Взвейтесь кострами, синие ночи!

– Панкратов! Что у тебя там происходит?! – голос директора звучал грозно, а руки барабанили по двери с такой силой, что можно было запросто разбудить спящих пионеров в другом конце коридора. – Немедленно открой дверь! Юра знал, что рано или поздно они с Гришей попадутся, так что был готов к подобной ситуации. Быстро кивнув Беляеву в сторону окна, он, имитируя заспанный голос, пробубнил: – Господи, где пожар? Кому не спится в ночь глухую?.. Владимир Анатольевич, это вы? Что случилось? У вас опять мигрень? Если надо, позовём медсестру, она вам таблетку даст, мои все закончились. Боже правый, где же я дел ключ? Минутку, подождите всего минутку! Я сейчас открою... Куда же я его задевал? В брюках нет... В рубашке тоже... Ну где же он? Это не то... Это тоже не то... А это вообще здесь откуда? Ой, мамочки, проклятая рассеянность... Сейчас-сейчас... За это время Гриша успел наспех одеться и вылезти в окно по пожарной лестнице, что очень удачно прилегала к стене, и скрыться в темноте улицы. По ту сторону двери послышалась возня, звон ключей, и она распахнулась. На пороге стоял небритый директор в буро-зелёном твидовом костюме, а из-за его спины выглядывала рыжеволосая девушка с презрительным выражением лица. Тёмная комната тут же наполнилась тёплым светом, что пробивался из коридора, и стало видно, что Юра, завёрнутый в одеяло, сидит на краю кровати и растирает лицо руками. Директор не стал тратить время на приветствия, а сразу приступил к делу: – Товарищ Панкратов, до меня дошли слухи, что сейчас вы были здесь не одни. С вами находился Григорий Беляев, ваш вожатый. Позвольте узнать, чем вы с ним тут занимались и почему ко мне приходят с жалобами на недвусмысленные звуки, доносящиеся из вашей комнаты? – Владимир Анатольевич, разумеется, Григорий является моим близким другом и, как вам известно, мы действительно много времени проводим вместе. Но, – юноша гордо поднял голову, – я с самого вечера здесь один. В последний раз мы виделись за ужином и, когда он сообщил мне о своих планах на завтрашний день, я благополучно с ним попрощался. Как вы можете заметить, в данный период времени здесь никого нет и быть не может. А если моё доброе имя и, что важнее, имя моего друга очернила своими жалобами девушка позади вас – советую в первую очередь присмотреться к ней. Ни один человек в здравом уме никогда не поверит, что Григорий Беляев способен на какие-либо непотребства! Или вы хотите сказать, что на них способен я? Как низко предполагать такое только потому, – он укоризненно посмотрел на ошалевшую девушку, – что мужчина не ответил вам взаимностью, Алиса Андреевна. – Но у меня есть доказательства! – крикнула та. – Вот же, на полу! Она влетела в комнату и подняла с ковра лежавший у стола небольшой значок в виде красного флага с изображением Ленина, прикреплённый к алой атласной ленте. – Вот! Откуда здесь взяться вожатскому знаку отличия? Готова поспорить, что он принадлежит Беляеву! «Зараза, Гриша, я откушу тебе лицо утром!» – подумал Юра, но совершенно невозмутимо произнёс: – Если значок принадлежит Григорию Васильевичу, то я отдам его после линейки, как и планировал сделать. Я нашёл этот предмет на дороге, недалеко от столовой и подумал, что будет лучше вернуть его утром тому вожатому, кто будет без значка, так как не мог знать наверняка чей он. – А как вы объясните, что он лежал на полу сейчас? – спросил директор. Кажется, он действительно поверил во весь этот бред, что наплёл Панкратов. Впрочем, как и всегда. Рыбка была на крючке, осталось только подсечь. – Возможно, упал со стола пока я искал ключи. А сейчас я бы хотел получить свои извинения за нарушение моего сна и ложные обвинения, – холодно ответил Панкратов. – Разумеется, я не держу на вас зла, Владимир Анатольевич. Я знаю, вы человек старой закалки, на своём посту не позволяющий себе «перегибов» в работе с молодежью, и не хочу вас обидеть своими словами, но не стоит верить всему, что говорят люди. Мало ли. – Да, прости, Юра. Я сначала и не поверил. Но мне действительно нужно было сперва всё перепроверить, прежде чем обвинять самых порядочных комсомольцев этого лагеря. Я сделал то, что должен был сделать, и теперь вижу, насколько это было глупо, – вздохнул директор. – Ну хорошо. Доброй ночи. А с вами мы побеседуем утром, Гончарова. Он вышел из комнаты, после чего Алиса резко обернулась и злобно прошипела: – Ты нажил себе врага, Панкратов. И я это так не оставлю. – Ага, конечно, удачи тебе за оставшийся день завоевать Гришу, – демонстративно зевнул Юра и помахал ей рукой в сторону двери. – Давай, иди отсюда, ради всего святого. Твоё присутствие меня утомляет. – Я и не собираюсь его завоёвывать, идиот. Но на твоём месте я бы попрощалась с ним. Девушка вышла, громко хлопнув дверью. Юноша немного поколебался, но решил, что Алиса блефует и не стал воспринимать её слова всерьёз. Надев мятую рубашку и даже не поправив взъерошенные волосы, юркнул в окно и помчался к вожатскому корпусу, стараясь обогнать разъярённую Гончарову. Путь его лежал мимо уютного палисадника, засаженного небольшими кустиками сирени, шиповником и клематисами. Растения цвели. На траве возле ограды покачивалась подвешенная между двух ветвей банка из-под пива, на дне которой сквозь слой белых цветов просвечивало мутноватое содержимое. Удивительно, что кому-то удалось её сюда пронести и не быть пойманным. Юра перепрыгнул через очередной бордюр и побежал дальше, мимоходом полюбовавшись на стоящие в палисаднике качели, сделанные из нескольких небольших досок, прибитых к двум наклонным балкам и покрытых свежей краской. Это они с Гришей сколотили их в том году. Приятно было осознавать, что за плодом их работы ухаживают. Но надо было идти дальше. Он успел добраться до вожатской ограды, кое-как забраться на дерево по проторенному маршруту и еле слышно постучать в нужное окно. – Гриш, это я, – прошептал он. – Открывай скорее, а то эта сумасшедшая скоро будет идти. – Тише, балбес, – окно с лёгким скрипом отворилось и Юриному взору предстал сидящий на подоконнике вожатый. – Давай руки, а то свалишься ещё. Он бережно снял юношу с ветки и затащил в тёмную комнату. В углу горел небольшой огонёк керосиновой лампы, освещая стол и несколько стульев. На столе лежала груда каких-то бумаг и тетрадей, а на стенах висели вымпелы, плакаты, увеличенные фотографии непонятных механизмов и ещё какой-то хлам. – Я ждал тебя, – улыбнулся Беляев после того, как Юра отдышался с дороги. – Ты не мог знать, что я приду! – Это было бы в твоём стиле. Прости, что тебе пришлось отдуваться за нас обоих. Тебе не сильно влетело? – Я нас отмазал. Благо, директор знает о том, какие мы с тобой хорошие друзья, – хихикнул музыкант и провёл рукой по багровым пятнам на своей шее. – Так что мы вышли сухими из воды. Но, признаться честно, мы чуть не попались из-за тебя. Я, собственно, поэтому и пришёл. Я не знаю как, но, по всей видимости, в порыве страсти, значок с твоей рубашки отлетел и его потом нашла Алиса. Но я сказал, что увидел его недалеко от столовой и что передам вожатым утром. Поэтому и не принёс сюда. Но, если тебя вдруг будут расспрашивать – легенда проста, как баранка. – Да-да, споткнулся-упал-очнулся-гипс, понял. Какой ты у меня хитрый, однако. – Таким ты меня и любишь. – Безумно люблю, – Гриша наклонился и с чувством поцеловал Юру в губы. – А теперь тебе пора спать. Утром снова на линейку. Завтра последний день, а ещё столько всего надо успеть…

***

По традиции каждое утро Юры начиналось со цветов в банке на прикроватной тумбе, что были оставлены ему никем иным, как Беляевым. Музыкант не переставал поражаться тому, как Грише удавалось чуть ли не каждый день бесшумно пробираться в нему в комнату и так же бесшумно удаляться. Это было для него загадкой – ведь дверь в спальню всегда заперта на ночь, как и окно. Открытой держалась лишь форточка, в которую не смог пролезть бы даже самый маленький первоклашка. Впрочем, вопрос о том, как Беляев проносил в комнату охапки ромашек и астр, всегда оставался открытым, хотя ни разу не был задан вслух. Сегодня же, по пробуждении, Юра не обнаружил уже привычный букет. Вместо этого на столе лежал конверт, и музыкант сразу понял, что что-то случилось. Он медленно поднялся и, стараясь не шуметь, подошёл к столу. Несмотря на хмурое утро, конверт казался странно тёплым и живым. Юра осторожно вытащил его из липкой тени закрытых занавесок, разорвал краешек, и его сердце ухнуло куда-то вниз. Аккуратно разгладив бумагу на столе, он прочитал следующее: «Здравствуй, цветочек. Эта рыжая всё-таки нас достала. Меня сослали в райцентр по её прихоти, так как она каким-то образом заболтала Анатолича, чтобы тот дал мне эту работу. Так что теперь я не уверен, что смогу проводить тебя до перрона. Но ты не грусти. Мы обязательно встретимся в ближайшем времени. Обещаю. Люблю. Всегда твой Гриша.» Лютик перечитывал слова на этом крохотном клочке бумаги, и, несмотря на всю их простоту, у него на душе становилось всё мрачнее. Ни одной секунды он не сомневался, что в где-то лежит ещё одна записка, в которой сказано, что это всё – глупый розыгрыш, призванный наказать его, Юру, за сомнения. Музыкант принялся вытряхивать конверт, осматривать поверхность стола, стульев, тумб и подоконника, но больше ничего не обнаружил. Тогда он пододвинул стул и, глядя в давно немытое окно, стал заново рассматривать письмо. На этот раз оно показалось ему более интригующим. Размышляя над странными чертами изложенного, парень наконец принял решение. Одевшись, он направился на линейку. Новой информации получено не было. Вожатые ещё раз напомнили детям во сколько уезжают автобусы, попросили тех, кого укачивает в транспорте, не наедаться за завтраком и, разумеется, не опаздывать. Панкратов слушал это всё в пол-уха, думая о своём. Наконец прозвучал последний свисток. Собрание закончилось, дети отправились на свой последний завтрак этой смены. Лара-Бара приготовила пышную творожную запеканку и щедро полила на неё сгущённое молоко, положив каждому ребёнку на тарелку ещё и добрую горсть малины. Выглядело всё невероятно аппетитно, но парень, кажется, был совсем не воодушевлён едой, а лишь вяло водил вилкой по краю тарелки. Заметив это, к нему за столик робко присела Женя. – Я не помешаю? – Ты никогда не мешаешь, Мышка, – вздохнул Юра и улыбнулся – при виде Жени его настроение улучшилось. – Что-то случилось? – Состояние мне твоё не нравится. Это потому что Гриша уехал раньше времени? – Угу. Но в этом году он хотя бы попрощался. – Скажу тебе по секрету, у него есть кое-какие планы на ближайшее будущее. Так что не думай, что он слиняет от тебя на этот раз. – Это он тебе сказал? – Да, Гриша заходил утром за конвертом и мы немного поговорили. Я пообещала ему ничего конкретного тебе не рассказывать, но идеи у него, конечно, безумные. – Заинтриговала, – Лютик отломил первый кусочек запеканки. – О, это ещё не всё! У меня есть хорошие новости от мамы. Мне недавно пришло от неё письмо, в котором говорилось, что она хочет взять тебя к себе на курс. Ей известно, насколько ты талантливый композитор и автор, и она очень тобой заинтересовалась. Если тебе вдруг захочется и дальше посвящать себя музыке – ты знаешь, к кому идти. Заставлять тебя, конечно, никто не будет, решение за тобой. Но Гриша одобряет эту идею. – Ты серьёзно? Он и об этом знает? – Ага. В общем, думай. А я пошла собираться. Увидимся! Девочка убежала, а юноша ещё долго задумчиво созерцал кусок запеканки. Вдруг он ясно осознал, что впереди его не ждёт ничего плохого, быстро отзавтракал и, следуя примеру Мышки, пошёл паковать чемоданы.

***

«Икарус» увозил из лагеря школьников с их весёлыми лицами и загорелой кожей. Они пели песни, и их глаза казались такими же счастливыми, как и в тот момент, когда наступил первый день пионерлагерной жизни. Пейзаж за окном автобуса был плоским и однообразным, и казалось, что едешь уже очень долго. Пока впереди не замаячил город. Зелень вокруг резко изменилась, в неё вплелись красные и жёлтые краски. Невооружённым глазом было видно, что август подходит к концу, передавая власть своему младшему брату сентябрю. Чем ближе подъезжал автобус к городу, тем хуже и хуже становилось на душе у Юры. Ему совсем не хотелось прощаться с той сказкой, в которой он жил последние месяцы. Но, с другой стороны, он понимал, что впереди его ждёт нечто большее. Удивительно, именно с этой мыслью он приехал в лагерь, а теперь с нею же и уезжает. Такой стремительный переход от одного этапа жизни к другому почти всегда вызывает чувство растерянности и ожидания нового. Юра немного пришёл в себя, только когда автобус остановился на вокзале, отпуская детей разойтись по вагонам нужных поездов и электричек. В купе пахло свежеотглаженым постельным бельём, по которому юноша с нежностью провёл пальцем. Вагон был самым последним в своём составе, почти пустым, и Юра сел у окна, прижавшись к которому он мог расслабиться. В коридоре скрипели открываемые и закрываемые двери, слышались голоса, но он не замечал этих звуков, отрешённо глядя вдаль, туда, где за размытыми очертаниями деревьев пряталось солнце. Он думал о том, что уже завтра будет дома, и от этих мыслей на душе становилось ещё тревожнее, потому что знал, что его никто не ждёт. Никто даже не узнает, что он вернулся. Но по старой привычке попытался отвлечься от нахлынувших мыслей, глядя на проносящиеся за окном виды, и через некоторое время задремал под убаюкивающий стук колёс. Время пролетело совершенно незаметно. Поезд прибыл на нужную станцию, и Юру разбудил проводник, который тихо постучал в дверь. Пора было выходить. Выйдя на перрон, он заметил в конце платформы фигуру, в которой узнал... – Гриша! – проталкиваясь через толпу зевак, бросился он навстречу своему бывшему вожатому, державшему в руках небольшой букет сиреневых и розовых люпинов. – Как? Откуда?! – Обогнать тебя было непросто, – Беляев засмеялся и заключил Панкратова в своих объятиях. – Но я подумал, ты обрадуешься, если я встречу тебя. И если... останусь с тобой. Мы можем жить тут, можем поехать в Ленинград, если захочешь учиться. Или ко мне в Киев. Как твоя душа пожелает. – Как ты оказался здесь раньше меня? – спросил Юра, будто не услышав его. – М-м-м... Видишь ли, Алиса попросила директора отправить меня в райцентр, потому что ей должны были прийти туда какие-то бумаги. Я же, в свою очередь, собрал вещи и рванул на опережение. На такси доехал до вокзала, а оттуда – экспрессом до Москвы. – Где же ты ночевал? Гриша широко улыбнулся и достал из кармана связку ключей. – Разве я не говорил, что у меня здесь есть двушка? Досталась ещё от деда бог знает когда. Не переживай, нам будет где жить, чтоб не стеснять твою семью. Ты согласен? До Юры только сейчас начал доходить смысл сказанных Гришей слов. Он предлагал съехаться. Даже не просто съехаться, а жить вместе! И вот этого он никак не ожидал! Мужчина давно, наверное, думал о чём-то подобном. И возможно, тот самый момент, когда музыкант дал согласие, и был самым лучшим для них обоих. – Да! Конечно! – Панкратов повис на чужой шее, утыкаясь носом в тёплую ключицу. – Я готов жить хоть на луне. Лишь бы ты был рядом. – Я буду, Лютик, я всегда буду.

***

Мужчина сидел за столом, уперевшись лбом в руки, и дремал. Волосы спали ему на глаза, очки немного съехали вбок, а плечи сильно провисли. Со стороны компьютера донёсся звонкий звук пришедшего письма. Владелец гаджета моментально проснулся и, поправив оправу, принялся читать сообщение на экране монитора. «Уважаемый г-н Беляев! Мы внимательно изучили Ваше резюме и с радостью сообщаем, что готовы пригласить Вас на работу. Наш коллектив нуждается в столь прогрессивных людях. Адрес офиса и контактные данные нашего менеджера прикрепляем отдельным файлом. С уважением, MGC Inc.» – Они... приняли меня? – мужчина снял очки и протёр глаза, чтоб убедиться в реальности происходящего. – Не может быть! Дорогой! – крикнул он куда-то в сторону кухни. – Меня приняли! В дверном проёме показался высокий широкоплечий блондин, что-то дожёвывающий на ходу. – Я и не сомневался в тебе, цветочек. Всё потому что ты у меня безумно талантливый композитор. Я же говорил, что тебя с руками оторвут, а ты не верил! Умница мой! – он подошёл ближе и обнял его. – Я очень горжусь тобой! – Спасибо тебе, Гриш. Если бы не твоя поддержка – ничего бы не вышло. – Брось, ты всего добился сам, любимый. В честь этого предлагаю открыть бутылочку вина, а завтра съездить на дачу. Как ты на это смотришь? – Полностью поддерживаю! Они ещё некоторое время стояли прижавшись друг к другу, держась за руки, а на их безымянных пальцах красовались тонкие золотые колечки.