Ветка обломилась, полетела колыбель —
Писк в ушах нарастает, руки дрожат, что-то выпадает из ладони, но не слышно, как оно достигает пола. Должного звука не следует. Нет ничего.
— Ну что же ты дрожишь-то теперь? — спрашивает тихим голосом Чимин, укрытый по пояс жёлтым одеялом.
За спиной Чонгука нависает огромное окно, оно больше, чем во всех остальных палатах на этом этаже. За ним дождь идёт наоборот, с земли в тёмное небо. И огоньки, не то светлячки, не то свет в соседних окнах напротив, мелькают. На плечи откуда-то сзади опускаются руки и медленно давят к земле. Кто там позади — неизвестно. Обернуться – ни малейшего желания. Чимин слегка трёт левое запястье прямо через рукав, наблюдая за ним искоса с каким-то умиротворением, застывшим на губах. Несмотря на всё, он тоже кажется уставшим. Уставшим не меньше, чем сам Чонгук. Чимин вдруг улыбается, собирая мелкие морщинки в уголках глаз, а на лице Чона отражается столько же непонимания, сколько и неясного ужаса, клокочущего вместе с сердцем в ушах, после слившегося в небытие риска. После всего того, что уже не обратить. И хочется ли?
— Расскажешь? — спрашивает парень как-то очень уж мягко. — Расскажешь?
«Нет!» — хочет взбунтоваться Чонгук и натыкается поясницей на угол подоконника. Оказывается, всё это время он неосознанно отступал назад. Препятствие заставляет его обернуться. А там окно. Стекло. И блеск разливается по земле. Там, этажами ниже, виднеется фигура, сидящая спиной к ним на деревянной скамейке, и плечи у этого человека вздрагивают, как вздрагивают руки и у самого Чонгука, и горькое ощущается на языке. Небо впитывает дождь, скрывая за тёмными облаками нечто больше видимого извне. Небо запоминает.
— Баюшки, на ели мальчик засыпает, а подует ветер, люльку раскачает. Ветка обломилась, полетела колыбель… — голос обрывается и всё застывает, словно нажали на паузу.
И что же, Чонгук-и, теперь?
Он открывает глаза, буквально вырываясь из сна, быстро оглядывает помещение, в котором находится, и торопится вздохнуть. Знакомая комната, шкаф, стеллажи, фигурки и книги. Родная квартира. Рядом, к нему спиной, на боку спит Тэхён. Над шкафом у окна ничего не блестит, только в самом шкафу, вместе со стуком капель об козырёк снаружи, улавливается слабый стук, и кожа тут же навязчиво чешется чуть ниже локтевого сгиба, немеет левая рука, намекая знаками на возможный инфаркт. Он старается не надумывать, не усложнять, не накручивать образы, осторожно вдыхает и выдыхает, успокаивая мысли. Осторожно абстрагируется от всего давящего поверх, ослабляя на минуты натиск. Ненадолго, но каждому нужен этот глоток покоя. Нужна тишина. Никакой у него, конечно, не сердечный приступ на подходе. Скорее уж, рождающаяся на фоне стресса паническая атака. Но, давайте будем откровенны, у кого её хоть раз в жизни не было? Теперь вот навестила и его. А ты не ждал, да? Бывает. Сердце потихоньку успокаивается, возвращаясь к нормальному ритму. В ушах же появляется, понемногу нарастая, ещё один писклявый звук, и что-то скребётся едва ощутимо в костях. Чонгук на пару минут закрывает глаза, открывает, выдыхает, будто практикует какой-то тренинг, спёртый из интернета. Нужно просто потерпеть, и всё будет в норме. С этими мыслями он разворачивается к Тэ и хочет прижаться к нему, чтобы отпустить себя окончательно, как вдруг замечает блеск над шкафом, а за окном на козырьке мелькает кошачья тень. Приподнявшись на локтях, Чонгук наблюдает, как она исчезает, соскочив куда-то вниз. Он опускает взгляд на спящего и прислушивается особенно тщательно. Что-то слух подводит. Тишина с той стороны неестественна.
«Грудь Тэ не вздымается, — подсказывают собственные мысли, — Почему она не вздымается?»
Тэхен не дышит — продолжают они.
Он больше не дышит.
Чонгук мотает головой, пытаясь сбросить скверное наваждение, разворачивает парня за плечо, заставив перекатиться на спину, наклоняется к грудной клетке и прислушивается. Ни стука. А писк всё нарастает. Усиливается и дождь за окном. Давление там, внутри, в груди, напирает так сильно, что приходится схватиться за футболку рукой, словно пытаясь удержать собственное сердце на месте, а другой попытаться растормошить Тэ, слегка постучав по его грудной клетке и по плечу, затем чуть сильнее сдавив его.
Просыпайся, ну же!
Он не дышит. Он не дышит. Не дышит.
Не может этого быть!
Чонгук опускается и снова слушает сердце, но там глухо, тихо, ни звука.
— Дыши, пожалуйста, дыши, — не своим голосом говорит возникшая у кровати фигура.
Давление почти разрывает грудную клетку и, кажется, то место, чуть ниже локтевого сгиба. На глаза наворачиваются слёзы. На его, на чужих, на глазах тех, кто выходит из палат больных в течение дня. На глазах тех, кто считает свои последние дни.
Руки трясутся, ночник вяло озаряет мглу, а глаза заслоняют эти нахлынувшие слезы.
Такого не может быть! — бьётся в голове, и только эта мысль удерживает его, не давая закричать в голос. Он набирает дрожащими руками номер скорой, не понимая, когда дотянулся до мобильного, снова склоняется над Тэхёном, пытается делать массаж сердца, как его учили ещё давно, и знает… В голове там, в душе уже знает, ему известно… Ему, чёрт подери, предельно понятно, что это не поможет. Запускать уже нечего. Оно остановилось неизвестно когда, и во сколько. Там тихо. Если бы он не уснул, может и смог бы помочь, смог заметить. Смог ли? Такое чувство, будто внутри ломается ребро, затем ещё одно, и ещё, и трещит окно с той стороны, и дождь сменяется на град. Чёртова непогода. Пелена накрывает всё, в глазах ужас и бессилие, и застрявший хриплый крик встаёт комом в горле. Его трясёт, и стынет кровь от ужаса, от осознания того, что это происходит. Это происходит на самом деле. Больно, ужасно больно. Как же так?
- Нет, нет, нет, — звучит голос в голове, а другой на смену ему говорит тихо-тихо так:
Смотри… Смотри, какое у него умиротворённое лицо. Смотри-смотри, теперь оно останется таким навечно.
Дыши, пожалуйста, дыши!
Бледные короткие пальцы, коих тут быть не должно, тоже рядом, они опускаются на лицо Тэ и пытаются погладить по волосам, убрать отросшую чёлку со лба. Чонгук давится вздохом, попутно пытаясь прогнать его, как разгоняют мух, севших на еду. Только в его случае это не помогает, и он злится, а из глотки вырывается ещё один хрип вместе с всхлипом.
— Он такой красивый, — говорит, не обращая внимания на его метания, Чимин. Нежно смотрит на спящего.
Нежно. Нежно.
Он не имеет права так на него смотреть!
Так же нежно, как когда-то смотрели во сне на него самого.
— Я всё расскажу, только пожалуйста… — взмаливается вдруг Чонгук, перестав бессмысленно махать руками, кое-как проглотив тот ужасный ком, засевший в горле до следующего такого же тяжелого вдоха, — пожалуйста…
Верни его
— А ты меня? — словно прочитав его мысли, спрашивает Чимин, поблёскивая глазами. Этими ядовито-жёлтыми переливами, не синхронными с явью.
Может ты тогда за меня умрёшь?
/\
— Девятнадцатый этаж, — говорит Тэхён так, словно для Чонгука это новость, а цифра девятнадцать не горит красным на панели кнопок в лифте справа. — Не верю, что мы живём здесь уже сто тридцать дней.
— Сто тридцать… — отрешенно шепчет Чонгук, зачем-то повторяя за ним. Небольшая коробка медленно движется всё выше, и возникает что-то сродни чувству «дежавю».
— Всё ещё ничего не хочешь мне рассказать? — вдруг спрашивает Тэхён, разворачиваясь к нему лицом. — Так и продолжишь?
— Что? — опешив, кидает Чонгук. — О чём ты?
Тэхён вытягивает пальцы правой руки, левую продолжая держать в кармане. Подушечки пальцев скользят по его груди, и если бы не странный разговор, Чонгук задумался бы совсем о другом, возможно продолжил бы свои догадки в уютной постели. Возбуждением в этот конкретный момент и не пахнет, потому как намёков во взгляде Тэ, смотрящего столь внимательно, нет. Глаза странно сверкают под искусственным рыжеватым светом и уходят в желтизну, разбавляя молочный шоколад с чем-то, прежде невиданным. Чонгук осторожно перехватывает его ладонь на полпути, взгляд мгновенно падает на пустое запястье. «Амплитуда скачков», свидетельствующая о пульсе, схожая с той, что на экране кардиографа, отсутствует. Запястье чистое, тонкое и холодное, как при первой встрече. Как и когда сжимать их было бессмысленно, но они были чисты.
— Что почувствуешь, если я вдруг перестану дышать? — лифт останавливается, но двери не спешат открываться. Они просто стоят на месте, застывают, как и тени по углам.
— Не говори так, — хмурясь, просит Чонгук, сжимая его ладонь сильнее.
— Но что, если ты
это уже допустил? — желтые глаза глядят ему прямо в душу и царапают кости. Рука ледяная, не получается её согреть, как бы сильно ни старался. Левое запястье наконец тоже выплывает из кармана и накрывает их ладони. Сжимает, но не согревает. На этом запястье имеется тату, только совсем не то, что запомнил Чонгук. Прямой линии нет, но писк в ушах опять нарастает. На тонкой коже есть кое-что другое. Аккуратное
«130». На бледном лице блуждают незнакомые эмоции, и оно уже совсем не то, что было миг назад. Оно вообще ничем на прежнее не похоже. Пальцы коротенькие, руки с маленькими ладошками больше походят на детские. Как же он это сразу не заметил? Что-то влажное падает на лицо Чонгука, следом ещё одна капля, и ещё. Это похоже на дождь, что остался снаружи. Они все ещё в лифте, двери закрыты, и деваться здесь некуда… так откуда взяться дождю? Но он здесь. Он тоже рядом.
— 13:30 — говорит высокий тихий голос, — ты не спрашивал время, но я всё же скажу.
Сердце пропускает удар.
— Чонгук! — кричит кто-то до боли знакомый, там, за дверями лифта, а собственные руки всё никак не могут расцепиться с этими короткими, холодными совсем. Он всё держит их зачем-то. Удерживает на месте их обоих. Чимин переводит взгляд на двери лифта, и черты его лица смягчаются прямо на глазах.
— Я не хочу быть здесь, — взгляд перемещается обратно на лицо Чонгука, — но остаюсь. А он уже нет.
Чонгук не успевает что-либо сказать, потому что картинка меняется. Сила давит на грудь, и он находит себя лежащим на полу. Над головой потолок знакомой комнаты и мелькает взволнованное лицо Тэ, по щекам которого скользят слезы.
Чёрт! — думает Чонгук, приходя в себя. —Даже такой, с красными глазами, спутанными после сна волосами, Тэ такой красивый, что глаз не отвести. Прямо как в ту встречу после осознания. Только тогда Тэхен был ещё и очень грустным, пусть это никак и не умаляло его красоты, как оказалось потом, не только внешней, но и внутренней. Манящей с течением времени до потери головы. В нём будто была сосредоточена вся та чистота, которую ищут веками. О которой пишут, но понимаешь её лишь встретив вот так, лицом к лицу.
Спина немного болит. «Гостя», как ни странно, пока не видно. Над шкафом ничего необычного, за окном светлеет потихоньку. Сев на месте, слегка скорчившись от боли в голове и спине, Чонгук со слов Тэ узнает, что, похоже, сильно испугался, пребывая в кошмарном сне, и упал с кровати, хорошенько приложившись головой. Бедному Тэхёну даже показалось на мгновение, что он перестал дышать, отчего и слёзы на глазах, а пальцы сжимают в руке телефон, попадая не в те цифры.
Дыши пожалуйста, дыши!
Да, почти тот же взгляд, что и тогда.
От некоторых воспоминаний впору захлебнуться. Чего же ещё живой?
Успокоившись и убедившись, что Чонгук точно в порядке, Тэ помогает ему подняться и сесть на кровать, стирает остатки слёз со своих щек, всё ещё продолжающих скользить от пережитого стресса, и вдруг становится серьёзным, даже злым немного. Хмурит густые брови, просит… нет, скорее даже требует рассказать, что происходит. Он не слепой, да и у Чонгука тут чуть ли не приступы уже. Что если в следующий раз он не просто упадёт с кровати, пребывая во сне, а упадёт где-нибудь по дороге, или ещё чего? Что он тогда будет делать? Почему тот не рассказывает? Они смогут справиться с любой проблемой, что бы это ни было, ему только надо перестать молчать.
— Расскажи мне что происходит.
Нет, думает Чонгук, глядя на него. С «
этим» вместе они не разберутся. Ничего не будет. Как только он откроет рот и облачит
это в слова… Разве что, трещина скрипнет и разойдётся дальше, моментально пустив корни, отчего окно рассыплется на осколки. Всё полетит к чертям. Предположительно то же самое ждёт, если попробовать рассказать брату, родителям или ещё кому-то, с кем, вроде как, все разговоры остаются конфиденциальными. Как бы не так. Пустая вера красивым словам тут не пройдёт.
— Я не хочу тебя потерять, — в глазах напротив печаль километров на тысячи, и словно и не был зол всего пару минут назад, — но так продолжаться не может.
Чонгук сидит без движений, выход удаляется. Останавливать Тэ именно сейчас бессмысленно. Он должен подумать, успокоится сам. Нет смысла говорить что-то, если при этом всё равно не скажешь того, чего от тебя хотят услышать на данный момент.
Зачем она нужна вообще? Правда эта вся. Истина чёртова. Все поголовно так остро в ней нуждаются? В
том, что ничего от «
них» не оставит, стоит только произнести
её вслух.
Не будет этого.
Сейчас лучшим решением остаётся промолчать. Тэ вернётся. Остынет немного и примет как есть.
В общем… прости.
Тэхён морщится, как от зубной боли, кивает, одним взглядом раздраженно говоря — «да, я всё понял, спасибо». Молчаливо вытаскивает из шкафа дорожную сумку, кидает какой-то тоскливый мимолётный взгляд наверх и снова переводит его на Чонгука, сжимая губы в тонкую полосу. Как будто ещё раз пробует молчаливо, одним взглядом попросить —
«Ну же, поделись со мной. Зачем ты так?»
Так надо.
Тэ собирает вещи, пока только самые необходимые, за остальным можно вернуться и позже. Чонгук наблюдает за этим, словно происходит это не с ними. В иной ситуации он ни за что не позволил бы ему так просто уйти, не зуди так сильно у сгиба локтя и чуть ниже исполосованная ногтями кожа, не дави в груди отвратительной, всем так нужной
истиной. Мир неустойчивый, пора было это уже понять. Почва зыбкая, как песок, иногда ноги проваливаются, вязнут и ладно бы только это.
Нужно было семь раз подумать и
тогда. Нет, не семь, а сотню раз, но он, кажется, отрезал на втором. Что говорить теперь об этом? Поздно.
Это стоило того. Стоило.
Было в нём тогда это особенно ярко танцующее вместе с огнём убеждение — «всё или ничего». Было оно как никогда упорно и двигало к цели особенно решительно. Жить не мешало, скорее даже наоборот. А всё
остальное… Казалось, рано или поздно всё плохое забудется. Всё проходит, худшие моменты нужно пережить. Их можно также считать моментом преодоления своих лимитов. Можно считать этапом взросления. Рывком. Вот и он рискнул.
Только чуть позже язык не поворачивался всё это как-то так назвать. Неприятно сдавило в груди неведомое, скрипнуло по костям, заселившись, но нет, не ощущалось так уж остро до определённого времени. Росло, видимо, незаметно внутри, затем пошли плоды.
Пожинай теперь урожай, чего сидишь?
Тэхён хлопает дверью беззлобно, привычно, вроде того что — «я ушёл, скоро вернусь». Только сейчас ты слышишь это и понимаешь, что раньше он не уходил с такой сумкой. Знаешь это, но остаёшься на месте.
Он так и сидит, уставившись в пол, на свои ноги и на сгиб руки, царапает кожу немного, раздражается сам на себя. Как бы пафосно и слащаво ни звучали даже в собственной голове следующие мысли, как бы хреново и нереально это казалось бы для него прошлого, сейчас и здесь без Тэ в своей жизни он не видит смысла продолжать этот «цирк». Вот же… Смотрите-ка, он даже назвал это «цирком» и сам же удивился. Цирк — звучит так себе, неправильно, как и
её истина, за ширмой этакого веселья. Чонгук с детства не любил цирк, а тут вдруг такие параллели проводит с собой. Такие примеры выцепляет и лепит. Вот оно, значит, как получается.
Чимина в поле зрения пока не видно, в груди давит. Тревога клокочет и шевелится отвратительной змеёй, заселившейся между клапанами ещё годами ранее. Все ещё жива там, зараза, хоть так хотелось верить в обратное. И верилось. И строилась. И счастье было близко.
Ноги несут его на кухню, и Чонгук ненароком отмечает, как в квартире стало до жути тихо и пусто, а ведь Тэхён только ушёл. Не прошло же и часа, что за бред? Странное ощущение появляется, будто и не было его тут. И это всё Чонгуку совсем не нравится. Выкинуть бы лишнее из головы, как мусор в контейнер, плюнуть на всё, сорвать с вешалки куртку и пуститься вдогонку, прямо так, в чём есть. «Но» — не пускает сейчас, только колется. Он остаётся. Ещё и сон напоминает о себе, острыми краями режет по нервам. Картинки запоминаются чётко, когда этого не нужно. Так, что, сука, хоть головой об стену бейся. Всё живо, смотри, вот оно — отсутствие биения сердца, отсутствие дыхания, давление, писк. Лифт. Блеск и очертания «130» на запястье. И время, и слова, и глаза, уползающие в желтизну, призывающие к чёртовой правде, назойливо повторяющие тихо-тихо —
«Расскажи».
Скажи это, ну же!
Чашка на столе такая же пустая, как и день за окном. Затянутое серым покрывало, именуемое небом, схоже больше с грязным листом. Без осадков пока, их не видно, не слышно. Следы на коже, хочется верить, просто аллергия. Думать так проще.
В комнате за стеной что-то шуршит и, кажется, падает на пол. Раньше подумалось бы, что кошка чудит, но её в этой квартире больше нет. И была ли она, не привиделась им?
Пойти посмотреть?
Жуткая тишина нагнетает, как и капли воды из-под крана среди ночи. Серость за окном внемлет внутренней тяжести. Голые ступни шлёпают по полу.
И вот скажи, блин, оно тебе надо? Оно было так тебе надо?
Надо.
Одна из фигурок, которая нравилось не только ему, но и Тэ, лежит теперь на полу. Руки и голова отбиты, поверх ещё сдавило книгой, прилетевшей следом. На языке пару горячих нецензурных словечек, которые он обычно не привык произносить вслух. Дверцы шкафа распахнуты, как приглашение — «
загляни внутрь, давай же. Ну, чего ты?» Вспоминая прошлый опыт от такого порыва, рука на автомате тянется к щеке, к небольшому тонкому шраму, оставшемуся в напоминание. Говорят, у каждого имеется свой шкаф со скелетами. Что же, похоже, у некоторых они не только в шкафу, но и над ним имеются. Сидит, вон, один такой и сейчас, сгорбившись в три погибели и, вроде как, должно это смотреться глупо, а нет. Чимин там как свой, влитой, так сказать, будто умелого акробата посадили. Нет в его позе ничего, открыто говорящего о неудобстве. А вот по спине Чонгука струится холодный липкий пот. Да уж, к этому, похоже, никогда не привыкнешь. Раздражает адски, куда же без этого? Не привыкнуть и к взгляду этому никак, и к мёртвому блеску. И к тяжести в груди, и отвратительному шевелению меж тонких костей. Не привыкнуть, не выковырять, не избавиться. Это непросто. Совсем, блин, непросто.
— Пожелаешь ему спокойной ночи? — шепчут пухлые губы, а у Чонгука ускоряется сердцебиение, мурашки гонят по коже холодок, и пальцы дрожат. От страха ли? Когда же он в труса-то превратился?
Неужели в глубине души всегда им был?
Сомневаюсь.
Дыши, пожалуйста дыши, — как запись на не лучшего качества плёнке. Устарело, и может даже пожухло местами, но всё ещё сохранено.
— Может, лучше пожелаешь это самому себе? — голос тихий, как поверхность озера в дивную погоду. Как ни странно, дрожь не сбивает этот спокойный темп.
— У нас был шанс? — вырывается откуда-то из недр вдогонку.
Чимин пожимает плечами.
Что бы это значило?
Чонгук не заглядывает в шкаф, даже стоя почти у самой дверцы, разворачивается и подходит к тумбе, к валяющемуся там телефону. Пальцы подрагивают, и такая тишина вокруг… такая, что кажется, смыкаются стены. Или смыкаются клапаны вокруг сердца. Или оно, может, прибавляет ещё пару грамм там, внутри? Тишина и тяжесть сопровождают вместе с парой огоньков из дома напротив. Так много мыслей в голове, но что ни дверь — за каждой пропасть. А виноват кто? Да сам же ты и виноват, кто же ещё?
И что же теперь, до конца жизни из-за этого убиваться? — спрашивает он сам себя неоднократно —
Разве это ты выбирал?
Телефон хранит тишину, Чонгук молчит, а Чимин исчезает на время. Над шкафом что-то есть, но сейчас оно не отблёскивает, как в ночи. Похоже, там коробка какая-то, заброшенная ещё в первый день переезда Тэхёном. Огоньки за окном становятся ярче, потихоньку сгущаются тени, но многое пока видно и без света. Огоньки шепчут —
«Иногда нужно всего лишь захотеть»
Помнишь?
В груди всё тот же груз. Он рвётся сквозь клапаны, разрывая сдерживающие ткани — «
Подойди, посмотри. Ну же!»
Ты что боишься?
Знаешь уже, что там?
Время — странная штука, где-то между шагами исчезает минута-другая. Человек — странное существо, где-то властвует принцип, где-то в противоречии рождают что-то «иное» и перевоплощают в понятия похуже. Любопытство оборачивается открытием. Открытие – чем-то необратимым. Самым разным и прежде, казалось, немыслимым. Чонгук пододвигает к шкафу компьютерное кресло, забирается на него, игнорируя неустойчивое положение. Телефон перемещается в карман. Руки тянутся к лежащей наверху коробке. Здесь, сверху, скопилось много пыли, и он морщится, попутно пододвигая к себе квадрат из картона поближе, оставляя в слое пыли чистый след. Пальцы немеют, крышка не сразу поддаётся, в носу щекочет, предполагая скорый чих, но его так и не следует. Ветер за окном усиливается, разбивая прежнюю тишину, его порывы становятся слышны. Внутри коробки обнаруживаются какие-то небольшие статуэтки, словно привезённые с туристических поездок. Небольшой снежный шар, пара браслетов, кольца, выцветший тонкий жёлтый плед, от которого ком встаёт в горле и дёргается глаз. Под пледом прячутся несколько фотографий и один полароид, на обратной стороне которого написано «Мой трехцветный котёнок». Чонгук разворачивает её не сразу, челюсть сжимается от досады и застарелой злости. Да, всё ещё злости. Как будто впервые. Как будто не знал.
Дыши, пожалуйста.
Нещадно чешется кожа чуть ниже локтевого сгиба, зудит, напоминая лишний раз. И снова, и снова. В кадре на снимке на широком белом подоконнике сидит Чимин в нежно жёлтом свитере с закатанными рукавами, и с улыбкой, отчего его глаза почти превращаются в щёлочки. Протянув руку, он гладит трёхцветную кошку, сидящую рядом. И всё в этом снимке гармонично и нежно, преобладает в основном три цвета во всём. Если приглядеться к деталям, можно заметить на правой руке Чимина, протянутой к кошке, тату, и не одно. У запястья «130», и чуточку ниже локтевого сгиба маленький силуэт, имитирующий тень кошки. Чонгук ненароком вспоминает, как проводил по ней пальцами. Кажется, что это было в прошлый жизни. Да как бы не так… Помнит он и другое. Всегда помнил, и будет помнить — грусть в глазах напротив
той кровати, дрожащие губы и мотив какой-то колыбельной. Небольшой парк со скудными скамейками за большим окном и тихое дыхание. Помнится огромное количество нежности и любви всё в тех же грустных глазах и благодарность, обращённая на него. Только благодарность. Помнится ярко то зарождающееся понемногу чувство внутри себя. Желание в определённое помещение заходить чаще, чем во все остальные. Пусть это не совсем правильно и честно. И стоило, наверное, подождать. Только терпением, тем более, в те годы, не каждый может похвастаться.
Чонгук помнит и то, как за знакомым большим окном, там, в парке, этажами ниже, обновляют цвет скамейки. Как он спрашивает, куда делся плед, а персонал пожимает плечами, застилая пустую кровать. Он старается думать обо всём этом, как об этапе — преодолеешь его, и всё будет отлично. Он помнит, как сильно его тянет прийти, убедиться, сбежать по лестницам и снова подняться. Помнит, как шёпот потихоньку разбивает всё на «до» и «после». Как внутри разливается надежда, и глаза кажутся чуть счастливее, чем прежде. А всё остальное пройдёт. Всё, что отягчало и тянуло вниз, в прошлом. И он далеко не худший человек.
Снимок остаётся лежать на прежнем месте, в пыли над шкафом, где, наверное, ему и место. Плед из коробки Чонгук не вытаскивает, лишь приподнимает и возвращает обратно снимки. На телефоне 19% процентов зарядки, по губам вместе с трещинами пробегает едва живая усмешка. Где-то в глубине души, пусть и нехотя, он понимал, что не стал победителем. Ни тогда, ни потом. Что
он всегда будет ближе, чем может показаться.
Вот и сейчас Чимин появляется у стеллажей, смотрит на него снизу вверх. Его жёлтые глаза возможно когда-то были шоколадного оттенка, как у Тэхёна, а может чёрные, как остывший кофе на дне, или цвета тёмного пива.
Так ли это важно?
— Кошка — это просто кошка, Чонгук, — говорит он, гладя кончиками пальцев один из стеллажей со стоящими там общими фотографиями Чонгука и Тэ. — Фото — это просто бумага и краски. Но это, — он охватывает свое левое запястье и поглаживает цифры подушечками пальцев, — это не цифры, это не просто тройка между единицей и ноликом. И ты это знаешь. Ты всегда это знал, и всё же…
И всё же решился.
Чонгук молчит, слезает с кресла, проходит мимо, игнорируя чужое присутствие, выходит на кухню и вытаскивает из кармана телефон. Большую часть жизни он был эгоистом, хотя эгоистами, по сути, являются все люди, пусть отрицают и придумывают эти свои «но» и морщат нос на факты. Он эгоист, и никогда этого особо не отрицал, зато отрицал многое другое.
Тэ нужно вернуть, думает он в следующий момент. Это не что-то новое, и, вроде, он же хотел дать ему время. И дал, пусть немного, но хватит. Здесь его дом, не где-то ещё. Здесь их место. Это чувство сильнее
всего. Тройка — это просто цифра, пусть Чимину приятно думать иначе. Прямая линия на левом запястье Тэ — лишь тату в
дань прошлому. Это не значит, что его сердце больше ни для кого не бьётся. На правом же всё живо? Там «скачки», а «скачки» на экране кардиографа — это жизнь. Помнишь? Чимина больше нет.
Или он всегда был тут незримо, даже когда казалось что его больше нет? Выжидал, чтобы выйти из тени в свой час, блеснуть неясным в темноте, надавить между клапанами. И
его же собственными ногтями по коже.
— Зачем?
— Потому что «или так, или лезвием по ним»
Помнишь? Только ты никому не говори.
Зачем…
Зачем ты так поступил?
* * *
Флэшбек
Хосок снова просит помощи, и Чонгук хмурится, сидя напротив. У него вечером дела. Важные дела с друзьями и барменом, который пообещал намешать им этой ночью кое-что новенькое. Брат не сдаётся, Чонгук глядит на подоконник, на его красивый стол и вдруг думает, что однажды и у него такой будет. Не то чтобы ему прямо хочется быть врачом или управлять целой больницей, но он бы попробовал. Побыть «медбратом» на время, когда брат просит помочь, на самом деле, не так уж и трудно, но «на верхние» идти — нет, уж увольте.
— Только пару дней, — настойчиво просит Хосок, нервно трёт глаз, и Чонгук замечает мешки у него под глазами. — Там только один молодой парень и женщина в соседней, оба второй-третьей степени комы. Тебе нужно будет приглядеть лишь за ними, менять катетер чаще, остальное сделают медсёстры. Ничего сложного, не ломайся, давай.
— Я здесь не работаю, — упирается Чонгук уже больше из вредности.
— Но ты здесь со всем знаком, мелкий, и отлично шаришь в теме, — Хосок редко позволяется себе так выражаться, видимо, начинает понемногу раздражаться. Чонгук для вида ещё немного молчит, затем кидает «ладно», но сразу ставит в известность, что сегодня у него планы. Брат только мотает головой, напоминает, где лежит форма и где надо расписаться, если он забыл.
— Ты же не забыл, какой этаж?
— Забудешь тут, как же — усмехается он напоследок, отмечая, что свет в домах неподалёку сейчас напоминает формы в игре. Соединишь их правильно — и набегут очки.
///
Громкая музыка немного действует на нервы, но энергетика, местами агрессивное настроение этого места ему по душе. Коктейль, который обещал бармен, оказывается той ещё ядрёной бомбой для сознания. Рядом прямо за стойкой похрапывает один из друзей, остальные трутся на танцполе, пытаясь подцепить парочку зацепивших глаз «цыпочек». Чонгук делает глоток из холодного бокала, немного откидывается назад, на стойку, сидя полуоборотом и краем уха слушает опьяневшую подругу. Несмотря на количество алкоголя в крови, язык у неё совсем не заплетается, и если бы не характерный блеск в глазах, ничего не выдавало её истинного состояния. Она немного щипает его за руку, вновь привлекая внимание:
— Ты меня вообще не слушаешь?
— Слушаю, — кидает лениво Чонгук.
— Ладно, допустим слушаешь, — выдаёт она как-то устало, — но ты, блин, не слышишь.
Похоже, подругу несёт на «философский лад». Лишь бы о смысле жизни заливать не начала, а то в таком состоянии иногда у неё случаются приступы откровенности со смесью меланхолии. Чонгук с улыбкой отслеживает, как тем временем одному из друзей на танцполе девушка залепляет пощёчину и обиженно уходит. Кое у кого сегодня подкат не прошёл.
— Знаешь, — продолжает подруга над ухом, уж очень пристально всматриваясь в его лицо, — таким людям, как ты, наверное лучше и не любить никогда.
С чего она это вдруг, непонятно.
Как бы там ни было, Чонгук её слышит, с улыбкой сообщая, что и не собирается. Вся эта киношная, книжная любовь пусть там и остаётся. Зачем в жизни-то так заморачиваться? В смысле, ломать драму с лишним? Не обязательно любить кого-то в том самом драматично-романтическом смысле, даже если долго сожительствовать, вместе спать и делать детей. Иногда это просто временное удовольствие. А иногда — это просто удобно, не более.
Как сказал однажды один его друг — хотелось бы успеть сделать побольше, не тратя время на что-то, вроде экранных «пиздостраданий». Тихо добавил ещё, что все эти химические соединения в мозгу и гормональные всплески, именуемые любовью, способны иногда даже погубить.
Нет, конечно, каждому своё, любите себе на здоровье. Но, знаете ли, лично Чонгуку не особо хочется, вот и всё. Да и, скорее всего, подруга права, таким людям как он любить не стоит. Проблем потом не оберёшься. Только этого не хватало.
