Падает и люлька, и дитя, и ель©
Мокрый асфальт за окном встречает капли в столкновении и скапливает их, укрепляясь в значении. Трава впитывает воду и растёт быстрее, где-то желтеет активнее и тонет. Скамейки у парка стоило бы обновить, но после ремонта здания и покраски всех стен о них постоянно забывают. У Чонгука немного болит голова, он вздыхает, глотает аспирин и желает скорее оказаться дома, а не тащиться «на верхние» менять катетеры людям, которые, скорее всего, уже никогда и не очнутся. Только тянут время, деньги и силы из ещё надеющихся родственников и друзей. За одной знакомой женщиной на этом этаже он уже приглядывал ранее, а вот паренька не видел, хотя тот, говорят, уже довольно долго лежит, его перевезли к ним с другой больницы. Посещающих, судя по документам, немного, только парень один выделяется, приходит чаще остальных. Вот у него-то, похоже, веры хватит на всех, а остальные уже немного устали. А может, уже и немного забыли. Судя по всему, тот, что "всё ещё верит" и сейчас в палате.
Интересно ли это всё Чонгуку? Нет, не особо. Честно говоря, сталкиваться с этими расстроенными людьми – радости мало, но время поджимает, пора поменять катетер, проверить капельницу и общее состояние. Четвёртый этаж встречает его угрюмым молчанием, проходящие мимо медсестры и прочий персонал тихо кивают в приветствии и идут дальше по своим делам. Здесь спокойнее, нежели на других этажах, но аура что ли, отчего-то, как-будто тяжелее, и нередко пробивает зевок. Нужная дверь поддаётся легко, ручка простая, как и везде. Чонгук входит бесшумно, наверное поэтому сидящий к нему спиной у кровати парень не поворачивается. Его ладонь охватывает безвольно лежащую на покрывале и держит, будто пытаясь согреть в своей, хотя взгляд посетителя направлен куда-то за окно, где, похоже, ещё надолго зависло растушеванное серым небо осеннего дня. Он что-то тихо напевает под нос, и его слова становятся разборчивее лишь когда Чонгук бесшумно подходит к самой капельнице, практически нависая над парнем.
— Баюшки, на ели мальчик засыпает, а подует ветер, люльку раскачает. Люлька покачнулась, ветерок застыл, в ней малыш очнулся и глаза открыл. Что же ты боишься, молвил ему свет, спи спокойно, тише… — он поворачивает голову, будто желая обратиться к спящему, но вдруг замечает «медбрата» и чуть подпрыгивает на месте от неожиданности.
Чонгук незаметно улыбается, отследив эмоции на забавном лице приятного на вид посетителя.
Лежащий на кровати тоже оказывается очень милым на внешность парнем.
— Простите, не хотел вас напугать, — говорит Чонгук, отмечая отсутствие изменений в состоянии спящего. Всё стабильно, без изменений.
Посетитель, не смотря на лёгкий испуг, руку с чужой не убирает, не выглядит особо смущённым по этому поводу, никак не прячет и ту трогательную нежность во обращенном на спящего взгляде, даже после того, как Чонгук немного поправляет подушку спящего и другую руку, к которой тянется трубка катетера. Замечает на бледной коже спящего пару небольших аккуратных тату.
— Вы новый медбрат? — наблюдая за его действиями, задаёт интересующий вопрос посетитель.
— Вроде того.
Чонгук не считает нужным рассказывать, что лишь помогает брату в отсутствие заболевших работников. Сделав в итоге пару пометок в карте, как брат и наставлял, он ещё раз мимолётно оглядывает паренька на стуле, замечает жёлтый плед, лежащий на подоконнике, похоже, только принесённый, и поднявшийся ветер за окном. Видно, успокаиваться тот в ближайшее время не собирается, лишь бы только не взбесился ещё сильней. Похоже, этому пареньку ещё долго ожидать пробуждения друга. Грустно, конечно, но ничего тут не поделаешь. Остаётся, как и всем остальным, только ждать и надеяться.
Оказывается, посетителя зовут Тэхён, и он приходит к Чимину, пареньку в коме, чуть ли не каждый день. У Тэхёна необычная улыбка и очень грустные красивые глаза. У него небольшое лицо и часто растрёпанные волосы. Иногда он напевает и держит Чимина за руку вплоть до того, как приходит время уходить. Довольно дружелюбный в общении и, чего скрывать, очень милый. Местами немного наивный. Медсёстры иногда обсуждают его у стойки регистрации, и Чонгук краем уха слышит, что мол, у этих двоих особенно крепкая связь. Тэхён даже называет Чимина соулмейтом. Чонгук слышит это в тот день, когда становится свидетелем одной из тех самых "особенно" трогательных сцен.
Тэхён сидит в тот момент у самой капельницы и мягко поглаживает «130» на запястье парня.
Что это может значить? — ненароком думает Чонгук о цифрах.
А Тэхён, не замечая его, вдруг заговаривает, обращаясь к спящему.
— Помнишь, ты говорил мне, что долго не мог определиться... — пальцы обводят тонкий шрифт, — тебе хотелось набить 13 и 30, дни нашего рождения, но эскиз как-будто отделял цифры, а ты хотел, чтобы они всегда были вместе, — он улыбается ненадолго, замолчав. — Помню, как позже ты прибежал ко мне, радуясь, что нашёл решение. Сто тридцать, где тройка – это наша вечная связь. Наши родственные души связаны в этой тройке, её не нужно писать дважды, так ведь ты тогда сказал? — пальцы мягко оглаживают цифру три снова и снова, губ касается мягкая улыбка, которая так и не достигает глаз. — Я жду тебя, — и совсем приглушенно, — Почему ты не просыпаешься, Чимин?
Мурашки неосознанно пробегают по коже. Чонгук этого видеть явно не должен, но он продолжает стоять в тени у двери и смотреть. Слушает, что не должен слышать. Что ему не принадлежит. Видит чужой профиль, как двигаются губы, как пальцы касаются кожи, и немного отросшая чёлка падает на чудесные раскосые глаза. Он не должен, но остаётся на месте и тонет в чужой трепетной откровенности ещё какое-то время. Задерживается, засматривается, хотя это его не касается. Не его это всё, но что-то останавливает. Цепляет и тихо-тихо пробирается под кожу, заставляя пальцы сжаться чуть сильнее. Глаза не отрываться чуть дольше, чем вчера. Чем позавчера. Чем нужно. Чем следует.
Вот, значит, оно как.
Чёрт.
«Таким людям как ты любить не стоит»
Не то чтобы он не согласен.
Не то чтобы он собирался.
Чёрт.
Тэхён мило щурится, когда солнечные лучи касаются его лица, он следит взглядом за заглянувшим в палату солнечным зайчиком и улыбается как-то по-детски наивно. Говорит открыто и искренне. Делится, что раньше в детстве думал, что если поймать одного такого зайчика, то обретёшь супер-силу. Говорит, что когда они гостили в доме у бабушки, он рассказал об этом Чимину, и тогда они устроили за «зайчиками» целую охоту, а бабуля смеялась с них, говоря, что они как котята. Тэхён рассказывает, как они с Чимином придумывали разные заклинания, сидя на веранде, и думали, что на утро все загаданные игрушки окажутся ожидающими их в другой комнате. Рассказывает, что потерялись в одно время, но потом снова нашлись.
«Ведь мы родственные души» — говорят его глаза на этом моменте.
И сердце сжимается.
Что бы это могло значить? — думает Чонгук и опускает глаза на длинные пальцы, сжимающие те, что поменьше.
Тэхён признаётся, что никого дороже Чимина в его жизни больше нет. И несправедливо это всё, происходящее сейчас. Несправедливо, что какая-то незначительная болезнь спровоцировала такую длительную кому.
Несправедливо, — думает Чонгук, — и правда несправедливо.
Несправедливо, что во всём этом он может быть лишь хорошим слушателем.
В другой раз Чонгук застаёт Тэ заснувшим рядом с Чимином. Дыхания у обоих не слышно, и Чонгуку это совсем не нравится. Не то, что не слышно вдоха и выдоха или какого-либо сопения, а сцена эта в общем. И та кошка полутенью на коже Чимина чуть ниже локтевого сгиба какая-то не особо приятная. Словно следит за всем, пока её обладатель как-то уже слишком долго спит. Следит за тем, чтобы родственная душа оставалась рядом. Чонгуку кажется, она там не к месту. Не нравится ему это тату. Он не видел, чтобы Тэ гладил её, подобно цифрам на запястье, но тот мимолётно упоминает, что это «тень той, что ушла, но не отпустила». Не уточняет значение точнее и, как-будто желая сменить тему, говорит, что Чимин всегда хотел завести кошку, но у него на них аллергия.
Вот и делай выводы дальше уже сам.
Хосок благодарит его в конце второй недели, говорит, что должен ему ужин, что помощь Чонгука в больнице больше не требуется, но тот просит остаться ещё немного, чем немало удивляет брата. Просит тех пациентов «на верхних» оставить на него, после чего Хосок бросает на него странный взгляд, кивает и напоминает, как бы между прочим, общее для всех правило — ни к кому сильно не привязываться.
Чонгук и без него это знает.
Только, возможно, немного поздновато уже.
Тэхён перед уходом привычно сжимает небольшую ладонь в своей и прощается с ним до завтра. Чонгук провожает его фигуру, стоит у окна, наблюдая, сжимает кулак и вздыхает немного устало.
Чёрт.
Руку спящего, которую некоторое время назад сжимал в своих ладонях Тэхён, охватывает теперь и он сам. Садится на то же место, где всегда сидит Тэ, и просто держит Чимина за руку, толком даже не зная зачем. Как объяснить себе, что он делает? Просто захотелось вдруг. Захотелось почувствовать то тепло, что осталось с момента, когда её сжимал Тэхён.
— Милый, — выдаёт он вдруг вслух, глядя на лицо спящего с каким-то холодным оттенком в голосе.
Милый и такой немного мешающий.
Ничего не происходит сразу. Вещи вокруг потихоньку обретают те новые изгибы в прежде понятной тени. За окном зажигаются фонари, и на этажах в крыле напротив словно светлячки разбредаются огни.
Здесь тихо. Порой даже слишком. "Сменщик" Чонгука уже давно на месте, и оставаться дольше нужного не имеет смысла. Тепла Тэ на чужой руке почти не сохраняется, это не то, чего он ожидал. Не то, что он думал будет чувствовать, потихоньку осознавая кое-что важное. Кое-что, что чувствовать не особо-то и желал.
Надежда на то, что Чимин очнётся, тает с каждым днем. Процент на благополучный исход что-то вроде - сорок на шестьдесят. Больше в пользу того, что Чимин пролежит так ещё очень долго, а Тэхён так и будет приходить, надеяться и ждать. Ждать, сколько бы времени на это ни потребовалось. Даже если его собственная жизнь пролетит мимо, посвящённая лишь этой связи и бесконечному ожиданию чуда. Чонгук видит это в его глазах. А случись то "чудо", период восстановления будет не менее долгим, тяжелым и затратным. Время никого не пощадит. Оно не сделает одолжение не им, не кому либо другому. И разве это справедливо?
И к чему это он?
Черт
Чонгук снова меняет катетер, смотрит на Тэ, на руки, лежащие на кровати, на излишне белый подоконник и жёлтый плед, накрывающий спящего по пояс. Глотает кое-какие слова и ненужные эмоции, и про себя тоже ждёт какого-то особого дня, пока помалкивая о лишнем. Думая, что пока достаточно и этих моментов в палате, всё более душевных разговоров и, вроде как, уже потихоньку заслуженного, больше чем у простого знакомого — доверия.
Чонгук думает, думает долго. И в итоге решает, что не скажет. Тут и так понятно, ему ничего не светит. Тэхёну просто не до этого. Лучше помалкивать.
И помалкивает, но не так долго, как предполагал. Оно вырывается как-то само собой. Не совсем прямо, но понятно будет любому.
Тэхён смотрит на него этими своими красивыми грустными глазами и поджимает губы, отводя взгляд. И этого стоило ожидать, это было понятно. Чонгук заранее знает, что будет дальше, он догадывался об этом с самого начала, и всё же. Непонятно – зачем, но что сказано, то сказано. Тэхён смотрит на спящего, Чонгуку говорит, что ему сейчас не до этого, он не готов что-либо пробовать, с кем-то встречаться, что-то обещать. Самое важное в его жизни – это Чимин, и он не хочет никого обнадёживать. Делать больно.
Прости.
Чонгук не обижается. Он только смутил их обоих. Знал ведь, что так будет. Говорит:
— Хорошо, — и не трогает его, но и не уходит. Говорит, что, конечно же, Чимин сейчас – самое главное, он понимает.
Понимает…
Это не совсем так. Не то, что он на самом деле чувствует. Не то, что ощущает по отношению к тому, кто продолжает безмятежно спать. Теперь уже точно не то. Внешне всё выглядит спокойно, и в голосе понимание. Внутри же растёт раздражение, скрипит одна из дверей, и смазать бы её, да нечем. Чонгук не начинает избегать встреч, он никуда не уходит, и видит, что Тэхён чувствует себя немного неловко теперь, но остаётся на том же месте, с той же протянутой к чужой ладони рукой. Некоторое время спустя всё возвращается на круги своя, будто того разговора и не было. Прежнее лёгкое общение, разные рассказы, будто чонгуково признание ничего и не меняло. Но это не так. По крайней мере, для Чонгука это далеко не так. И взгляд чаще на чужих губах, на его глазах, на привычке касаться отросшей чёлки, на подсчёте маленьких родинок на его лице.
Чёрт.
Почему он в итоге ввязался в это? Почему в того, кто взаимностью не отвечает? Это хреново. Хуже, чем в книжках и во всех этих грёбаных фильмах с соплями. Всё по-другому, это ужасно раздражает.
Тепла Тэ на чужой руке не остаётся. Чимин дышит тихо, и иногда его ресницы дрожат. Иногда случаются мышечные рефлексы, и он несильно сжимает плед, дёргает ногой, но в себя так и не приходит. Хосок говорит, что подобное состояние редкость, и если вдруг Чимин очнётся, к тому времени его мышцы будут вконец атрофированы, пусть хоть пролежней, благодаря заботе персонала и Тэ, и нет пока. Как бы там ни было, всё придётся начинать сначала.
Чонгук и так это понимает. Ему всё более неприятна мысль, что Чимин и Тэ начнут всё сначала. Что Тэхён всё так же будет рядом с Чимином, будет всегда поддерживать и радоваться его успехам в выздоровлении и адаптации после пробуждения. Чонгуку не нравятся все эти картинки в голове. Они лишь больше раздражают. Эгоистично и неправильно, так? Ну и пусть. Он не плохой, но и далеко не святой. Он человек, которого иногда ослепляют желания. Он молод и, похоже, впервые влюблён. Так сильно, как в чёртовых книжках. Что же... Любовь и правда странная штука. И, как оказалось, порой – довольно стрёмная.
Есть ли смысл расписывать, как много Чонгук думает о всём этом, как долго он ходит из одного угла в другой и читает о самом разном? Занимается самым разным, опрокидывает с друзьями в клубе один бокал за другим. Трахает в том же клубе в туалете какого-то парня, смутно в пьяном угаре напоминающего Тэ. Зачем? Да просто так, авось вся эта фигня из головы выветрится. Да хрен там только. Стоит ли говорить, что это, блин, ни черта не утешает, и мыслей в голове о палате на четвёртом меньше нихера не становится? И это стрёмно. Он этого совсем не хотел. Это ему было не надо!
Чёрт.
Есть ли смысл говорить, что книг в библиотеке родительского дома хватает, и ради определённой информации необязательно лезть в интернет? Есть ли смысл объяснять, как футболка липнет к спине, и скрип внутри пробивается ещё и писком в ушах время от времени? Есть ли смысл описывать, как холодок проходит по загривку, когда в одной из книг взгляд ненароком цепляется за фразу —
«Любое лекарство может стать ядом, в зависимости от дозы».
Если смысл говорить, как его это пугает? И как быстро та самая книга захлопывается.
И... как открывается снова.
Есть ли смысл считать, сколько раз он перечитывает её, сколько раз пальцы немного подрагивают, но обводят эти буквы в книге, совсем как Тэ обводит цифры на бледной руке?
В доме напротив зажигается свет, душа вгрызается в кости. Что-то есть в самой мысли этой, одновременно отвратительное и привлекательное. Поймаешь себя однажды на том, и дышать как прежде будто не получается. Чувство вины затихает не сразу, чувство тревоги от того, что об этом, возможно, однажды узнают, тоже. Что же, от этого всего даже малость мутит. Напоминание себе, что это не залог дальнейшего успеха, саднит, как продранная от падения с велосипеда рана. Три часа ночи – слишком поздно, чтобы думать о подобных вещах. Пять часов утра – слишком рано. На небе можно заметить пару-тройку полос от улетевших далеко самолётов. Не то кресты, не то перекрёстки. В душе можно нащупать похожий на еле заметный пульс, как у надолго заснувших, ту не дающую покоя обречённость и неправильную тишину.
То, что ей кажется.
Чонгук вычитывает в одной из книг, что можно взять и раскрошить более тридцати таблеток хлорида калия, который используется для лечения гипокалиемии. Он помнит, что эти белые таблетки в большом количестве стоят на втором этаже знакомого здания, в правом шкафчике, ключи от которого достать не сложно. И не хватятся их. Он уже знает, что от избытка калия в этих таблетках мышцы сначала парализует, сердце бешено заколотится в груди, и в конце концов случится сердечный приступ. А от бутылочки золпидема, более труднодоступного в их больнице препарата, сердце засбоит не так бешено, оно просто перестанет биться, как маятник в остановившихся часах. Тук... и тишина. А ещё лучше – антибиотики, как бы иронично это ни звучало. Тот же эритромицин, к примеру. Эти мелкие коварные таблеточки, и без того славящиеся своими побочными эффектами, что используются при лечении бронхита и пневмонии. В повседневности иногда из-за не совсем должного приёма удваивают вероятность внезапной остановки сердца вследствие желудочной аритмии. Неплохой выбор, как ни посмотри, но, скорее, для желающих удавиться фармацевтов, а не обычных обывателей. Последним тут ловить нечего. Чонгук принимает каждое последующее слово спокойнее, холодок навещает всё реже. Он вычитывает новые и старые названия, назначения, дозы, как новости в утренней газете в метро. Стоит принимать это, думает он наконец, как ничем не обременяющее тебя знание. А нужно оно или нет... ну, в жизни, знаете, всё может пригодиться. Подобная информация не бывает лишней.
Так ведь, да?
В семье Чонгука имеются люди с медицинским образованием и помимо брата, сам он также с детства был довольно заинтересован во всех этих странных и сложных названиях, которые встречал в книжках домашней библиотеки, когда их удавалось тайком достать. Тогда они, конечно, больше забавляли его. Сейчас, встречая упоминания о викодине, Чонгук вдруг вспоминает один эпизод из детства.
Соседский мальчик, старше него, попросил его, ещё ребёнка, за пакет его любимых шоколадок стащить из кабинета отца немного таблеток викодина, если найдёт, объяснив, как они выглядят. Тогда Чонгук не особо понимал, зачем это было нужно, и почему тот, раз болеет, не попросил таблеток у своих родителей. Он не понимал и ничего толком не ответил, да и к отцу в кабинет лезть без разрешения особо желанием не горел. А чуть позже узнал, что мальчишка и без его помощи преуспел. Горсть этих самых таблеток, найденных соседом каким-то другим путём, уже через двадцать минут после приёма заставили его сердце колотиться как никогда прежде. И пока он испытывал весь набор последствий в виде ватных ног, бледности и липкого пота, коварные таблеточки прогрызли дырку в его печени, отчего тот впал в кому. Чонгук помнит, как его увозили, он тогда как раз возвращался со школы. А вечером, уже дома, отец, позабыв о не до конца закрытой двери, в красках описывал матери, что и как. Не то чтобы Чонгука подслушанное испугало, было немного не по себе, конечно, моментами, но они с тем парнишкой почти и не общались, и слово "кома" было не особо понятно. В любом случае, его вины в произошедшем тогда не было.
Чонгук почти всегда хорошо учился, отлично общался со сверстниками, и не сказать чтобы хоть в чём-то нуждался. Были в его воспитании и строгость и нежность, обделённым себя он никогда не чувствовал, умел уважать и ценить. К такой вещи как "романтика" в целом был равнодушен. Если нужно, мог сказать, проявить симпатию, чтобы человеку было приятно, и казалось, что возможно большее. Не со зла там или с чётким желанием затащить в постель, а просто потому, что многим людям это нравилось. Нравилось, когда говорили о любви и чувствах. Проявляли внимание. Встречался он и с девушками, и с парнями, было, пробовал понемногу. Те же поцелуи, ничем от тех, что с девушками, особо и не отличались. Предрассудками и узостью мышления он никогда не страдал. Семья всегда учила его мыслить шире, вместо того, чтобы перебирать чужие косточки лишь потому, что не можешь или не хочешь чего-то понять. Независимо от пола, он без страха мог привести домой и познакомить с родителями своего партнёра. Колода мешалась, но на стол мастями в долгосрочной перспективе так и не падала. Где-то с кем-то иногда спал, где-то с кем-то иногда гулял, где-то кого-то иногда бросал.
И вот, неожиданно даже для себя, всё же вдруг влюбился. Относительно чувств после долгих раздумий договорился с собой. Всё так, и его настигло, что теперь поделаешь? И всё бы ничего, но беспокоило иное — недоступность объекта, ввиду одного спящего красавца. Сказать бы "ничего личного", но, знаете…
— Милый, — снова сорвалось с уст наедине с Чимином, словно в нежном обращении к любимому. На деле же с долей ехидства, — Такой милый.
Чонгук больше ничего не делал в плане обуревающих его чувств, он просто думал, перебирал в голове варианты. События. Выводы. Выжидал. Перебирал картинки того, как Тэхён улыбался, как щурился, как держал за руку... только не его. Сомнения уходили постепенно. Желания нет. Скорее, наоборот. Они, как вино в погребе родителей, со временем становились только дороже. Вкуснее? Сомнительно. Только крепчали в обороте снов.
Он не размазывал по морде слюни по углам и не убивался, подобно гормонально неустойчивому подростку, он им давно уже не был, только душа тихо-тихо грызла кости изнутри. Иногда даже удавалось чётко расслышать этот чвакающий хруст, а Тэхён всё сидел на том же стуле, справа или слева, и сжимал чужую ладонь в своей. Всегда, неизменно.
Когда раздражение внутри Чонгука перешло во что-то большее – неизвестно. Честно. Когда оно превратилась в гнев по висящей в зале груше, затем вдруг в страх до бессонницы и ревность? Зависть... Чёрт. Да хрен его знает. К собственным мыслям всё чаще присоединялось презрение. Грусть в чужих глазах начала казаться знаком и подталкивала на определённый поток умозаключений, тихо шептала действовать как-то ещё. Разве он неправильно её интерпретировал? Зубы на костях, а во сне — уже на коже, на чувственном вздохе в пробуждении. Оптимистичных подкорректировок эти картинки в реальность не вносили, потому она никак и не менялась особо. Было и мерзко. И странно. И никак. Он себе тоже всё чаще не нравился, и не только он...
Серое небо убого зрело в мысли, тоже не особо меняясь. Дни летели какой-то странной полудымкой и приобретённой привычкой думать о недоступном. Временами сверкала молния, озаряя мир недолгими вспышками.
Он был спокоен. Чонгук был внешне так спокоен, как и небо, за которым какое-то время скрывалась многовольтная сила.
Тот день... или ночь... или вечер... В общем - он просто пришел. Он обыденно расписался где надо, проверил женщину, поздоровался с парой медсестёр и вошёл в палату, в ту, что больше, чем все остальные. В окно глядело небо. Оно не утрамбовывало мысли и не сказать чтобы осуждало. Ему было плевать. Небо – это просто небо. Не выдумывайте. Сегодня оно серое, завтра синее, послезавтра белое, оранжевое, фиолетовое. Да какая разница?
Комнату озарила очередная яркая вспышка, и на мгновенье ему почудилась тень кота на козырьке с той стороны. На деле, это оказался всего лишь кирпич, вылезший в следствии усадки и коррозии. Он обманывал иллюзией разум. Было спокойно, было холодно и как-то отстраненно страшно. Это тот вид страха, когда как-будто его временно заперли, хотя он там где-то и царапается, и знаешь, что он есть. Раздумывать лишний раз было нельзя. Допускать сомнения было опасно, и руки вовсе не дрожали в тот момент. Введённая в трубку через иглу прозрачная смесь побежала по венам легко и очень быстро. Чимин не дёргался, не было никаких рефлексов, его не накрыло судорогой. Было ещё слишком рано. Чонгук подправил подушку, жёлтый плед на груди, сделал заметку в истории и вышел. Как обычно, как много раз до этого.
Казалось бы.
Казалось бы, он ничего не сделал.
Это ведь в любом случае было неизбежно.
Чимин всё равно бы никогда не проснулся, убеждал он себя. Это что-то вроде эвтаназии во благо, всё повторял он про себя, спускаясь по лестнице. Тэхён не должен жить так, не должен тратить своё время на сидение на одном месте и вечное ожидание некого чуда. Он ведь... У него ведь так много всего ещё должно быть впереди.
Чонгук не имел права даже помышлять о чём-то подобном. Но, что сделано – то сделано. И пока ещё сохранялся некий штиль, не смотря ни на что.
Это случилось на следующий день, в понедельник. На дворе было девятнадцатое сентября, на часах:
— 13:30, — заключил подоспевший врач.
Какая ирония, что по времени совпало именно так. Чонгук поднялся туда с опозданием в минут десять специально, он всё ещё был непоколебим, если бы только не появившееся ненадолго давление в груди у самой двери. Если бы только не чужой вид у окна.
Если бы только…
— Дыши, пожалуйста, дыши! – молит, всхлипывая, стоящий позади врачей Тэхён. Глаза, наполненные слезами, даже больше, чем прежде. Он как-то обессиленно снова всхлипывает, оттолкнув врача. И, видно, четко видно, ни капли не верит в заключение.
— Дыши, ну же! — повторил он громче, хрипло, потряс спящего за плечи, затем схватил за бледную руку и сжал. — Прошу тебя, не покидай меня. Пожалуйста, дыши! Проснись! Ну же, проснись, Чимин! Пожалуйста, прошу тебя!
И слёзы. Слёзы. Слёзы. Так много слёз и хриплой мольбы.
Хосок прибежал на этаж позже всех, он же помог уговорить Тэхёна отпустить чужую руку и дать персоналу забрать тело. А тот всё продолжал повторять этим своим срывающимся голосом:
Дыши же
Пожалуйста, дыши.
Дыши. Дыши. Дыши.
Он тяжело втягивал этот самый воздух, почти задыхался временами и всё повторял, повторял, повторял —
Дыши. Дыши. Дыши.
Все присутствующие были свидетелями слёз, того, как прежде светлое лицо стало походить на мрачное полотно. Чонгук так же, молча, неосознанно продолжал наблюдать, как капли, стекающие с его глаз, разбивались об пол. Снова и снова. Как жёлтый плед откинули в сторону, и Тэхён вскрикнул со всхлипом по-новой, бросив взгляд на теперь пустую кровать. Не знал, за что схватиться и куда бежать, как изменить реальность происходящего. Чонгук не мог подойти, он даже с места сдвинуться какое-то время не мог, а потом кто-то словно щёлкнул пальцем в его на время оглушённом сознании, и он еле успел добежать до туалета, прежде чем его вывернуло наизнанку. Затем он долго поливал лицо ледяной водой, чтобы снова прийти в себя. Только какого себя, интересно? Кто он вообще теперь? Думается, должно было прийти осознание, то самое. Это вот оно и зашевелилось так внутри? Но нет. В смысле, оно уже было, но его вновь аккуратно приглушили на время, как звук в магнитофоне. Оно начало давить между клапанами, но он, уже, вроде как, решил, что сможет с этим жить. Потому что, сами знаете, время всё лечит. Более не живое рано или поздно забывается. Рано или поздно, так же и Чимин, и то, что случилось, сотрётся из памяти.
Сотрётся же?
Тэхён был подавлен и выглядел плохо. Хосок, который тоже успел с ним неплохо поладить за это время, настоял на психологе, и тот просто кивнул, потому что на что-то большее был не способен. Чонгук подошёл к Тэ только через пару часов, и без слов просто сел рядом. Они не говорили. Это было не нужно. Чонгук слушал его дыхание, провожал взглядом проходящих мимо людей, и только когда Тэ поднялся, настоял его проводить, обещая не мешать, не говорить ни слова, пока он сам того не захочет.
С давлением в районе груди несомненно можно было жить.
Какое-то время спустя Чонгук выслушивал от Тэ что-то вроде признания. Они сидели на скамейке, в парке у больницы, и он, глядя куда-то вперёд, вдруг сказал, что хотел всё это закончить, но Чимин прибил бы его за такое. Улыбнулся немного на этом месте, слегка повернул к нему голову и продолжил:
— Поэтому вместо всего этого на коже появились они, — задрав рукава, он показал запястья. Отсутствие пульса на левом, а на правом «скачки». Пусть последнее будет — надежда?
Только ты никому не говори.
Порой Чонгук замечал Тэ в окне, сидящим на той скамейке в парке, дрожащего, всё ещё не выплакавшего и половины слёз. Обещавшего ему ранее, что пойдёт прямиком домой. Пытающегося убедить себя и всех, что болит уже не так сильно.
Разговоры со специалистом не проходили зря. Медленно, но верно они помогали, хотя по началу Тэхён не хотел идти на откровенный разговор. В смысле, какой в этом толк? Он вообще не хотел связываться с кем-то подобным, чтобы ему лезли в голову, в душу. Чонгук как можно чаще, молча провожал его домой, даже когда тот настаивал, что дойдёт сам. Лицо его побледнело сильнее, он немного осунулся, из-за чего Чонгук как-то не выдержал и потащил его в столовую, накормил, несмотря на протесты и бурчания. По дороге домой они понемногу начали разговаривать. Взгляд Тэ оставался грустным и подавленным, но прослеживалась та самая надежда, что пульсировала знаком на правом запястье. Это ведь была она?
А где-то почти через год, или больше, Чонгук впорхнул в кабинет Хосока, как никогда довольный, и сообщил о свидании с Тэ, даже не обратив внимания на последующие слова брата:
— Тебе будет трудно с ним.
Было и правда трудно. Развитие отношений, переступающих дружескую черту, шло совсем не спеша. Было много сомнений в глазах напротив. А горечи сколько... Но всё это постепенно уходило. Чонгук, как и решил, не намерен был останавливаться или отпускать. Он никогда и представить не мог, что будет любить кого-то так сильно.
И уж точно не ожидал, что когда-нибудь этому решит помешать тот, кто ушёл. Естественный цвет глаз которого Чонгук не запомнил даже с фотографий.
* * *
Нужен воздух, нужен вдох полной грудью, поэтому Чонгук подходит к окну на кухне, открывает его нараспашку и встречает грубый ветер, откинувший волосы назад. Он не боится идти на риск, возможно поэтому усаживается на подоконник и свешивает ноги наружу. Прохладно. Воздух немного сырой, холодный и унылый. Втянуть его полной грудью не получается, пробивает на кашель. По земле, по крышам и козырькам летает какой-то мусор, листья и пыль. Серое небо, как и
тогда, зрит в мысли. По асфальту лужи от прошедшего дождя, макушки деревьев смотрят на него снизу вверх, пронизывают ощущением странной тяги к ним спуститься.
Бестолковый сегодня выходит понедельник. Раньше Чонгук не понимал, почему их так не любят, но с возрастом втянулся, и подобных размышлений больше в голове не прогонял. На этажах в домах напротив разбросаны пятна света, фонари вдоль дорог освещают путь прохожим, играют кружками и блёсками по отражениям на влажной земле и в зеркалах луж. Искрят в едва различимом свечении между деревьями и арками строений. Взгляд перемещается с окружения вокруг на небольшой экран, сжатый в ладони, пальцы находят как никогда важный номер. Ему отвечают, пусть и не сразу, по началу в трубке слышится только дыхание.
Вместо того, чтобы спросить —
«Где ты? Куда ушёл на ночь глядя? Пора возвращаться, я был неправ».
Он говорит:
— Я тебе расскажу.
Тэхён на том конце вздыхает, и Чонгук ненадолго прикрывает глаза, как-будто настраиваясь.
— Я слушаю, Чонгук-а.
Небо молчит, а он открывает глаза и начинает свой рассказ с того момента, как пришёл к чувству, которое прежде не разделял, как и когда понял, что влюблён в него. Не скрывает, как держал Чимина за руку, когда он уходил из палаты. Как смотрел на него и ради этого оставался помогать брату, даже когда этого уже не требовалось. Говорит, что мысли разные посещали, и ему было тяжело, было больно очень, когда Тэхён не отвечал взаимностью. Он признаётся, что завидовал Чимину и…
И тут опускает глаза вниз и вдруг видит Чимина на дороге внизу. Он стоит под одним из фонарей, горящим ярче остальных в этой сгущающейся темноте, и смотрит, несомненно, прямо на него. Между клапанами проползает маленький змей, и таблетки от аллергии нифига не работают. Кожа чешется, зудит то самое место, куда была когда-то воткнута игла, где чуть ниже по коже ненавязчиво мелькала тень кошки, и жёлтый плед укрывал спящее тело, прикрывая его. Где было всё похерено безвозвратно. По спине скользит мерзкий пот, и если бы он уже не сидел, его ноги бы подкосились, совсем как у соседского мальчишки, проглотившего горсть викодина. Ду
Вина лижет кости и вгрызается в них зубами. Что ещё ей там нужно – неясно, кажется и без того уже всё обглодала.
Он ненадолго замолкает и не рассказывает, что вводил и как. Не рассказывает, как был спокоен и холоден в тот момент. Не рассказывает, что руководствовался желанием "освободить" и попробовать сделать своим. Лишь своим. Не рассказывает, что девятнадцатый этаж врезался ему в память цифрами уже намного позже. Что кошку никогда не любил и рад, что она исчезла. Впрочем, а исчезла ли она? Вместо всего этого он говорит:
— Это из-за меня он не проснулся.
Я посодействовал этому.
— Чонгук, у него остановилось сердце и…
— Оно остановилось из-за меня.
Я его остановил.
Тэхён молчит, и если прислушаться, можно понять, что он находится в помещении, ведь постороннего шума на фоне не слышно. Скорее всего, напросился переночевать у друзей или, скорее, у одной конкретной хорошей подруги, которая Чонгуку никогда особо не нравилась, пусть он ничего и не говорил на эту тему.
— И что нам теперь делать? — говорит наконец Тэхён, затем как-то тише добавляет, — ты ждёшь от меня ответных признаний? Или что? Хочешь, чтобы в шкафу не осталось скелетов?
«Скорее уж над ним» — ловит себя на мысли Чонгук, кусает губы, глядя в пропасть, в блеск мертвых огоньков и ещё чего-то, цепляющего, показавшись из-под чёлки светлых волос, выцветших у корней, стоящего всё там же на месте. Он ждёт, и Чонгук понимает, что тоже не отводит взгляда. Что видит, пусть это нелогично.
— Поначалу я искал в тебе утешение, — говорит Тэхён чуть погодя, — не любил… Точнее, не был влюблен так, как ты в меня, — признаётся он, — но потом… Ты помог мне пережить столько всего, был рядом, когда это было нужно. И сейчас, столько лет спустя, когда мы уже столько преодолели, я не понимаю, к чему всё это вдруг? Ты хочешь всё закончить? Почему сейчас?
Почему сейчас?
Да, он тоже задавался этим вопросом не раз, и до сих пор не всё понимает. На губах Чимина совершенно точно в этот момент появляется кривая усмешка и меркнет с мерцанием фонаря в ту же секунду. Небо сгущает краски, выбирая самый твёрдый карандаш, стачивает его остервенело. Ему не хочется говорить всего. Ему не хочется вспоминать то время. Ему не хочется, чтобы вещи Чимина и связанные с ним воспоминания продолжали жить в этой квартире с ними. Да, он понимает... это неправильно, эгоистично, и, похоже, опять прослеживается старая песня. Он понимает ценность всего этого для Тэ, и что значат те символы на его запястьях тоже. О чём они говорят и неустанно напоминают. О чём они всегда будут повторять. Знает, что поступил ужасно, отвратительно, это было бесчеловечно. Не тупой, осведомлен. Знает. Знает. Знает. Всё он понимает. Понимает также и то, кем станет в глазах любящих его людей, откройся, проговорись
о том. Всё это не требует дополнительных подтверждений, так оно и есть, было, будет. Хочется ли ему сейчас заплакать? Хочется ли обессиленно вскрикнуть или, может, что-то разбить? Странно, но нет. Хочется ли ему окунуться в эту бездну в глубине души? Больше да, чем нет. Она остаётся ближе всех, сколько её не игнорируй.
Это всегда самый простой выход, не так ли?
— Я хочу, чтобы ты вернулся, — говорит он, отметив пару новых огней на этажах ближайших домов, дёрнувшиеся шторы и звук телевизора у соседей сверху, — я не хочу, чтобы ты уходил, — и снова взгляд находит Чимина внизу. Тот должен быть дальше, чем есть. Чонгук вообще не должен видеть выражения его лица, блеск глаз и улыбки, но он видит. Видит, как Чимин легко усмехается, мотает головой, разворачивается, вдруг спрятав руки в карманы больничной пижамы, и уходит по дороге вперёд, где пара негорящих фонарей и тени гуще. Где светлые круги – это всего лишь искусственное желтоватая пародия света, а тени и тьма живут веками в истинном обличии, не нуждаясь в дополнительной подпитке.
Надолго ли уходит Чимин на этот раз? На день, два, пару часов, а может всего лишь на минуту? А может в этот момент он подходит к Чонгуку сзади, вытягивает руки и толкает его в спину. Ведь помнишь? Баюшки-баю, ты уже на краю.
Да и разве он этого не заслужил?
Баюшки, на ели мальчик засыпает,
А подует ветер, люльку раскачает,
Ветка обломилась, полетела колыбель —
Падает и люлька, и дитя и ель.
Чонгук глаза открыл и стало холодней.
Небо искрится, когда смотришь на него, прищурив глаза. Свет в домах напротив размывается ярким пятном. Стоит поменять угол, посмотреть как-то иначе, и всё мгновенно меняется, обретает иные контуры. Сейчас бы грезить о звёздах, сжимая тёплую ладонь в своей, а не думать о том, что может быть потеряно, слушая дыхание на другом конце. О том, что иногда всем хочется умереть, но не хочется умирать. Чонгук вдруг усмехается себе под нос, он улыбается мыслям, и бездне и теням. И если Чимин позади него, то и ему тоже. Он не страдалец, отнюдь, просто всем свойственно грустить, грузиться мыслями и накручивать их на спицу былого. Так ведь, это же оно?
Оступиться – не значит упасть. Он разве должен?
Дыши.
\
Тэхён приходит домой через пару дней. Чонгук не пишет и не звонит ему в эти дни, перебирает вещи в шкафу, выбрасывает ненужное и убирает коробку, стоящую над шкафом. Он терпеливо ждёт. Знает, Тэ вернётся. Иногда он просыпается и глядит в темноте на то, что над шкафом, но ничего там более не видит. Чимина тоже нет. И, если подумать, может и нужно было, чтобы в произошедшем Чонгук, прежде всего, признался самому себе. Может, всё то время, что он просто абстрагировался, должен был это проговорить, и тогда Чимин даже и не появился бы. Кто знает?
Коробка, что стояла над шкафом, заперта и всё так же полна чужих воспоминаний. Груз, таящийся в груди, иногда настигает его своим весом, змей шевелится, и тогда он закрывает глаза и просто дышит. Ссадины исчезают постепенно, не оставляя шрамов. След на щеке, если не обращать на него внимания в отражении, не беспокоит вовсе. Тэхён больше не возвращается к тому разговору. Не уточняет деталей признания, и Чонгук, слушая его дыхание, засыпая, надеется, что так оно и останется. Что-то подсказывает ему, что Тэ не произносит то «как?», потому что и не хочет знать. Не хочет больше этого слышать. Не хочет «диаграмму» на правой руке превращать в прямую линию. Не хочет этого пока... на пару дней ли, или навсегда.
Бывают моменты, когда в его взгляде мелькает нечто, прежде непознанное, смешивается с печалью и с парой слов, застрявших где-то в трахее.
Чонгук видит это в отражении стеклянной дверцы, когда жарит им тосты, попутно спрашивает о корке на хлебе и рассуждает о результатах одного интересного пациента на работе. Чимин не объявляется больше. Чонгук привыкает думать, что он приходил посмотреть на жизнь, которая могла бы быть у него, удовлетворился в какой-то момент и затерялся в тени. Что это пара случайных триггеров создала
его в сознании Чонгука. Что-то из области "он придал этому слишком много значения, и оно взяло над ним вверх". Совесть зачесалась. Или аллергия. Называйте, как хотите.
— Сегодня ночью мне показалось, что я видел Ченни над шкафом, — говорит Тэхён, нарушая их недолгий покой, заставляя Чонгука обернуться. — Пригляделся получше, но оказалось, что это лишь отблеск от окна. Блеск... это всего лишь блеск, — взгляд перемещается на него, — остальное иллюзия. Повторяю себе это почаще, чтобы не пугаться в такие моменты.
— Мне бы тоже намотать это на ус не помешало.
— У тебя усов нет, — улыбается Тэ. — И даже не думай! — проследив за выражением его лица, предупреждает сразу.
Они немного молчат, ложка пару раз стучит об керамический край. Тэхён отводит взгляд к окну:
— Тот раз… — неуверенно начинает он, — ты же имел ввиду, что… — видно, что ему неприятно вспоминать и произносить это, — его сердце остановилось в твою смену. Это тебя мучило… — он сглатывает, взгляд возвращается к его лицу, и эти глаза словно спрашивают — «Ты ведь не имел ввиду, что погубил его в буквальном смысле?»
Имел.
— Да, — говорит Чонгук, игнорируя лёгкий зуд на коже, — меня мучило то, что тогда я не был на этаже.
Чёрт.
Тэхён кивает и сидит задумчиво весь остаток вечера. Чонгук снова гладит рубашку к предстоящему понедельнику, а за спиной в домах напротив зажигается свет. Кто-то приходит, кто-то уходит, ложится спать. Свет включается то там, то здесь, мелькает и гаснет.
— Девятнадцатый этаж, — говорит Тэхён, поднимаясь с ним позже на лифте, после похода в магазин. Глядит ему в затылок, стоя позади, — как же высоко мы забрались.
Он подходит ещё ближе, упираясь в самую спину, и не даёт Чонгуку обернуться, удерживая за плечо. Выдыхает в самый затылок, разгоняя мелкие мурашки:
— Не хотелось бы с такой высоты падать.
Всего на миг Чонгуку кажется, что в чуть размытом отражении стальных дверей лифта он видит вовсе не глаза Тэ. Всего на миг кажется, что из этого лифта выхода нет. Всего на миг, пока человек позади не хлопает его по плечу и не улыбается привычно, а иллюзия развеивается.
Всё в порядке.
Теперь все у них будет в порядке.
