А подует ветер, люльку раскачает
У него пухлые губы и небольшие глаза, цвет которых ему на самом деле неизвестен. Реакция зрачков на свет не запоминается. У него аккуратные руки, и пальцы походят на детские. Иногда в редких спонтанных движениях он сжимал ими свой жёлтый плед. Вздрагивал всем телом, как в судорогах, и тогда у него чаще дрожали ресницы. А иногда не происходило ничего, и он лежал, больше напоминая манекен. Последние недели он лежал так всё чаще. Просто лежал, а на него тем временем падал свет восходящего и заходящего солнца, на нём играла темнота, и мрак водил хоровод вокруг. Он продолжал лежать, так и не открывая глаза, сколько бы все вокруг не старались.
Чонгуку пора забыть об этом, прогнать прочь из памяти образ. И туда, на эти «верхние», больше никогда не подниматься. Никогда не заботиться больше о тех, кто находится в глубоком сне, от которого не факт что очнутся. Как не очнулся Чимин. Сколько ни надейся, сколько ни молись, сколько ни верь в лучший исход, чудо далеко не всегда происходит. А если и происходит, то не со всеми. Не так, как хотелось бы.
— Чонгук, — догоняет его голос брата в коридоре, когда он выходит из лифта, направляясь в свой кабинет. — Тебе нужно сходить поставить подпись, на «верхний», — сообщает Хосок, и видно, что ему и самому не особо приятно об этом "напоминать". — Прости, но это обязательно, — добавляет, поправляя накинутый на плечи халат.
— Хорошо, — голос звучит бесцветно, за спиной брата чудится знакомая фигура, и приходится глупо потереть глаза. Приходится убедиться, что это всего лишь знакомый медбрат спешит в одну из палат.
— С тобой всё порядке? — проследив за его взглядом, интересуется Хосок, опускает ладонь на его плечо и заглядывает в глаза, скорее что-то там своё выискивая, нежели ожидая честного ответа.
Дыши, пожалуйста, дыши.
Чонгук слишком резко дёргается, сбрасывая чужую руку. Лицо ненадолго меняется, и это возникшее напряжение трудно не заметить.
— Очень плохо сплю в последнее время, — оправдывается он, поймав на себе недоумевающий взгляд. — С тех пор, как мы переехали.
Съехались вместе.
— Тебя что-то беспокоит? — и тише, — Это связано с Тэ? Или…
— Нет, — перебивают его, поспешив закончить разговор. Пару медсестёр, проходящих мимо, кидают на них быстрый взгляд. — Непривычная обстановка, да и кошка эта вконец достала, — вроде как лицо брата, после его слов становится проще, он даже улыбается привычно. От его улыбки Чонгуку легче. Видеть брата, строящего сложное лицо, ему ещё с детства не нравилось.
— Понимаю, самого пёс поначалу с ума сводил. Но теперь, если не вижу Микки больше суток, то скучаю даже. Кстати, — вспоминает он, — давно ты в гости не заходил, что-то и к родителям совсем не ездишь. Они мне тут жаловались недавно. Давай, расчехляйся уже. Разберись с кошкой, и жду вас с Тэ в гостях, братишка.
Он не часто его так зовёт.
— Хорошо, — мягко улыбается Чонгук. Хосок подмигивает ему и убегает по делам, весело бормоча что-то о том, что совсем заболтался, а надо по делам спешить.
Чонгук глядит ему вслед ещё какое-то время. Если подумать, он и правда редко стал заходить в гости к брату. К родителям почти не ездил, предпочитая, даже когда бывал, не задерживаться надолго. Что-то поменялось по отношению ко всем ним в один момент. Он наконец осуществил одну свою цель, только по дороге, похоже, не обошлось без потерь чего-то, не менее важного.
Но всё же это стоило того.
Точно стоило.
Чонгук прикрывает за собой дверь в кабинет, чешет кожу у сгиба локтя и запястье правой руки. Поверхность на том участке кожи, в отличии от Тэ, чиста. Под местами прозрачной, словно плёнка, кожей, тянутся корни вен и двигаются сухожилия, когда сжимаешь и разжимаешь кулак. Чонгук отстранённо наблюдает за этим и ловит себя на мысли, что не поедет в гости к Хосоку. Ни после того, как разберётся с кошкой, ни после того, как начнёт спать нормально. Он не останется у родителей больше чем на пару часов от силы и, тем более, не останется у них на ночь. У него нет ни к кому из них претензий, только переодически одолевает чувство, будто он больше не имеет права задерживаться у тех на глазах. А ещё иногда давит в груди, ненадолго отпускает, затем, немного погодя, вновь не даёт дышать без той тягучей тяжести между ударами. Скрипит что-то за клапанами, стоит вдохнуть поглубже. Природу сего не так уж и сложно понять, если вдуматься как следует. Если захотеть. Сколько ни убеждай себя в обратном. Сколько ни обманывай. Сколько ни повторяй в уме, что не было. Что воспоминания там и там ложны, что наша жизнь полна их, так что — «забей».
Это ведь так просто — «забить»
В любом случае, оно того стоило.
Повторяй себе это почаще.
На рабочем столе у многих сотрудников стоят рамки с фотографиями членов семьи. У Хосока с родителями, с Чонгуком и даже с Микки. У Чонгука на рабочем столе рамок нет. Да и зачем? Самые лучшие снимки пусть остаются дома, делиться ими он не горит желанием.
Он приходит домой с небольшой задержкой, привычно разувается на пороге, отмечая царящую в квартире тишину, хотя Тэхён точно дома, его обувь на месте. Скорее всего, уткнулся опять в свой планшет, нацепив наушники, и ничего вокруг не замечает. Кошки в поле зрения пока не наблюдается. Тапочки, к счастью, не «радуют» новой порцией сюрпризов. Выключив за собой свет в коридоре и неторопливо расстёгивая пуговицы на рубашке, он проходит в комнату, прямиком к шкафу, особо не глядя по сторонам, лишь замечая парня в комнате краем глаз. Попутно спрашивает, как Тэ провёл свой день. Хмурится, заметив застрявшую в дырке нитку, не дающую проходу пуговице, дёргает её сильнее, решив лучше зашить потом, чем пробовать развязать запутанное безнадёжно место. Сил прилагается больше. Тэхён всё молчит. Молчит дольше, чем обычно, не произносит привычное «С Возвращением!», хотя должен был его уже заметить, даже будучи в наушниках. Всегда же так было.
Чонгуку требуется ещё пару лишних секунд на часах, чтобы, обернувшись наконец, как-то собраться и оценить картину. Желательно ещё при этом за что-нибудь держаться, но, как назло, от шкафа он уже отошёл, а рядом одни стеллажи. Не факт, что они пожелают поддерживать его до самого конца. Не факт, что оно того стоит. За окном раздаётся глухой стук, и ещё один следом. Похоже, град начался, или в стекло обречённо бьётся птица, заплутав во тьме. Что же там точно, не разобрать сквозь гущу тьмы. Руки безвольными плетями падают по швам, и он застывает, словно изваянная посреди комнаты скульптура. Как? На кровати, лёжа на спине, привычно спит Тэхён, и в этом, казалось бы, ничего такого. Вот только он там не один. Рядом, слегка поглаживая его по волосам, словно засыпающего ребёнка, лежит Чимин. Тот самый, что иногда в редких спонтанных движениях сжимал жёлтый плед, а иногда и чью-то руку. Тот самый, что так и не открыл своих глаз. Зато сейчас он смотрит прямо на него, отмечая эмоции на растерянном лице. У
чужого в этой квартире глаза не типичного цвета — желтоватые, схожие с глазами кошки. Блестят, как нечто над шкафом в ночи.
— Я не оставлю тебя, — говорит
он без угроз, без нажима, даже мягко как-то. Переводит взгляд и с некой нежностью смотрит на спящего, поправляет тёмные отросшие волосы, что немного вьются на затылке. Наблюдающему за этим Чонгуку почти физически становится плохо, и вместе с тем нарастает желание подойти и отодрать чужие руки от Тэ. Повысить голос на незванного гостя. Хочется гнать его прочь. Рот приоткрывается в мимолётном порыве, но слова, вот-вот готовые сорваться с языка, гниют, едва расцветая на подходе. Зрачки расширяются сильнее, ошеломлённые видением и неожиданным ощущением собственной слабости, вдруг накатившей так не к месту. Он всё-таки сдвигается вперёд, но не так, как это виделось им самим со стороны. Немного замедленно и заторможенно, словно сознание тех, кто слишком долго спал. Ноги скорее на автопилоте доводят до кровати, заставляя нависнуть тенью над чужим в этой квартире. Незванный гость же совершенно не выглядит застигнутым врасплох, ему явно нет дела до недовольства и ауры злости, исходящей от Чонгука. Чуть погодя он неторопливо свешивает с кровати ноги, туловищем частично загораживая обзор на Тэ, и снова глядит на Чона с блеском, не имеющим ничего общего с нежностью, что была обращена на Тэ всего пару секунд назад. Он просто глядит, как на давно знакомую машину в гараже. На привычную картину, висящую на стене. И ничего в этом такого, если бы только не сами эти глаза… Не их цвет.
— Ты никуда от меня не убежишь, я везде тебя достану… — руки тянутся к полурастегнутой рубашке в явном намерении прикоснуться, и Чонгук, не желая контакта, отступает на пару шагов назад, что вызывает лишь легкую усмешку на чужих губах и нечто, схожее со снисхождением во взгляде. — Я везде тебя найду, — руки опускаются, так и не достигнув цели. Он поднимается на ноги, кидает ещё один взгляд на Тэ и проходит мимо Чонгука так, как будто его тут больше и нет. Беззаботно дойдя до шкафа, открывает дверцы и вновь улыбается, глядя мимо растерянного Чона.
Если судить по цифрам на часах, то сейчас девять часов девятнадцать минут — не так уж и поздно, но и не рано для сна.
— Баюшки, на ели мальчик засыпает… — бормочет себе под нос Чимин и вдруг исчезает за небольшими дверями шкафа, закрывая их за собой с громким хлопком. Не исключено, что намеренно.
Тэхен дёргается на кровати, просыпаясь от резкого шума, недоуменно оглядывается, замечая в комнате Чонгука. Тот стоит с вытаращенными глазами, с расчесаной до крови кожей у локтевого сгиба. Бордовые подсыхающие пятна повылезали и на поверхности его расстёгнутой наполовину светлой рубашки с оторванной в одном месте пуговицей.
— Ты вернулся, — пытаясь обратить на себя внимание, хрипловато выдаёт Тэхён.
Чонгук на него не смотрит, нервно сжимая кулаки, и вдруг подрывается к шкафу, не слыша, как Тэхён кидает ему в спину озадаченное «Стой!». Дёрнув дверцы на себя, он не думает уже ни о чём и вдруг встречает жёлтые озлобленные глаза с суженными зрачками и выпущенные в атаку когти.
И мысль чужим голосом в голове:
«Ты не убежишь от меня никуда, милый»
Тэхён подбегает почти моментально и практически отдирает от Чонгука взбесившееся животное. Только благодаря ему Чинни не успевает выцарапать парню глаза, но успевает хорошенько так рассечь когтями щеку, отчего на ней непременно останется небольшой шрам. Не придумав ничего лучше, чем временно закрыть кошку на балконе, Тэхён возвращается к чуть кривящемуся от боли Чону. Тот тихо шипит, когда Тэ пытается убрать его ладонь и рассмотреть, насколько всё серьёзно. Чонгук не возражает, когда его ведут на кухню, собираясь обработать рану правильно. Чонгук находит себя в малость шоковом, или, скорее, всё ещё растерянном состоянии. Недоумение и непризнание того, что случилось, следует за ним по пятам и упирается в спину. Такого не бывае. Это бред. Это сон. Да что же это? В этом странном состоянии он садится на стул и следит за чужим копошением.
И всё же…
Как объяснить то, что он видел? Это не спишешь на кошмар, он совершенно точно не спал, в отличие от Тэ. Он видел то, что видел, и отдаёт себе в этом отчёт. Вот тоже он, сидит теперь здесь, на кухне, и всё чувствует, как и в тот самый момент. Как и когда жёлтые, не совсем человеческие глаза смотрели, казалось, прямо в душу. Чертовщина, не иначе…
Чушь.
Бред.
Кровь капает на рукав и на стол, тем самым немного отвлекая от снующих в разных направлениях мыслей. Капает кровь и на штанину, отчего взволнованный Тэхен говорит, что им лучше, наверное, позвонить в скорую, вдруг в рану инфекция какая попадёт. Вдруг у него аллергия. Только вот ехать куда-то, как и видеть кого-либо, кроме Тэ, у Чонгука сейчас желания нет.
— Это лишь царапина, успокойся, — убеждает он не то себя, не то Тэ, дезинфицирующего ранку. От контакта с антисептиком кожа на щеке жжётся до искр из глаз, в очередной раз убеждая, что это реальность. Чонгук немного шикает сквозь зубы и сжимает чужую руку на своём лице. Тэхён здесь, и он тоже здесь. А значит, Чимин… или, скорее,
оно под его видом…
Тоже все ещё где-то здесь?
Оно — это и есть их кошка?
И что ему надо?
Что ему нужно на самом деле?
Хочет ли он это знать?
В глазах напротив беспокойство и, кажется, снова вина, но за что на этот раз?
Наверное, за то, что вообще притащил котёнка в дом. Поспешил. За то, что оставил шкаф открытым, а когда Чинни не хотела вылезать, решил, пусть поиграется ещё немного, а сам в это время заснул. Когда Чонгук вернулся, дверца шкафа, похоже, захлопнулась от сквозняка, кошка испугалась, потому и накинулась, когда эти дверцы вдруг снова резко раскрыли. Теперь у Чонгука определённо останется шрам, и Тэ понимает, что в этом и его вина. С какого перепугу ему вдруг вообще приспичило заводить животное так сразу? Конечно, он уже успел привязался к Чинни, но так дело не пойдёт. Чонгук и так напряжённый, как-то загадочно ведёт себя в последнее время, и дело тут вовсе не в каких-то сюрпризах к предстоящим праздникам. Удивительно, что он не злится даже, не припоминает, что предупреждал же — с кошкой они, похоже, дружно не уживутся. Странная она вообще какая-то попалась.
Что-то с ней не так, с этой кошкой.
Разве не видишь?
Чонгук не говорит ни слова и смотрит, скорее, как будто это он виноват, а не Тэхён.
— Прости, — говорит всё же Ким, тише, почти шёпотом — это всё…
— Помолчи, — не дав договорить, Чонгук тянет его к себе, приобнимая.
Про себя ещё раз повторяет, что Тэхён здесь, и он настоящий. Тёплый, живой, дышит ему куда-то за ухо, обнимает в ответ, слегка похлопывая по спине. Они здесь, они вместе. Препятствия остались позади. Едва уловимая вспышка, похожая на горечь — пустяки. Пустяки. Это всё пустяки, богатая фантазия и стресс вперемешку. Это всё временный баг, глюк в матрице от недосыпа или что-то вроде того. Такое случается.
Переживут.
Они одни на этой небольшой кухне. Кофе в кружке леденеет всё быстрее, хотя обогреватель греет неустанно, и тёплый пол включён. Кошка на балконе, и, возможно, сегодня один из её последних дней в этой квартире.
Посидев так ещё немного, приклеив пластырь на щеку Чонгука и услышав ещё одни честные заверения, что завтра же первым делом покажет царапину коллеге «по цеху», они ужинают, постепенно расслабляются и больше тему с извинениями не затрагивают. Кошку запустить обратно пока не торопятся. На улице тепло, ей ничего не будет.
Они вместе расстилают кровать, о чем-то переговариваются и только после Тэ идёт проверить Чинни на балконе, перенести на кухню, накормить. К ночи на улице похолодает, оставлять её там и мысли нет. Чонгук наблюдает, как парень исчезает за дверью балкона, и как быстро появляется обратно, испуганно хлопая глазами.
— Её нет, — говорит растерянно, глядя на него, — Чинни там нет.
Как это?
Вариантов немного: либо кошка как-то выбралась и перелезла через козырёк балкона в чьё-то открытое окно, ибо на кухню обратно влезть не могла, они не открывали окна, либо же, за неумением летать, но имея девять жизней и фантастическую удачу, свалилось вниз с девятнадцатого этажа на растущие там обильно деревья, а затем заползла куда-нибудь в подвал и теперь терроризирует там крыс. Лишь бы Чонгука после работы не поджидала. Тэхён быстро накидывает на себя куртку, обувь и бежит на улицу, проверить, не лежит ли она где-нибудь внизу, мучаясь от боли. На какое-то время он пропадает, но вскоре возвращается, вздыхает тяжело и говорит, что абсолютно ничего не нашёл. Никаких следов даже. Кидает пару взглядов за окно, выглядит ужасно расстроенным, ещё раз проверяет балкон, но там точно никого нет. Говорит, что расклеит объявления и обзвонит пару приютов. Не могла же она раствориться в воздухе?
С последним утверждением Чонгук бы, в связи с последними событиями, поспорил. Но решает промолчать, тоже пару раз проверяет балкон и обходит весь подъезд и пару улиц вместе с Тэ.
Он не хочет злорадствовать, но мысль, что и поделом, всё равно проскальзывает ненароком, пусть это и жестоко. Про себя всё же надеется, что больше Чинни он не увидит, а если и увидит, то вряд ли расскажет об этом, если с ней и так всё будет в порядке. Да простит его за это Тэхён. Последняя мысль больно давит в груди, и изо рта вырывается кашель.
Не нужно об этом думать. Прекрати. Нужно хорошенько выспаться и забыть о всём, что случилось, как о дурном сне.
Легко сказать.
\\\\
Чонгук едва успевает появиться из дверей подъезда и подправить сумку, как замечает на противоположной стороне дороги у своей припаркованной машины Чимина, сверкающего желтоватыми глазами. Тот просто стоит там спокойно и смотрит на него, словно в ожидании того, когда он уже подойдёт. В этот раз, к счастью, Чонгук не застывает истуканом на месте, не раскрывает рот, даже не вздрагивает, словно переспав с этим фактом и теперь, в каком-то смысле, смирившись даже, что такие вот появления могут стать чаще. Он смело идёт к машине, моргает от луча солнца, и ничего рядом с той уже не находит.
На работе, проходя по коридору, Чонгук заходит в одну из палат и снова видит там краем глаза Чимина, сидящего на кровати с краю. Тот ничего не предпринимает, ничего не говорит, не усмехается, не злится и не улыбается, просто глядит на него, и всё. Как кошки наблюдают – тихо, лёжа там и здесь. Он просто смотрит. Чонгук игнорирует его присутствие, решив, что так будет правильнее всего. Здоровается со знакомыми врачами и пациентами, прогуливаясь после столовой, затем видит парня вновь, за спиной вдруг тормознувшего его по дороге Хосока, снова напоминающего о подписи. В этот раз Чимин хмурит брови, и губы его неоднозначно вздрагивают. Что-то новенькое. Непонятно правда, как это расшифровать. Может, то сигналы от мозга, разгадав которые он сможет вздохнуть с облегчением, а он вдруг решает их по максимуму игнорировать. Кивнув брату, он разворачивается и на автомате поднимается на нужный этаж в соседнем крыле, ставит все нужные подписи самым последним в списке. Вместо того, чтобы сразу после уйти, он тормозит на лестнице, стоит там какое-то время в нерешительности, разворачивается и снова проходит по чёртовому коридору, заходит в знакомую палату, всегда открытую, залитую мрачным отголоском ненастной погоды, зависшей с той стороны окна. Уже темнеет, и скоро уже нужно будет собираться домой. Чимин, разумеется, тоже здесь. Сидит спиной к нему, свесив ноги с кровати, и безучастно смотрит на серый невзрачный пейзаж за стеклом.
— Тебя нет, — зачем-то говорит Чонгук голосом, которым обычно ставят диагноз. Плотно прикрывает за собой дверь в палату, будто их могут услышать. — Тебя больше нет. Оставь нас в покое.
— Не оставлю, — отзывается тот, не оборачиваясь. — Я никуда не уйду, не хочу так…— он не договаривает, встаёт и проходит к окну, забирается на белый широкий подоконник с ногами и прижимает колени к груди, делаясь сразу как-то меньше. Невиннее. Только сейчас Чонгук замечает пижаму, надетую на нём. Похожая есть и у Тэ, или ему кажется?
Похоже, оно собирается всем этим с ума его сводить и дальше.
— Чего ты хочешь? — делая шаг ближе, спрашивает Чон, тут же чувствуя жжение на уровне локтевого сгиба, словно тлеющий пепел цапнул, прилетев не пойми откуда. Словно с силой выдернули катетер, но кровь не хлещет ручейком, она застыла.
— На самом деле ты знаешь, чего я хочу. Со мной можешь не притворяться, — жёлтые глаза исследуют его, словно новенького в компании, и какие-то они даже грустные сейчас, если приглядеться. Выглядит он, в целом, бледным совсем, как и подоконник под ним. От этого наблюдения на душе лишь тревожнее. Картинка становится отчасти жутковатой, в концепте с погодой и с тем, что творится внутри. Неприятные чувства усиливаются. Холодок пробегает по спине, а перед глазами встаёт прямая линия, набитая на левом тэхёновом запястье, сообщающая о всем известном конце.
— Я не отстану. Не так.
— Почему сейчас? — пробует по-другому Чонгук.
— Ты решил стать счастливым, такой уверенный, переехал… Разве могу я так просто это допустить? — блеск в глазах походит на отблеск фантиков под солнечными лучами. Красиво, но так безжизненно. — После всего, что между нами было, — добавляет он, всё ещё сохраняя некую печаль в интонации, и между тем тонкое злорадство, — не могу всё так оставить. Ты как никто должен это понимать, но продолжаешь даже себе врать, — и вздохнув, с лёгким смешком добавляет, — какой ты лицемерный мальчик.
— Я не расскажу об этом никому, — твёрдо заявляет Чонгук, останавливаясь всего в паре шагов от него. И, к сожалению, за всем своим отрицанием понимая, о чём речь, но даже в мыслях не желая этого проговаривать.
— Расскажи лишь ему. Пусть он услышит это от тебя.
«Ведь он один для тебя стоит сотен других, не правда ли?» — насмешливо звучит в голове.
В тёмном небе вспыхивает молния, и начинает накрапывать мелкий дождь. Дрожь скользит по телу юркой змейкой и исчезает, выползая через дёрнувшийся глаз.
— Иначе, милый, ты же собственной тени бояться станешь, — чужой голос тонет, словно в воде.
Новая вспышка света ослепляет на пару секунд, и фигура на подоконнике пропадает. Белая пластиковая поверхность кажется абсолютно невинной, в своей иллюзорной чистоте ей нет равных.
Ты не познаешь того счастья.
Линия остаётся прямой.
///
На правом запястье его руки, с той стороны, где не бьётся сердце, «скачки», как на экране кардиографа, свидетельствующие о пульсе. О жизни. Чонгук проводит по изломанным линиям, скользит пальцами по ним вновь и вновь. Тэхён уже успел заснуть, так и не выведав, что на него нашло, чего так настырно прилип к его запястью. За окном в темноте ночи бушует ливень и сверкает то и дело в гуще туч. В домах напротив то гаснет, то зажигается свет. Кто-то там, возможно, боится ярких вспышек, кто-то просто не может заснуть, кому-то ещё слишком рано. В районе сердца давит тяжестью, и немного пересохло в горле. Над шкафом блеск, и он не принадлежит вещам, фольгированной упаковке и прочей ерунде с блестящей отражающей поверхностью. Это глаза Чимина блестят там, притаившись во мраке. Он не особо-то и шифруется теперь, сидит там, на шкафу, свесив ноги, и глядит в его сторону молчаливо. Как кошка, помните? А может, он и был той самой кошкой, всё ещё не совсем понятно. Подозрения в голове неоднократно возникали. Чинни ведь так и не нашли — ни живой, ни мёртвой, никакой. Тэхён неоднократно пробовал искать, но всё безрезультатно. В небе снова сверкает, и небо рассекает излишне яркий свет. Вспышка. Тишина. Вспышка. Чимин сидит немного грустный, жёлтые глаза совершенно точно не принадлежат ему, и вряд-ли они были такими при жизни. Запястье под пальцами Чонгука теплое, кожа мягкая, настоящая. Взгляд у Чимина обречённый в следующей вспышке. Он не оставляет его, как и говорил. Разве что, становится лишь ближе. Чонгук поворачивает голову и утыкается носом в отросшие волосы Тэ, не смотрит больше в иррационально возникшее в действительности. Закрывает глаза крепче и перестаёт гладить тонкое запястье, опуская его между ними.
Дыши, пожалуйста, дыши, — чей-то настойчивый заплаканный голос за дверью, — не оставляй меня.
Не оставляй.
Не оставляй.
Прямая линия на левом запястье, с той стороны, где бьётся сердце. Потому что, помнишь же — «или так, или лезвием по ним».
Ты только никому не говори.
И несказанное, может даже неосознанное — Помни об этом со мной. Помни, даже если и не хочешь этого.
Едва Чонгук продирает глаза и садится на месте, а Чимин совсем рядом, лежит на самом краешке, по другую сторону от спящего Тэ и мягко касается его волос на затылке. Ведёт подушечками по лицу, по скулам, по щекам, и от самого Чонгука при этом взгляд не отрывает. Провоцирует? Играет? Намеренно на нервы действует, за нужные ниточки дёргает. Знает, где побольнее будет. Чонгук не может даже толком прикрикнуть на него, только Тэ разбудит. Наблюдая за чужими пальцами, он повторяет самому себе, что эти касания ведь даже не реальны, по сути. Но… Что-то, ранее ускользающее от его взгляда, улавливается ненадолго под задравшимся рукавом на правом запястье незваного гостя. Челюсть напрягается, зубы с силой сжимаются во рту и давят на мозг вместе с паршивым ощущением сколов, об которые то и дело царапаешься. Чонгук, не в силах больше бороться с собой, уходит в ванную. Освежиться — вряд ли, скорее – убедиться лишний раз, что в зеркале он сам ещё тоже есть. Он реален, а Чимин нет. Рано или поздно тот должен оставить его в покое.
Вот сейчас. Сейчас он выйдет, и там никого.
И выходит… Но нет, Чимин всё на том же месте. Лежит рядом с его Тэ и гладит по голове. Улыбается нежно, что-то ему даже шепчет, словно Тэхён его слышит, но тот совершенно точно крепко спит.
— Убери от него свои руки, — сквозь зубы, с шипением, вырывается всё же. Не получается себя больше сдерживать. Никакие медитации и самогипноз не помогают. Раздражение не утихает.
Длинные ресницы дёргаются, брови немного хмурятся. Тэхён, похоже, потихоньку просыпается.
— Я буду только ближе, — говорит Чимин, поднимаясь с кровати. Подходит к нему и протягивает руку, пытаясь дотронуться. Чонгук отшатывается к стене, ненароком сбивая пару книг и статуэтку со стеллажа. Довольно громкий грохот разносится по тихой квартире, и бедный Тэ аж подпрыгивает на постели, моментально продирая полные испуга глаза. Который раз Чонгук так пугает его? Который раз доводит до дрожи?
— Что случилось? — спрашивает, заметив краем глаз шипящего словно кошка Чонгука, который, опустившись на корточки, собирает разбросанные вещи.
Нам нужно расстаться, — вдруг проносится в мыслях Чона до омерзения противно, с отторжением в тот же миг, —
оно не оставит меня.
Откуда это вообще взялось в голове?
— Я стеллаж нечаянно снёс в темноте, извини, — говорит он, подняв взгляд на раздосадованного парня.
Что ещё он должен добавить? «Я ошибся»?
Ты не должен знать
этого.
Что дальше? Может ещё — «Отпусти мне мои грехи»?
Может, ему ещё в церковь сходить, чего уж мелочиться?
Звучит всё более нелепо.
И это ещё только наброски в голове, а каково вслух такое произнести?
Нет уж.
Как-то не так всё в этом месте получается. Может быть, девятнадцатый этаж — это и правда слишком высоко для них? Может, девятнадцать — это плохое число?
Желтоватые глаза и безжизненный блеск остаются рядом, они лишь чуть прячутся за прозрачной занавеской, продолжая неустанно давить своим присутствием на Чонгука. Всё стоит себе как «призрак», не колышется, ему-то спешить уже некуда. От ветерка, проскользнувшего в небольшую щель из откинутого на одну секцию окна, слегка дёргается та самая занавеска, и вместе с ней и нервы, и зудящее у корней вен на руке даёт о себе знать. На самом деле, это всего лишь мелкий сквознячок, на такое и внимание-то обычно не обращают, но... подождите-ка. Не тот случай. Пусть, по сути, того, безмятежно стоящего за тонкой занавеской, и не видно, если не смотреть. И нет его.
Может, тебе он всё же кажется?
Может, ну, знаешь, ты... того?
Снова начинается дождь, он стучит по крышам и козырькам и по лужам этажами ниже. Одно хорошо — вспышки молний затихают, и град не стучит по стеклу так яростно, оставляя лишь до поры до времени невидимые трещины. Тэхен зовёт на кухню, предлагая посидеть вместе за чашечкой чая. Любит он такие вот ночные посиделки устраивать время от времени, не включая телевизор, не гремя посудой в надежде что-то сварганить. Глаза у него немного покраснели от постоянной работы за ноутбуком и планшетом перед сном. Наливая чай, он признаётся, что от обилия цветов на экране даже рябит всё временами, особенно, если резко перевести взгляд с одной вещи на другую. К счастью, с улыбкой добавляет тот, скоро всё закончится, и хоть немного можно будет передохнуть.
///
Тэхён пытается поджарить тост, сетует на постоянную непогоду и обжигается об чай. Чонгук так бы и сидел, наблюдая за ним, но время поджимает, пора выдвигаться на работу. Снова под дождь, и не забыть бы взять зонт, до машины пока добежишь, весь промокнешь до трусов.
— Чонгук-а, — окликает его Тэ уже на пороге, — если тебя что-то гложет, лучше расскажи. Не хочешь говорить мне — ладно. Поговори с кем-то ещё. Не надо держать всё в себе, знаешь же.
Знаешь же?
Знает. Знает.
Чонгук до последнего надеялся, что Тэ не заметит изменения в его настроении, а если и заметит, спишет на новости, связанные с «верхними», но подобных слов произносить не станет. Но трудно не заметить взгляд, иногда направленный непонятно куда, всё чаще выискивающий что-то над шкафом, но не проверяющий точно, что же там. Чонгук всегда считал, что хорошо умеет скрывать лишнее от любопытных глаз. Он думал, Чимин остался в прошлом, и о нём больше весточек не будет. О нём не нужно вспоминать, пусть тот и очень близко. Всегда, в некотором роде.
Чёрт, это даже смешно!
Если бы все мёртвые стали вот так неожиданно возвращаться и преследовать, мы бы давно уже все с ума посходили. И вот ведь дилемма какая… Этот ещё и не просто вернулся, он требования свои выдвигает какие-то. Подними глаза — и вот он снова. Смотри. Всё там же. Стоит себе. Глядит. Глазами поблёскивает.
Всё-то он знает.
В этот раз Чимин останавливается прямо за спиной Тэ. Печаль словно въедается в сами черты его бледного лица. Знакомая пижама, независимо от того, день на дворе, ночь или утро, не меняется. Неестественный блеск и давящая мертвая аура в желтоватом переливе остаётся на месте. Назойливая уверенность крепчает день ото дня, и, кажется, одурманить до победного пытается. Может, и отравить незаметно не прочь.
Кожа у локтевого сгиба исцарапана до крови. Говорят, это связано с сахаром, анализы уже сданы. Снова этот зуд, и улыбка на лице Чонгука, с просьбой об этом всём не беспокоиться, направлена прямо на Тэ. По глазам и не поймёшь, верит тот ему или уже не особо, может позже поднимет ещё эту тему. Может,1 снова попросит не держать всё в себе.
На бледном запястье левой руки стоящего чуть позади гостя, из-под рукава тонкой ткани выглядывает знак, чёрной пастой выведено там что-то, что не разглядеть как следует. Да и не тянет, если честно. Задержишь на том взгляд, и груз давит в груди сильнее, а с дыханием получается справиться лишь через силу, словно приступ начинается, будто давняя астма, а у него, увы, нет ингалятора. Давит это всё и на мысли, и на все недосмотренные сны, на все те размышления, которые ещё не развились в действии, поглощаемые блеском над шкафом.
Я никуда не уйду.
Ты же своей тени скоро бояться будешь.
Посмотрим.
Хосок предлагает сходить к психотерапевту, затем советует взять выходной и развеяться немного. Он всё устроит, без проблем. Нечего ходить тут таким понурым и задумчивым, говорить с самим собой нервно вслух. Они не чужие люди, в конце концов, он его брат и очень волнуется. Раз Чонгук не хочет рассказать, что у него там случилось, суть перемен, которых, как он сам думал, совсем не бросается людям в глаза, так пусть хоть со специалистом поговорит. С кем-то обсудить это всё равно стоит, настаивает брат. Так не пойдёт.
— Я всё улажу, — повторяет Хосок, и от этих его слов к горлу подкатывает тошнота, груз в груди тянет вниз, кажется ещё немного, и под ним разойдётся трещина. Чимин стоит прямо позади кресла, на котором устроился брат, следит за происходящим, не отрывая от него глаз. Похуже присосавшейся пиявки будет. Только вместо крови всё терпение и выдержку из него высасывает.
В кабинете после полудня Чонгук роняет папку, пару пробирок и чашку, которую Тэ подарил в честь их, так называемой, годовщины. По ковру разлетаются осколки, они залетают и под стол, теряются там на время. Губы искривляются от досады. Ещё одна дорогая сердцу вещь, небольшое убежище, связанное с одним из приятнейших воспоминаний, теперь всего лишь мусор под ногами. Вот так вот оно и бывает — раз… и нет.
— Печально как, — с ехидством отзывается стоящий рядом Чимин. Даже голову поднимать не нужно, чтобы уловить сочащийся ядом сарказм. — С координацией, смотрю, совсем беда?
Чонгук ничего не говорит, режется об осколок, шипит и только тут вдруг взрывается. Кидает со злостью всё, что было собрал в ладонь, и впивается взглядом в это безжизненное лицо, в эти неестественно желтые глаза. Вгрызается в сам его образ, а у самого давит в груди до головокружения. Они так близко друг к другу. Жёлтые глаза обращены на него, и красной строчкой на задворках снова пробегает вопрос —
«Да какого же, какого они на самом деле были цвета?!» У людей ведь не бывает глаз с таким жёлтым отливом!
— Хватит! — кричит он, не сдерживаясь, потому что… Ну сколько можно?
«Оставь уже меня в покое!» — хочется орать ему во всё горло.
«Я помню, что было! Я знаю…»
Увы, последнее проговаривается лишь в его голове, губы дрожат, и капелька крови соскальзывает с порезанного пальца на ковёр. Ветер шуршит за окном, кидая в стекло листья деревьев, уличную пыль и грязь. Он уже обессилен. Чимин определённо энергетический вампир. Наверное, не преувеличивал он тогда, говоря о страхе перед собственной тенью. Чонгук уже поглядывает на неё с насторожённостью, затем одёргивает себя, напоминая себе не дурковать, не вестись. Тень — это просто тень, ничего в ней нет. Не нужно придавать некоторым вещам слишком большого значения, а то потом проблем не оберёшься. Если выживешь ещё, перекрутив через всю мясорубку мыслительного процесса, медленно но верно, как известно, дающей пищу зарождающейся паранойе.
— Хватит меня преследовать!
Говорит-то он громко. Устрашающе так, наверно, если со стороны поглядеть. У Чимина же ни один светлый волосок на голове не колышется, ни одна мышца не дёргается, на лице спокойствие, как море в штиль. Однако глаза... Они снова глядят на Чонгука с некой долей иронии. Возможно, внутри он даже ликует, ведь наконец выводит его из себя. Опять же, прочитать на этом лице что-либо точнее сложно. Всего или слишком много, или совсем ничего. Одни догадки через призму собственных ощущений. Хочется взять и отвернуть этого парня от себя, как солдатика на полке. Или ещё лучше –избавиться, чтобы с глаз и с сердца долой, как и не было.
Как назло, именно в этот кратковременной миг вспышки агрессии в дверях его кабинета обнаруживается ранее не замеченный гость. И не просто кто-то там, а брат стоит, и без того уже заметивший и говоривший о нервозности Чонгука в последние дни.
Более не сомневаясь в идее небольшого отпуска для братишки, Хосок выразительно приподнимает бровь, ожидая каких-то может объяснений застигнутой сцене. На лице у него всё написано красноречивее некуда, в отличие от Чимина, при взгляде на которого чаще возникает диссонанс. Как сейчас. Короткий палец парня вытягивается перед лицом, соскальзывает вниз и утыкается прямо в то место, напротив которого бьётся сердце. Игнорируя ещё одного человека за спиной, он говорит ему:
— Больно, правда?
Очень.
— Дыши, — шёпотом, от которого холод по спине и мурашки, разжимающиеся вмиг кулаки, и пустота разрывом в шаблонах с ускорившемся сердцебиением.
Дыши, пожалуйста, дыши.
Хосок не получает никакого толкового ответа. Что это было? Похоже, Чонгуку нечего сказать. Понятно, что нервы иногда сдают, но у него тут явно засело нечто большее, чем единичный выброс. Когда случится следующий такой — неизвестно, и это немного напрягает. Здесь такого и с пациентами достаточно, не хватало ещё «приступов» у родного брата. Прежде всего — именно брата, а потом уже всё остальное. Хосок отправляет его домой пораньше, как бы Чонгук не отпирался, убеждая, что он в порядке.
Но, может оно и к лучшему, думает тот в итоге, покидая кабинет. Подольше побудет с Тэхёном, если тот уже дома. По дороге вдруг приходят дурацкие мысли позвонить экстрасенсу какому-нибудь, проконсультироваться. Ну а что ещё делать-то? Одним игнором от проблемы этой никак не избавиться. От мысли последней лишь пробивает мерзкий озноб.
От проблем, на самом деле, порой очень даже просто избавиться. Но тину, засевшую между костями и сухожилиями после, не так просто удалить.
