их окна, замечает темноту и тишину, царящую в это тёмное время суток. Но не так долго, как того порой хотелось бы. И есть в этом всём что-то необъяснимое, что-то манящее и одновременно отталкивающее. Есть в этом повод. Тонкие запястья привлекают взгляд, поймать их сейчас очень легко, пройтись большим пальцем по дорожкам вен не составит труда. Никто не будет возражать, если Чонгук переплетёт эти пальцы со своими. Никто не будет возражать, если он сожмёт и оставит их в своей ладони дольше нужного. Чонгук отключается первым, пообещав брату завтра зайти, и делает именно то, о чём думал минутой ранее. Под чуть удивлённым взглядом Тэ он откладывает чужой планшет в сторону и тянется ближе. Что-то ненадолго давит в груди, заставив на секунду оторваться от губ, втянуть воздуха побольше и продолжить. Всё будет отлично. Прошлое осталось в прошлом, повторяет шепотом в сознании голосок, которого почти и не слышно, ибо не до него. Ничто более не омрачит совместного будущего. Всё прошло. Печаль стёрта с лица, она не будет длиться вечно. Прошлого уже не существует, так есть ли смысл возвращаться к нему? Нет. Смотри вперёд. Смотри. На каждый скребок оборачиваться не стоит, иначе никогда счастливым не станешь. Чонгук и не собирается. Не собирается возвращаться. Чонгук тянется за ещё одним поцелуем, за ещё одним мгновением наедине. Он пробуждается слишком резко, с громким стуком под ребрами, словно упал во сне с высоты, и вот его грубо отшвырнуло в реальность. Не самое приятное чувство. Широко раскрытые глаза ловят неясную тень у шкафа, но мгновенье – и она пропадает, как и лёгкий туман, первые пару секунд мешающий соединить явь в более плотную картину. На дворе глубокая ночь. Никак не получается вспомнить, что же снилось, что пробудило его, оставив тот тревожный отголосок в груди и неприятную липкость, расползающуюся по спине. Тэхён лежит рядом на боку, лицом к нему, и, к счастью, не просыпается от чужих шебуршаний. С улыбкой отметив его спокойное дыхание и умиротворённый во сне вид, Чонгук осторожно проводит ладонью по волосам на чужом затылке и аккуратно её убирает, не желая будить. Темнота, накрывшая своей траурной вуалью вещи вокруг, их также заштриховывает под себя, любимую, и слегка растушевает. В домах напротив можно заметить пару огоньков, не больше, все остальные, похоже, потухли. Наверное, спят. Шкаф у окна немного выпирает, и в голову приходит мысль, что надо будет передвинуть его позже. Как-то не особо он там вписался, да и шторы теряются на фоне. В одной из квартир дома напротив, параллельно их окну, вдруг зажигается свет, и над шкафом улавливается небольшой блеск. Даже, скорее, отблеск, как от фольгированной упаковки или некого предмета с отражающей поверхностью, может быть, забытого там ненароком. Видимо, что-то из заброшенной коробки с мелочью, пока не нашедшей своего места в другом пространстве. Пальцы неосознанно тянутся к локтевому сгибу и спускаются чуточку ниже, ногти пару раз царапают плоть. Над шкафом ещё какое-то время ненавязчиво поблескивает и исчезает, вместе со светом в окне напротив. На электронных часах горят красным цифры, сообщая, что время — тринадцать минут четвёртого. Через пару часов надо будет уже вставать, на работу сегодня желательно прийти пораньше. Он уже не выспится. Скорее всего, после обеда будет чувствовать себя немного разбитым. Придётся пить больше кофе, слушать препирательства коллег-врачей Джина и Намджуна в столовой и наблюдать краем глаз за по обыкновению хмурым травматологом Юнги, созерцающим небо за окном, всем своим видом словно говорящим, что хотел бы быть в кровати, а не здесь. Хотел бы быть чем-то, от чего не требуют слишком много движений. Хотел бы, но почему-то сидит с ними здесь. Хорошо ли это? Чонгук не считает, что подобые мысли уместны в данном месте, поэтому привычно отводит от него взгляд в такие моменты. Привычно допивает свой кофе. Тэхён чешет запястье, сидя за кухонным столом. Небольшими глотками попивает остывающий чай, стоящий перед ним. Вид у него сонный, помятый совсем какой-то. Кажется, он совершенно не выспался. Даже сидящий напротив Чонгук выглядит бодрее, хотя он-то как раз почти не спал. — Может, нам завести собаку? — будто рандомную мысль, бросает Тэ, перестаёт водить ногтями по коже и, чуть подумав, добавляет, — или кошку? — губы трогает едва уловимая улыбка, в глазах на секунду проносится едва заметная тоска. — Трехцветную кошку, — добавляет еле слышно. Поднимает наконец взгляд на Чонгука, застывшего с ложкой в руках, не то пытаясь увидеть реакцию, не то проверяя, услышали ли его вообще. Чонгук всё прекрасно услышал. — Не думаю, что это хорошая идея, — голос ровный, но в глазах, если приглядеться, можно заметить отблеск смятения, — за животными нужен постоянный уход. К тому же, мы не сможем надолго выезжать отдыхать, не подыскав человека, готового приглядеть в наше отсутствие за питомцем. Оно тебе надо? — Я очень заботливый, ты же знаешь. Знает. Тэ протягивает руку и осторожно накрывает ею ладонь Чона, будто в жесте поддержки, и заодно сообщая этим, что это пока только мысль, но ты всё же подумай. Он добавляет: — Я смогу найти время позаботиться о ком угодно, а присмотреть на время мы всегда сможем уломать Хосок-а. Уверен, тебе он точно не откажет, мм? — руку сжимают чуть сильнее, и Чонгук смотрит на неё дольше, чем нужно. Нетронутый кофе остывает в чашке, и, если честно, пить его уже совсем не хочется. Он сжимает ладонь в ответ и незамедлительно убирает, поднимаясь из-за стола. Ему пора. — Если уж так хочешь, я, в общем-то, не против, — слова даются легко, но никакими эмоциями особо не сопровождаются, какого-либо энтузиазма с его стороны в этом вопросе ожидать не стоит, — только давай это всё же будет собака, — добавляет. Не оборачиваясь, выливает кофе в раковину и моет за собой чашку. В конкретной мысли о том, что ты моешь тарелку, тоже можно найти свой покой. На время, на те пары минут, что ещё не ушел. — Тогда, доделаю последний заказ на сайте и посмотрю какие хоть там есть объявления. Чонгук слышит улыбку в его голосе, и, обернувшись, не может не ответить на неё. Главное, чтобы только не кошка, надеется он про себя. Немного не хватает кислорода, потому приходится глотнуть побольше ртом. В это время дома бывает жарковато, а если приоткрыть окна побольше, есть вероятность заболеть. На локтевом сгибе остаётся пару красных полос от ногтей. Чонгук просит Тэ закрыть за ним дверь и позвонить, если что надо будет купить по дороге домой. Тот убеждает, что купит всё сам, ему всё равно нужно ехать сдавать проект в центр, и к подруге заехать не помешало бы. Длинные пальцы ненавязчиво скользят по левому запястью. Чонгук привычно мажет по губам в лёгком поцелуе на прощание, немного отвлекаясь на чужие незатейливые движения у самого выхода, и покидает квартиру. «Только бы не кошка» — не устаёт звучать в его голове вплоть до первого этажа. Маленький пушистый комочек встречает его у коврика с надписью «Welcome» на пороге. Чонгук кидает на животное один единственный взгляд, тянется снять ботинки и неожиданно чётко осознаёт, что никогда не полюбит это существо. Никогда, скорее всего, прямо не признается в этом Тэ, появившемуся через минуту из ванной. Знать о некоторых вещах ни к чему. С темных мокрых волос соскальзывают капли и разбиваются под голыми ногами. Разбиваются и минуты, пока они молчаливо смотрят на друг друга. Чонгук сокращает расстояние первым, ловит пальцами пару капель, соскользнувших по красивому лицу. Мешает им, направляющимся было к ключицам, преодолеть свой путь до конца. Он ничего не говорит относительно трехцветного котёнка, остающегося позади, и ничего слышать о нём в этот момент не желает. Мягко утягивает Тэ в комнату, по пути стягивая полотенце с его бёдер. Расстёгивает пуговицы и кидает свою рубашку куда-то на пол. Забывает о всём, не столь важном больше. Не столь важном сейчас. Целует в скулу, мажет в лоб и в губы. Обнимает, будто в первый раз, и снова прожигает губами по линии челюсти, отмечая свой недолгий путь горячими следами. Тэхён уже совсем не такой, как когда-то в прошлом. Он уверен в следующем шаге, сам тянется навстречу, не ждёт дальнейших прикосновений, не вздрагивает и не глядит с чем-то отдающим горечью в глубине взгляда. Помогает расстегнуть молнию на брюках Чонгука, заглядывает глубоко в глаза, но не ответы ищет, нет. Погружается в ещё одно приятное забытье, ловит блеск и чужое дыхание, прежде чем издать очень тихий стон, а за ним ещё и ещё. Прежде чем чувственно поморщиться и улыбнуться где-то между усилившихся ритмов сердечных сокращений. Прежде чем полностью откинуться на подушки и позабыть себя ещё на некоторое время. Ещё на несколько минут. В какой-то момент всё ненадолго останавливается, но не для того, чтобы восстановить дыхание, а лишь для того, чтобы поменять положение и любить друг друга ещё не раз в этот размытый местами понедельник. Выползают из комнаты и садятся ужинать они уже за полночь. Почти без сил, вымотанные, но довольные. Почти счастливые. В блеске глаз живёт жизнь. В блеске над шкафом не то вещь какая, не то иллюзия полуночного пробуждения. Или что ещё. Но что же? Так ли важно? Чонгук как-то не торопится взглянуть и узнать. Может, котёнок залез и теперь глядит сверху вниз, сверкая своими глазёнками во мраке. К слову, о котёнке: животному он, как ни странно, тоже не особо пришёлся по нраву. Прямо взаимная неприязнь какая-то. Зато от Тэ практически не отходит. Бывает, ещё и лезет между ними нагло, если дверь в комнату не прикрыть, будто ребёнок, пожелавший спать с родителями. А на днях разбивает одну из фигурок на стеллаже, лазая там, пока они с Тэ гуляют по набережной после работы. Чонгук недовольно собирает осколки, вернувшись. Тэхён просит прощения, что забыл закрыть дверь. Чонгук не злится на него, но молчит. Злиться тут стоит только на котёнка, хоть это и глупо. На пару минут кажется, будто тот сделал это намеренно, будто знал, что потеря именно этой вещи может задеть. Как-никак, самая первая памятная вещь в коллекции, с ней связано так много приятных эмоций. Точнее, было связано. Теперь одни осколки под ногами, парочка отлетела под мебель и найдётся, может, лишь когда станут передвигать. А когда это будет? Неопределенное — «когда-нибудь». — Прости, это я виноват, — повторяет Тэ, — обещаю, куплю взамен точно такую же, даже лучше. — Он всё мнется у Чонгука за спиной с котёнком, похоже, заснувшим на его руках. В отличие от парня, чувство вины животное явно не мучает. С чего бы? — Не стоит, забей, — Чонгук выкидывает последние найденные осколки, немного раздражённо обводит взглядом существо на руках Кима и переключается на более приятные мысли, предлагая на выходных сходить в кино. Сгиб локтя чешется всё чаще, чёлка Тэ отрастает всё сильней. Тени, что отбрасывают вещи, напоминают разнообразные шаблоны, что вырезают дети из картона в детском саду. Мордочка котёнка лежит аккурат на запястье с чернильно-прямой линией. Ненароком на ум приходят те, кто не просыпаются после комы в больницах, те, кто больше не откроют глаз, в отличие от котёнка, раскрывающего свои желтоватые глаза в этот самый момент. Наблюдающего за Чонгуком, не поднимая своей мордочки, с едва различимым презрением и чем-то ещё, не поддающимся описанию, но отчего приходится отвести взгляд самому. Отчего неприязнь к этому животному лишь усиливается. Блеск над шкафом немного раздражает, сгиб локтя немного зудит, сон вспомнить не получается. Никаких деталей. Ничего. Пустота, тишина и немного удушающее чувство отголоском по сознанию бьёт первые пару минут, затем исчезает. Время без девятнадцати три, за окном ни единого огонька. Все спят, всё погасло на время. Движение приостановлено. Тэхён лежит к нему спиной. Чонгук отмечает чужое спокойное равномерное дыхание, подтягивает сползшее одеяло, накрывая голые плечи, и ловит блеск с его стороны кровати на полу. Котёнок сидит на освещённом светом луны участке, как-то нервно размахивая хвостом. Смотрит на него, до этого, видимо, наблюдавший за Тэ, и от того становится малость не по себе. Странно. Просыпается раздражение и стойкое желание прогнать животное за дверь, но подниматься с нагретой постели неохота. Чонгук машет рукой, стараясь отпугнуть того, но котёнок на движение его кисти особо не реагирует и сдвигается с места лишь когда Чон перестаёт размахивать конечностью с тихим «брысь» на устах. Он неторопливо и абсолютно бесшумно уходит куда-то в сторону двери, теряясь в густой темноте, царящей там. Куда дальше — не разглядеть, слабый свет луны, проникающий из окна, туда не доходит. В темноте Чон, в отличие от животного, не видит. Остаётся надеяться, что тот покинул комнату. Голова падает обратно на подушку, из уст вырывается тихий вздох, взгляд цепляет блеск над шкафом. На мгновенье чудится, что тот отблеск вроде как движется немного. На мгновенье чудится, что он живой. И у ног, в куче одеял, тоже что-то шевелится, перетягивая всё внимание на себя. Противная тревога с едва уловимой дрожью проносится внутри него, словно карета по гранитной дороге, и так же неожиданно, как появилась, исчезает с поля зрения. Чуждым движением у ног в ворохе одеял оказывается всё тот же котёнок. Он устраивается в районе лодыжек и внаглую продолжает наблюдать за ним. Будто Чонгук мелкий зверёк, и у него нет никаких прав для возражений. Паршиво, как ни посмотри. Бесит. Терпеть это и дальше он не собирается, осторожно хватает недовольно мяукающее, пытающееся поцарапать его животное за шкирку, выносит на кухню, там опускает на пол и моментально выскакивает в коридор. Прикрывает за собой дверь, так же плотно прикрывает дверь в комнату, возвращаясь в тёплую кровать. Слышатся едва уловимые скребки по полотну двери и ламинату, они нарушают всю тишину и магию ночи. Мало того, что это неугомонное животное, пока привыкало к лотку, гадило где попало, разбило статуэтку, затем ещё и рамку с их с Тэ первой проявленной общей фотографией, так теперь ещё и принялось портить покрытие, мебель и драть двери, судя по звукам. Как ни погляди, Чонгук был прав, ни к чему им была эта живность в квартире так скоро. Тем более — котёнок. Трёхцветный котёнок. * * * — Чимин-и… — Что? — бросает недоуменный взгляд Чонгук, вмиг выходя из задумчивости. — Чинни? — вздёрнув бровь, повторяет Тэ, указывая на котёнка. — Ты же, вроде, не возражал. — Аа-а… нет, всё нормально, просто не расслышал. — Какой-то ты задумчивый в последнее время, что-то случилось? — осторожно интересуется Тэхён, поудобнее устраиваясь напротив, в его внимательном взгляде улавливается волнение. Эмоции на этом лице, кажется, всегда читаются так открыто. Чонгук засматривается, впитывая отражающуюся в них отдачу в подкорку сознания. — Ты всегда можешь всем со мной поделиться, не забывай, — затем чуть игривее, с улыбкой, — нефиг в себе всё держать, а то закипишь и взорвёшься. Что я потом делать буду? Как тебя со стен соскребать? К сожалению, не получается сейчас разделить его веселье. «Ты и так знаешь всё обо мне…» — думает Чонгук, кривит едва заметно губы и отводит взгляд, устремляя его к окну. Всё… — На «верхних» отключили пациента, — говорит он, хотя знает, что не должен этого произносить. «На верхних» — имеется в виду этаж. Крыло, в котором, в основном, лежат люди в длительной коме, коматозном состоянии. — Я раньше ухаживал за ним, — продолжает, опуская взгляд в чашку. Подробностей не рассказывает, да и вряд ли Тэхён захочет их услышать. Данная тема, по сути, как негласное табу, но он хочет знать, потому приходится немного "прояснить" вопрос. Только вот, в глаза Тэ какое-то время после произнесённых слов взглянуть тяжеловато. Приходиться делать вид, что задумался, глядя на тёмное дно чашки с недопитым кофе. Глядя, как в ней отражается свет от включённой над головой люстры и пару раз мелькает блеск неясной природы, совсем как те отблески над шкафом среди ночи. — Прости, если расстроил лишь больше, — всё же откликается Тэхен после затянувшейся паузы. Голос тихий, чуть хриплый, таким голосом на старом радио в доме у дедушки в его детстве читали стихи. Возникшую в глазах напротив грусть уловить несложно. Понять, что на эту тему разговор поднимать Тэхён больше не станет, тоже нетрудно. Похоже, некоторые шрамы под кожей всё ещё ноют, пусть он и старается этого не показывать. Пусть и кажется, что всё давно прошло. Что, казалось бы, будто и не было. Пациент, которого отключили от аппарата жизнеобеспечения после смерти мозга, снится ему этой ночью. А может, только кажется, что это он. Немного бледный на вид, молодой ещё совсем парень, лежит в той самой палате, где такие как он лежать не должны. В которой его, в итоге, и не стало. В этом сне от его тела не тянутся трубки, аппарат искусственного дыхания и датчики давления не пищат над ухом, как то обычно бывает. Внутривенное вливание глюкозы и солевых растворов приостановлено, кардиограф рядом выключен, он не рисует диаграмм при каждом вдохе и выдохе. Катетер только нужно менять время от времени, но это пустяк. Он сейчас походит на тех, кто идёт на поправку. Кто просто заснул глубоким сном и совсем скоро очнётся. Кажется, ещё чуть-чуть — и откроет глаза. И… что это? Парень и правда поднимает веки, тут же чуть щурясь. Рядом с его койкой висит капельница, но тихий стук внутри прозрачной ёмкости почти неуловим слухом. С окна на кровать падают яркие лучи солнца, пара солнечных зайчиков бегает у самого потолка, свет наполняет всю эту комнату приятным теплом, не скупясь на ласку. Может быть, они тоже празднуют — «Он очнулся! Очнулся!». Парень подаётся вперёд, хотя мышечная дистония не должна ему этого позволять, и всё же он садится сам, без помощи. Просто садится на кровати, без каких-либо заметных усилий и изменений в лице. Немного запоздало кривится в гримасе, лишь что-то там заметив за окном, затем устремляет свой взгляд в сторону Чонгука, заставив того вздрогнуть. Парень смотрит прямо на него, хотя, казалось бы, это невозможно. То есть, он, конечно, присутствовал здесь, но, скорее, как невидимый глазу наблюдатель. А тут вдруг такое пристальное внимание, и вот – уже всё далеко не так однозначно. Солнце за окном неожиданно начинает тускнеть, будто понизили яркость при неумелой корректировке, а не проплывающее мимо облако могло прикрыть на время солнечный диск. Оно выцветает, как цвет одежды после неоднократной стирки. Тускнеют и все остальные вещи вокруг них, и жёлтое одеяло, накрывающее того человека по пояс, становится бледным каким-то, неприятным на вид, как лица тех, кто обглодан болезнью. Кто подсознательно знает, что уже не выйдет отсюда таким, каким был прежде. Если вообще выйдет. — Я не оставлю тебя, — срывается шёпотом с растресканных местами пухлых губ, — не оставлю тебя… Ни за что не оставлю. Эти слова звучат вовсе не как угроза, а скорее, как факт, брошенный между делом. Как аксиома, которую нет смысла отрицать или оспаривать, но иногда очень хочется повредничать. В груди отзывается тяжестью груз, именуемый сердцем. Тело прибавляет в весе. Пару мелких игл проходит между тесным пространством у клапанов, и от возникшей нехватки кислорода ненадолго приоткрывается рот. На плечо позади ложится чья-то ладонь. Она же заставляет Чона развернуться и изумиться. Перед ним стоит Тэхён. Бледный, исхудавший какой-то, с нечёсаными запутанными волосами. Поникшим, на себя самого не похожим голосом, он говорит: — Дыши давай, ну же. Но он и так дышит, дышал всё это время. Дышал же? Вдох. Из уст вырывается вскрик, или, скорее, звучит он только в голове. По спине, вместе с отвратительным чувством недоумения и частичного оцепенения, скользит липкий мерзкий пот, а может и не пот это вовсе, а дождевые черви. Рука на его плече такая же тяжёлая, как и взгляд. Она такая же большая, как и печаль, скопившаяся в уголках огромных доверчивых глаз. Такая же болезненно-бледная, как при оттоке крови с онемевших участков. Как при слишком низком артериальном давлении и урежении сердечных сокращений. Она как часть разваливающегося моста. Убери ещё две перекладины — и всё будет кончено. Чонгук крупно вздрагивает и открывает глаза, глубоко вдыхает, медленно выдыхает, приходя в себя. За окном потихоньку светает, полосы жёлтого и розового пересекают друг друга, создавая неоднократные перекрёстки. Накладываются друг на друга, затем исчезают. Окна в домах напротив кажутся пустыми и безжизненными, словно за ними никто никогда и не жил. Спящий на спине Тэхён немного морщится во сне, но не просыпается. Ресницы вздрагивают, губы забавно причмокивают, заставляя Чонгука расслабиться. Он дома. Дверь в спальню заперта. Котёнка на ночь в комнате они больше не оставляют, но тот всё равно каким-то образом оказывается здесь время от времени. Вот и сейчас он пробрался и сидит на шкафу, поблёскивая глазами в его сторону. Раздражает с утра пораньше странным поведением. Усиливает ощущение некой постоянной слежки. Только вот паранойи ему сейчас не хватало. Тэхён как-то предполагает, что Чинни, возможно, перелезает через окно на кухне, которое они на ночь оставляют открытым и слегка откинутым под откос в комнате, чтобы не было душно. Так ли это, или у этого животного способности проходить сквозь стены, не совсем ясно. Гадать смысла нет. И что за глупости вообще в голову лезут? Как бы там ни было, перед уходом на работу доставать Чинни со шкафа всё равно кому-то придётся. Тэхён в последние дни тоже в офис зачастил, всё меньше работает на дому. Говорит, что скоро сдаст ещё один крупный проект, и наступит долгожданный выходной, можно будет днями напролёт валяться дома, может даже готовить научится. От последнего предложения Чонгук, откровенно говоря, не в восторге, но кто же его слушает? Похоже, снова ожидается расход продуктов впустую, гора испорченных сковородок и раздражённое, но, увы, только временно, до следующего такого «вдохновения», завершение словами — «Готовка — не моё». Таким как Тэхён лучше вообще к плите не подходить, от греха подальше. Он и понимает это, но всё равно время от времени рвётся на кухню, мотивированный неожиданным желанием творить, или, скорее, вытворять, выглядя при этом как чокнутый алхимик. /// Чужая палата пустует. Чонгук даже не знает, зачем решает подняться на этот этаж. Зачем заглядывает именно за эту дверь. Прошло много времени с тех пор, как он последний раз помогал брату в данном крыле и регулярно посещал это место. Его кабинет находится в соседнем здании напротив, как бы соединённом с этим аркой. Условно, на деле, всего несколько десятков метров пройти, несколько этажей преодолеть, несколько поворотов обойти, и ты на месте. Ты здесь уже был, и не раз. У стен нет имён, но они хранят память. Можно выкрасить их в любой другой цвет, но снести — не так уж просто, как может показаться. Внутри палаты пусто, здесь сейчас никого нет. Кровать застелена белым накрахмаленным покрывалом, стены выкрашены в персиковый. Наверное, такой цвет должен успокаивать. А может и не должен. Какая краска нашлась, понейтральнее, той и закрасили. Нет никаких особых причин и смысла в этой простой перемене. Данная палата рассчитана на одного, и окно здесь, кажется, больше, чем в соседних. Она просторная… даже слишком, если подумать, для одного-то человека. И это может показаться немного неправильно. Чаще в этой стадии «коматозного состояния» люди надолго не задерживаются. Здесь меньше пациентов, чем на других этажах. Может поэтому данная палата пустует чаще остальных. Он сам не замечает, как доходит до тусклой койки. Рука опускается на безмятежно лежащую подушку, пальцы неторопливо скользят по поверхности. На ней нет тепла. На лице стынет неясная эмоция и чувство не самого приятного контраста, связанное со всем сразу, обжигают изнутри, заставляя руку тут же отнять. За стеклом в паре метрах собираются тучи, намекая на скорую непогоду. На дождь и, возможно, даже град, что в итоге пробьёт незаметную трещину в стекле. «Не стоило сюда приходить» — запоздало думает Чонгук. Хорошие мысли в голову, как известно, приходят поздно. Стоило давно забыть. Но скребётся же, зараза — Посмотри. Поднимись. Ощути. Всё в прошлом. Все в прошлом. /// Кошка сидит прямо на обуви, с наглым видом размахивает хвостом и смотрит ему в глаза. «Злопамятная тварь» — думает Чонгук, понимая, что та нагадила в его ботинок и не опасается наказания. Лоток стоит совсем рядом, но нет, нужно было наглядно показать ему свое недовольство, что вот, посмотрите, не из пугливых мы. И наплевать ей на «угрозы» Чонгука. На него, в целом, глубоко насрать. Тэхён ещё не вернулся с работы, и, наверное, ему стоит быть умнее, быть лучше, выдохнуть и отпустить негативное чувство. Аутотренинг там, знаете? Он же человек, а это всего лишь мелкое животное. Ну пакостничает, что с того? Он взрослый человек. Стоит пойти на мировую, как-то научиться уже ладить между собой. Да, может… Точнее, так и нужно поступить, но прямо сейчас, увы, он чертовски устал. Только вернулся, принял душ, и сразу после такая неприятная глазу картина с «сюрпризом». Чонгук не гонит кошку прочь, не матерится сквозь зубы, не кидает тапком вслед, только подходит и спокойно берет наглое животное за шкирку. Мелкая гадина царапает ладонь, Чонгук цокает, но хватки не ослабляет. Немного подумав, он проходит с ней в комнату, открывает стоящий у окна шкаф, вещи с вешалки сгребает охапкой и кидает на кровать, чтобы не мешались, а кошку внутрь, чтобы «остыла». Для неё там пространства хватает, в темноте она видит, и чёрт с ней, лишь бы перед глазами не мельтешила хотя бы пару минут. Хоть на время с глаз долой, короче. Если станет хуже, надо поговорить уже на эту тему с Тэ. Как-то не особо прижилась она у них. Любить лишь одного члена семьи мало. Не сложилось с ними – так найдут ей дом получше. На самом деле, Чонгуку и не важно, куда она денется, где после будет, лишь бы из этой квартиры исчезла. Тэхён переминается с ноги на ногу и снова начинает извиняться. Слышать его извинения не особо приятно. Не в том смысле, что звучат они как-то неискренне, просто Тэхён не виноват, и, соответственно, не должен говорить тех слов, чувствовать себя паршиво, смотреть как-то стыдливо, глаза свои отводить и морщиться, то и дело покусывая губы. Он не должен так выглядеть, так себя чувствовать из-за кого-то другого. Не должен соскребать корку с, казалось бы, давно зажившей ранки. Кроссовки вертятся в барабане стиральной машины, хотя стирать в ней обувь не рекомендуют. В окно бьёт мелкий град, стук и шуршание разносятся по небольшой квартире. Тэхён прихлёбывает чай, внося ещё один звук, дёргает ногой. Чонгук не скрывает от него, что психанул малость и закрыл кошку ненадолго в шкафу. Просит Тэ не спешить её выпускать. Покормят попозже, пока можно просто посидеть вдвоём на кухне, поговорить ни о чём. Тэхён морщится сначала, услышав про шкаф, но не ругается, не бросается осуждением, вроде «ты же человек, а это маленькое беззащитное животное! Головой-то думай! Не нужно так злиться на каждую мелочь, надо быть умней!». Он понимает, что причины такому поведению, наверняка, тоже есть. И с огромной неохотой признаёт, что если так и дальше продолжится, то выхода, кроме как отдать Чинни кому-то другому, не остаётся. Может, в новом месте ей больше понравится. Делать этого совсем не хочется, ведь с ним она ласковая, мурчит приятно, забравшись на колени, и иногда словно даже улыбается глазами, напоминая кого-то самую малость. Чонгук видит на дне чашки чёрный обруч, оставшийся от кофе, и что-то такое ощущает и внутри, когда пытается заглянуть внутрь себя. Поглубже за толщу. Ой, а что же там? Вот чего ещё не хватало. Кожа у локтя чешется, Тэхён говорит, что у него может быть раздражение. Аллергия какая-то. Брат тоже так говорит, замечая царапины, советует мазь и, если не поможет, просит обратиться в соответствующее отделение. Вообще, странно, что Чонгук сразу туда не зашёл. Всё тянет чего-то. На чужих запястьях всё те же знаки, те же напоминания. Как ни старайся, их не получится смыть. Каким бы огромным ни было желание, их намёки не сотрутся ластиком, словно набросок карандаша. Они уже история. Кошку из шкафа, как и предполагалось, выпускает Тэхён. Кормит её на кухне, почесывая за ушком, и там же запирает на ночь. Перед уходом ловит какую-то немую тоску в больших желтоватых глазах. Какое-то необъяснимое ощущение вызывает она у него, когда смотрит вот так вслед. Словно просит не оставлять, просит прощения за то, что произошло, и за что-то ещё. Но не у него надо просить. Так что, прости уж ты тоже. И, пожалуйста, не надо, не злись. Чонгук снова просыпается среди ночи, привычно отмечает блеск над шкафом и припоминает, что плотно закрыл все окна, прежде чем лечь спать. Тогда как? Уверен, Тэ их тоже не трогал. Последний спит на боку, к нему спиной, одеяло привычно чуть сползло с его плеч. Комната в это время выглядит мрачнее, чем она есть. В толще темноты за окном набухли тяжёлые тучи. Луна, как и всё остальное, скрыта за ними. В доме напротив в паре окон горит свет. Всегда найдутся те, кто не спит. На часах без девятнадцати два, тяжесть в груди засела плотно. Некое подобие свечения и привыкающее к темноте зрение помогают разглядеть тэхёново плечо. Чонгуку вдруг хочется разбудить его, развернуть к себе и забыть обо всём, что тревожит, смыкаясь тучами не только за окном, но и в собственной черепушке. Но, наверное, слишком эгоистично так поступать. Блеск над шкафом раздражает. Надо бы уже убрать, что там вечно отблескивает, даже когда кошка не в комнате. Надо бы не забыть это сделать. Рука тянется к плечу лежащего рядом, касается, такого холодного. Замёрз, похоже. Чонгук осторожно поворачивает парня, помогая ему лечь на спину. Тэ не дёргается, не мычит себе под нос через сон, поддаётся легко. Чонгуку приходится приглядеться, чтобы рассмотреть очертания его лица, его чуть приоткрытые губы. Такие красивые, но более пухлые, более обветренные, чем обычно. Рука дёргается на полпути к тому, чтобы коснутся. Чувства перемыкают, как в неправильно соединённых проводах. Однако, замешательство с взметнувшейся вверх бровью не успевает достигнуть всех уголков осознания, превращаясь во что пострашнее, так как чужая рука тоже приходит в движение, немного вытягивается из-под одеяла и направляется к нему, прикасаясь к коже. Она опережает его. Проводит подушечками пальцев по замершему лицу, убирает отросшую чёлку с глаз. Короткие пальцы касаются почти неощутимо, словно воздушная вуаль. Тот блеск, живущий над шкафом, отражается и в глазах, смотрящих на него в этот момент. — Я не отпущу тебя так просто, — шепчет высокий голос, ничем не похожий на Тэ. Шепчут чужие губы, но не глаза. Шепчут с жесткой твердостью в блеске. Тихо-тихо. Чонгук отшатывается, только чудом не свалившись с кровати, пытается нащупать кнопку ночника дрожащими пальцами. Человек, лежащий рядом, как ни в чём ни бывало, отворачивается обратно к окну, к нему спиной, будто пытаясь вернуться в прерванный сон. Ненавязчивый, не слепящий глаза свет наконец немного разгоняет суровую тьму, давая малую ясность, но пока не уму. Чонгук подрывается слишком резко и довольно грубо дёргает лежащего за плечо. Малость пугает того, заставив раскрыть глаза. Большие, раскосые, сонные, слегка испуганные чужим неожиданным порывом. — Чт-то случилось, Чонгук? — хриплым растерянным голосом выдаёт тот, потирая веки, чуть прищуривается. Оглядывается по сторонам, пытаясь найти ответ вокруг, раз уж Чонгук сидит на месте, глядя на него с не меньшим шоком, и молчит, на вопрос не отвечая. — Т-ты… — как-то отчаянно тянут, — Тэ? Тэхен непонимающе моргает: — Я, конечно, кто же ещё? — пододвигается поближе, все ещё удивлённый, но уже более проснувшийся, обхватывает чужую руку успокаивая, — Тебе кошмар приснился? — понимает он, проведя параллель со словами. — Похоже на то, — неуверенно, но уже не так отчаянно отзывается Чонгук, сжимая ладонь в ответ. Эти длинные пальцы в его руках сейчас такие же, как и всегда. Тёплые. Родные. Просто привиделось, значит. Этакий кошмар в кошмаре, с отсылкой к сонному параличу. Бывает же такое… Ну, когда после повторного пробуждения мозг всё ещё не осознает принцип того, когда, между всем этим, на самом деле успел проснуться, и иллюзия ещё немного травит явъ. — Ничего страшного, лишь ночной кошмар. Он уже прошёл, — мягко говорит Тэ, сдерживая зевок. «Хотелось бы в это верить» — думает Чонгук, подтягивая парня к себе, укладывает свою голову на подушку и выключает свет. Блеск над шкафом никуда не исчезает, и чувство от этого всё тяжелее. — Я бы рассказал тебе колыбельную, но боюсь, ты не оценишь, — доносится тихое бормотание сонного, уж засыпающего парня. Чонгук его почти не слышит. Потому не поправляет, напомнив, что — «колыбельную напевают, а не рассказывают». Потому не говорит, что никогда их особо не любил. Я не отпущу тебя так просто, — сейчас повторяет образ, крепко засев голоском в извилинах, и не даёт покоя.