Ничего личного

На тридцатом году жизни Сынхёб открывает страшную истину, которая мешает писать его любимую душераздирающе драматичную и вместе с тем жизнеутверждающую музыку. И, что ещё хуже – заставляет непробудно крепко спать ночами (что для личности творческой смерти подобно). Ответ приходит незаметно после множества часов бесплодных мучений в попытке сочинить что-то посерьёзнее песенки для заставки на шоу. Он… катастрофично, безоговорочно счастлив. Просто и неизбежно, как смертный приговор потом и кровью выстроенной карьере. Он чувствует себя беспомощным без урагана эмоций, потому что для создания нового нужно чувствовать, а он не чувствует ничего кроме спокойного, безмятежного счастья, сколько бы ни старался. А старается Сынхёб отменно: забивает на еду, пропускает тренировки в зале, чтобы не отвлекаться и лишний раз из студии не выходить, очень логично при этом уезжает из города бродить по полям в пригороде. Словом, делает множество необъяснимых и никак не связанных друг с другом вещей. Ищет новые смыслы, а находит – пустоту. Ровное и самодовольное спокойствие, которого никогда не было в его жизни и от которого уже тошнит. Это могло бы быть выгорание, но проблема ровно противоположная – чтобы выгореть, нужно для начала хотя бы гореть. Но сознание, как назло, всё равно что ровная поверхность воды. Гореть нечему. Мысли, слова – самые повседневные из возможных. Заехать в компанию, поработать хотя бы пару часов в студии, обновить хоть что-то из соцсетей. Для начала дня неплохо бы еще вернуться в общежитие – переодеться и позавтракать/обедать чем-то существеннее булочек в форме рыбок. К великому разочарованию Сынхёба, его не летит встречать с порога толпа голодных детей. Мемберы либо успели разбрестись по делам, либо кто-то (вроде Хуна) спокойно сидит в своем маленьком мире и игнорирует его громкое “папочка вернулся”. И это тоже привычно, до тошноты нормально. Убедившись, что желаемый эффект не был достигнут, он проскальзывает в дверь ванной. Горячий душ лучше всего ощущается после велосипедных прогулок по пересечённой местности. Сынхёб убирает мокрые волосы с лица и случайно залипает взглядом на запотевшем зеркале. Отражение кажется ему совсем чужим. Он так давно не видел себя со стороны, не фокусировал внимание на внешней оболочке, что напрочь позабыл свое лицо. Или дело в том, в каком режиме он провел последние недели? У незнакомца в зеркале практически нет щёк, зато в наличии огромные круги под глазами, сплошные острые линии и углы, обветренные губы сливаются по цвету с кожей. Странно, однако, отражение не выглядит некрасивым, скорее наоборот. Человек в зеркале поднимает уголки рта в подобии улыбки, и Сынхёб чувствует слабую боль от треснувшей губы. Куда там подевался бальзам для губ, который заботливо подсунул ему Джэхён перед отлётом? Сынхёб забыл напрочь. Как и себя. Осень проходит быстро, а зима невыносимо длинная, бесснежная. Бессолнечная. Наверное, поэтому Хвесын теперь с чистой совестью дрыхнет до обеда и дольше, если нет мюзиклов и бесконечных репетиций. Его каштаново-рыжая макушка едва виднеется из одеяла, когда Сынхёб приближается к кровати, призывно шурша бумажным пакетом с оставшимися булочками-рыбками. Как будто дикого зверя приманивает. С той разницей, что Сынгу – зверь ленивый и домашний. Из одеялкового кокона высовываются две конечности, обвивают Сынхёба за талию и придавливают к кровати. Руки у Сынгу сухие и даже чересчур тёплые на голой остывшей после душа коже. Сынхёб прижимается щекой к его груди, шумно вдыхает – и вся боль сходит на нет. Растворяется в ноль. Даже через тонкий материал застиранной футболки Хвесын восхитительно горячий, и Сынхёб задумывается, какой будет на вкус его кожа, если сейчас забыться, оттянуть ткань вниз и припасть губами к оголенным участкам. От провалявшегося полдня в постели Хвесына почему-то пахнет кофе и кондиционером для белья. А еще немножко солнцем и… домом, что ли. – Ты забыл одеться, – в мягком тоне Сынгу звучит улыбка, но Сынхёб не сможет быть уверен, пока не увидит, и проверяет на всякий случай, запрокинув голову и отряхнув с глаз челку. Он и правда в одном полотенце, которое держится на честном слове, если ещё держится, но и понятие стыда в его представлениях весьма условное. – Я очень спешил, чтобы рыбки не остыли, – шуршит брошенным в кровати пакетом для пущей убедительности. – Хён, они остыли еще два часа назад, я смотрел лайв, – Хвесын сонно щурится на него, словно насмехается. – Сынгу-я, не нужно портить романтику момента, – Сынхёб показательно обижается, делает вид точнее. – Всё в порядке, ты же покупал их, думая обо мне, – у Хвесына даже голос тёплый, насквозь пронизанный светом, солнцем. Он вроде не делает ничего необычного: гладит по голове, большим пальцем разглаживает морщинки на лбу Сынхёба, а у того сердце заходится и в глазах – лесной пожар, не иначе. – Сынгу, что мне делать? – спрашивает Сынхёб тише и ниже обычного, гасит угли в глазах под опущенными веками, – из-за тебя я слишком счастливый, но нам…мне…нужна драма? Я не знаю, это сложно. – Чтобы ты снова заставил меня испытывать свои лимиты и брать непомерно высокие ноты? Нет уж, – Хвесын качает головой, продолжая улыбаться, но уже слегка тревожно. – Мир переживёт, если вместо очередной песни о разбитом сердце ты напишешь про то, что тебе сейчас ближе… – Например, про твой алкоголизм? – смеётся Сынхёб, принимая сидячее положение, чтобы увернуться от возможной атаки в ответ. – Это было лишним. И я больше не пью столько, – Хвесын шумно сглатывает, изо всех сил игнорируя то, как он вскидывает брови и смотрит – ну просто невозможно, разрушительно, как будто хочет испепелить этим тяжёлым взглядом. В целом, перспектива неплохая. – Надолго ли? – неодобрительно хмыкает тщетно пытающийся быть строгим лидер. Задача непосильная, особенно, когда Хвесын берет его за руку, переплетая их пальцы, и подносит к губам, целуя острые костяшки. Так нежно, что дыхание перехватывает. Слова застывают на полпути – Сынхёб больше не сдерживает себя, его губы сталкиваются с чужими, но только на мгновение. Он замирает, смотрит почти испуганно, каждый раз боясь отказа как в первый. Хвесын широко открывает глаза и ждёт. А потом сам целует Сынхёба: голодно, властно; устроив ладони на его шее, чувствуя, как заходится пульс от каждого его действия. Кажется, его прикосновений достаточно, чтобы сжечь Сынхёба дотла и собрать заново из пепла. – Хвесын-а, – голос Сынхёба звучит слабо, отчаянно, – что же ты со мной делаешь? Он впервые за долгое время отпускает контроль над ситуацией, передает все полномочия кому-то другому и позволяет себе просто раствориться в моменте. Позволяет себе то, чего хочет больше всего – зарыться носом в изгиб чужой шеи и погрузить зубы в мягкую податливую кожу. Хвесын стонет, когда ощущения из приятных превращаются в болезненные, и Сынхёб вместо багровых отметин оставляет мокрые поцелуи на его ключицах, словно извиняясь. Сынхёб заметно вздрагивает, когда последний намек на одежду на его теле разваливается под руками, которые гладят его бедра. Пальцы впиваются в кожу и ползут выше, дразнят, совершенно сводят ума. Сынхёб тщетно толкается в одеяло, отделяющее их друг от друга. Хвесын смеётся. – Посмотри на себя, хён. Тебе не нужно быть лучшим, тебе достаточно быть моим.