Ничего личного

– Сынгу-я! – А? – С-сын-гу-я! – Да что?! – у кого-то быстро сдают нервы, – хён, твою ж... – Слушай, Сынгу, – Сынхёб опасно прислоняется широкой грудью к спине своего любимого донсэна, пока тот, засучив рукава белоснежной толстовки, намывает оставленные после ужина горы грязной посуды. «О нет», – Хвесын наперёд знает, о чём пойдёт речь. Знает так же точно, как не может отказать лидеру, не по слабости характера, ни в коем случае. Но не признавать же, что ему самому это доставляет удовольствие? – Хён останется на ночь у тебя, хорошо, Хвесын-а? – вкрадчиво выпрашивает тем временем Сынхёб, прилипнув к нему сзади, как коала к ветке. Хах, видимо, этот тон должен был его разжалобить. Впрочем, не обращать внимание на нарушителя всех мыслимых личных границ в подобном положении становится абсолютно невозможно (по большей части потому что тот щекотно и горячо дышит в шею), и Хвесын просто соглашается в обмен на оставшуюся посуду и право разговаривать со старшим неформально еще один (очень странный) вечер. Будучи человеком здоровым и самодостаточным, благодаря отсутствию детских травм и проблем с нервной системой (по крайней мере, до подписания контракта), Хвесын не испытывает абсолютно никакой потребности в нахождении ещё одного живого существа в его кровати во время сна. Отслужив в армии он, в целом, осознал великое счастье спать одному в комнате на своей прекрасной мягенькой кроватке с подушками в количестве больше одной штуки и под нормальным (не казённым) одеялом. А потом одной прекрасной, ничего не предвещающей ночью Сынхёбу просто становится грустно, а Хвесын оказывается просто теплее среднего по группе. Ну или просто Джэхён не выдерживает и намекает лидеру, что нужно быть тактичнее и не заваливаться спать к его(?) Хуну, к Донсону тоже нельзя – он же еще маленький, а Хвесын что? Ему терять нечего. Сынхёб внутренне содрогается от подобных выводов, но покорно плетётся с одеялом наперевес – как на верную смерть, подбадриваемый дружескими пинками. “Не кусается Сынгу”, как же. Проблема в том, что Джэхён тоже кусается, и очень больно. Хвесын разглядывает чужую спину в жёлтом свете фонарей с улицы и думает, что знает двух совершенно разных Ли Сынхёбов. Банально не может поверить, что надёжный и сильный лидер, без шуток “отец” группы, который ставит всех на место и получает немыслимые продюсерские отчисления, может иметь что-то общее с этим бесконечно трогательно нуждающимся в любви и внимании человеком в его кровати. Когда он успел стать сентиментальным? У Хвесына противно щемит в груди от чувства, которое он, повзрослев, разучился выражать понятным другим разумным существам языком. Он просто хочет защищать Сынхёба от всего их гнилого мира, окей? Ещё бы он конечно умел. – Спокойной ночи, – почти что нежно произносит он, думая, что лидер уже заснул. – Да как я могу спать?.. – возмущённо начинает Сынхёб, понимает, что цитирует их собственную песню и беззвучно смеётся, – не могу я спать, ты же лежишь рядом и не обнимаешь меня, – смущение его экстра-глубоким голосом передаётся очень и очень забавно. Впрочем, не забавнее его отчаянной любви быть маленькой ложечкой в постели. – Боже, Сынчан, ты сейчас реально можешь посоревноваться с Хуном за звание главного эмо-боя группы, – веселится Хвесын, – волосы как раз до нужной длины отрасли, осталось только глаза подвести и всё. – Сынгу, это подло, – старший откидывает с глаз чёлку и смотрит на него чернющими глазами исподлобья, печально-печально, – не лишай Хуна его любимой роли. – Так разве я виноват? – Хвесын коварно ухмыляется. – Невероятно, – бормочет Сынхёб, и, раз словесные аргументы закончились, переходит к более действенным методам и кусает донсэна за плечо – большое и весьма аппетитное. – Блять, нет, хён, не надо, – сразу видно – главный вокалист, какие высокие ноты берёт, ух, спасибо, хоть не на всю громкость. После недолгой борьбы Хвесыну удаётся избежать опасной близости чужих зубов. Он переводит дух, обхватив лидера ногами за талию и зажав ему рот ладонью. Ладонь, впрочем, он быстро убирает на возмущенное мычание о нехватке кислорода (больше похожее на “ах ты маленький ублюдок”). – Еще раз это сделаешь и я сам ка-а-ак укушу, – шепчет он старшему на ухо просто чтобы пригрозить, а тот внезапно дёргается, как от удара током, и приглушенно стонет(?!). Такого поворота Хвесын не ожидал. – Сынгу-я, отпусти, – Сынхёб мучительно краснеет, пытаясь отвернуться, внезапно очень уязвимый и возбуждённый. “Нет уж, теперь точно не отпущу”, – обречённо думает Сынгу, потому что когда еще его хён будет выглядеть как грёбанный персональный конец света (практически всегда). – Предлагаешь просто пролежать полночи, как два идиота, или может всё-таки развлечься, раз уж мне тоже этого хочется? – говорит он вслух и, о боже, в его голове это звучало не настолько грязно, он ведь не хотел довести Сынхёба до истерики. – Р-развлечься? – переспрашивает перепуганный Сынхёб и как-то слишком уж легко и податливо подставляется под чужие губы на своей шее. Внутренний зверь внутри Хвесына просыпается мгновенно, требует: крепко прикусить хёна за загривок, скрутить руки за спиной и иметь до тех пор, пока он не начнёт задыхаться в слезах. И, возможно, Сынхёбу даже понравится, но кроме звериного желания у Хвесына – терзающая душу нежность, от которой он скорее себя порвёт на части. Поэтому он падает лицом в чужую грудь и раздражённо дышит, ругая себя за беспомощность. – Хвесын-а? Злишься? – зовёт Сынхёб, вкрадчиво разглядывая его лицо своими невозможными грустными глазищами. – Нет, хён, – Хвесын хочет одновременно выть, провалиться сквозь землю и поцеловать лидера, да так, чтоб наутро он точно не забыл.