Dunkles Rabenblut

      Утро. Хотя честнее было бы назвать это по-другому, настенные часы встали ещё пару дней назад, так что теперь у меня всегда одиннадцать часов и пять минут.       Голова чертовски болит, заставляя проснуться окончательно. Я открываю глаза и пытаюсь сосредоточить расфокусированнный взгляд на том, что находится вокруг. Получается это скверно, но мне приходится заставить себя побороть эту дрянную мигрень.       Разноцветные солнечные зайчики скачут по стенам. Через пыльные занавески пробивается свет, как давно я не убирался, сложно сказать, наверняка с самой покупки этой берлоги. Попадая на разбросанные по всей комнате бутылки, солнечные лучи и создают такой чуднОй этюд.       Я кое-как встаю. Даже не знаю, что болит сильнее: голова или всё тело в целом.       Знаете, порой, когда болит что-то одно, ты сосредотачиваешься на этом конкретном месте и кажется, будто весь мир сужается до этой самой точки, будто и мир сам по себе теперь пустота с болью. А тут даже не сконцентрируешься.       Хватаясь за стены собственной квартиры, я наугад то и дело кряхтя, как какой-нибудь старик, и врезаясь о косяки, пробираюсь до кухни. В такие моменты мне от самого себя становится смешно, я словно уподобившись одному из этих богатых сынков-ублюдков, которым только и известно, как пихать деньги по карманам, а потом шляться по барделям. Благо до панели дело вчера не дошло...вроде бы. Нет, женщин я уважал, но прикасаться к ним считал крайне бесполезным, все люди по нутру своему очень схожи, а потому наблюдать за ними верх того, что я могу себе позволить.       На столе, со скатертью на которой уже сложно понять, где начинается узор, а где пятна и разводы, если он вообще когда-то там был, выжидающе стоит бутылка. Это мой импровизированный завтрак. Спасибо мне вчерашнему, что в моей буйной голове всегда остаются трезвые и рассудительные мысли, а потому от головной боли мне удастся избавиться.       Голову от затылка и вдоль всего позвоночника простреливает тупой болью. Будто снова словил палкой от жандарма, который вместо обычного удара по икрам ног, промахнулся, и попал по хребту, да ещё и с таким зверским садизмом, что синяк не сходил ещё месяц, а то и больше. Но, эта боль пожалуй не сравнится с той, что была.       «Чёрт бы побрал этого Саймона!» – злобно осуждаю я вчерашнего бармена в заведении которого я уже завсегдатай.       Так или иначе, но я берусь за горлышко длинной зелёной бутыли с ещё не выдохшимся в ней вином. Прильнув губами, я наконец могу сбежать от того сушняка, что меня пробрал, кажется, до желудка.       Скорее всего видок у меня крайне отвратный сейчас, но не это меня волнует. Я далёк от грациозного идеала истинного джентльмена, однако у меня свой шарм, который навряд ли поймёт заурядный человек или даже аристократ. Жесткость и принципы – вот символ грации.       Только я смочил горло вкушая тёплую кисло-сладкую жидкость, как меня бесцеремонно прерывает этот гадский звонок. Поперхнувшись и заливаясь яростным с хрипотцой кашлем я выкрикиваю: – "Маленькие засранцы!", – соседские дети так и норовят позвонить в мою дверь, тогда когда у меня совершенно дурное настроение, или просто у меня оно всегда такое? В любом случае эти черти не знают о чувстве самосохранения вообще. Сколько раз мне ещё придётся отгонять их от двери, пока они не уймутся?       Однако к моему удивлению звонок не прекращается, а голова начинает гудеть с новой силой. Я чувствую, как пульсирует жила на моей шее, нахмурив брови я понимаю –это не дети.       Местная ребятня обычно раз другой позвонит и от страха получить пинка под зад бежит вниз по лестничному пролёту с диким животным хохотом.       А в этот раз всё по-другому. Я привык к проблемам, даже можно сказать, я ждал их.       Но я никак не мог думать, что подобное произойдёт так скоро, всё же следы я заметаю качественно. Моя работа редко доставляет проблемы.       Всё тело напрягается, и под звук неутихающего звона я подхожу к тумбе и аккуратно выдвигаю верхний ящик. Развернув белый свёрток вкладываю в свою руку уже знакомый мне пистолет. Шесть патронов из семи. Так просто меня не взять.       Я усмехаюсь.       Спокойным шагом, всё ещё с пульсирующей болью разливающейся по всему телу вместе с приливом адреналина, я рявкаю во всю глотку: – Кто?(!)– тишина. Кажется замерло всё вокруг и я сам замер. Прислушиваясь. Выжидая. За дверью нет ничего, ни единого шороха или поползновения, кажется, что даже тишины нет, просто ничего.       Первый раз за последние свои годы я пожалел, что в моей двери нет глазка, чтобы взглянуть в лицо тому кто же затаился там. По ту сторону.       Делать нечего. С музыкой и порохом.       Я аккуратно снимаю дверную цепочку, она щелкает оглушительно громко, сравни той тишине, что стоит вокруг, а после одним рывком открываю дверь, твердо поставив руку, целясь перед собой. Но никого нет. Пусто. Даже звука сбегающих шагов неслышно. Что за чёрт?       Я уже собираюсь выйти, спросить соседей о том видел ли кто-нибудь сейчас того кто мне звонил, или ждут ли они приставов, но мой шаг встречается с препятствием.       Я опускаю взгляд вниз. Коробка, обычная из картона. Ни адресата, ни получателя, только эта дурацкая пометка "осторожно, хрупкое". В таких обычно доставляют торты на именины или же то, что не нужно видеть посторонним, но что такого хрупкого можно доставить мне под дверь? В конце концов, нет такого придурка, что стал бы угрожать мне вот так.       Я наклоняюсь и поднимаю данный предмет попутно примеряя, что может быть внутри.       Слишком лёгкая для бомбы и слишком тяжёлая для отрубленного пальца.       Тяжело вздыхаю. «Чёрт! Не нравится мне это.» – мысленно ругаюсь. Нечасто со мной происходит подобное. Никогда.       Я заношу объект моего беспокойства в квартиру. Заношу, ставлю на стол и думаю о том, что моё предчувствие редко меня обманывает. «Не попробуешь открыть – не узнаешь, что внутри,»– говорит внутренний голос и пренебрежительно цедит,–«Ты же не ссылкливый щенок.»       Иногда моя гордость гораздо громче и внушительнее любого предчувствия, но я не жалуюсь. В конце концов, это всяким лучше тех моментов, когда у человека совесть заглушает разум. У меня нет этого глупого лишнего "груза".       Я хватаю рукоять кухонного ножа, который всё это время лежал на столешнице, и поддевая тонкие верёвочки "упаковки" разрезаю одним движением. Приоткрываю коробку и слышу, как что-то прогнувшись шурхнуло. То ли бумага, то ли упаковка, но долго гадать не приходится, я открываю и моему взору предстаёт белый конвертик с парафиновой печатью и мелкая подарочная коробчёнка с виду похожая на те, в которых девушкам обычно дарят ювелирные цацки.       Пальцы поддевают письмо за уголок, и я осматриваю его с обеих сторон. Ни единого намёка на то, от кого, куда и зачем – нет. Тем же ножом вскрываю белую бумагу и достаю письмо.       Почерк приятный, выведенный и чистый, будто бы и не человек писал. Вглядываюсь в написанное и понимаю, ничего хорошего в этой "красоте" нет и быть не может:

« Дорогой мистер Рихтер!

Я уже давно увлечённо наблюдаю за Вами и крайне поражаюсь Вашим навыкам. Не сочтите за дерзость, но я испытываю глубочайшее восхищение, и жаль, что не могу высказаться лично.

Однако пишу я Вам, не для того, чтобы выражать господину Рихтеру своё благоговение, а для того, чтоб назначить встречу.

Мне нужны Ваши руки, милейший, и будьте уверены, цена будет достойной.

Встретимся в полночный час у сквера N, буду ждать Вас.

P. S. Надеюсь, мой подарок, придётся Вам по душе.

Б. Ф.»

«Откуда не ждали!»– думаю я, предвкушая грядущий геморрой для меня на ближайшие пару дней, а то и неделю,–«Так, а это что ещё за хрень?»       Я вынимаю красную коробочку с золотыми завихрениями, она оказывается чуть тяжелее, чем казалось на первый взгляд, завязанная ленточкой. Дорого и изящно, ничего не сказать, но я морщусь. Какое-то совсем неправильное ощущение от подарка.       Открываю, не смакуя, а быстро и небрежно.       Должен признать, я был удивлён, но приятные ощущения от презента, омрачали намерения отправителя.       Я уже ни раз был знаком с такими вот фанатиками. Они либо просто сумасшедшие, что не способны расценивать грязную работу иначе, как глубокомысленное искусство с множеством подтекстов и философии, либо же такие люди просто выскочки, разбрасывающиеся марками направо и налево, готовые льстить кому угодно лишь бы получить выгоду. И если у первых есть своего рода безумный шарм, то от вторых меня воротит.       На мягкой бархатной подложке лежит кольт. Не абы какой! Гладкоствольный с унитарными патронами, а на рукояти гравировка не с привычным для этой модели орлом, а с вороном.       Раритет, дорогущий зараза, но меня не деньги волнуют, этот малыш может вынести мозг из любой башки в умелых руках. Я был польщён.       Самым ироничным в модели этого агрегата являлось прозвище, которое ему дали американцы ещё когда кольт можно было купить у них без документов –Миротворец.       Я самодовольно скалюсь. Решили поиграть со мной в дружбу, что ж так тому и быть.