Взвейтесь кострами, синие ночи!

Как же медленно начали тянуться Юрины дни. Они были наполнены такой сладостью, что, казалось, можно было утонуть в их приторности. Впервые за много лет Панкратов чувствовал себя любимым и нужным. Он понял, что любовь может доставлять такое счастье, которое недосягаемо ни для чего другого. Душа его сияла, ничто не омрачало дум и не доставляло ему страданий. Былая невыносимая усталость словно бы исчезла, и он с радостным чувством думал о том, как будет жить до конца дней. Ему стали сниться смешные сны, в которых он то и дело летал на огненных драконьих крыльях по бескрайнему небу. Он был счастлив, как никогда раньше. Подъем с утра и напряженный труд превращались в сплошное наслаждение. Но главное было не в этом. У него появился постоянный и страстный любовник, который был настолько талантлив в своих отношениях с ним, что незаметно для Панкратова вырос в совершенно зрелого мужчину и стал на редкость любящим, нежным и ласковым. С Гришей было приятно говорить о литературе, музыке, политике и чувствах, но больше всего на свете ему нравилось гладить его по широкой бледной спине и чувствовать исходящее от него восхитительное тепло. Юра впервые полюбил своего партнёра не с научной точки зрения, не со всеми своими умозаключениями, а с точки зрения души. Но смена заканчивалась и теперь он очень переживал, что ему придётся покинуть Гришу. Это было действительно тяжело. Сам Беляев утверждал, что они никогда не расстанутся. Легче не становилось и от приезда новенькой девушки, что пополнила собою ряды вожатых ко второй смене. Её звали Алисой, и с первого взгляда становилось ясно, что она спортсменка, довольно открытая и достаточно красивая. Но это не слишком поднимало Панкратову настроение, потому что в её голубых глазах постоянно было видно нечто хищное и расчётливое. Особенно это стало заметно во время утреннего пятиминутного совещания вожатых перед завтраком, когда Юра, тайком стоя по ту сторону окна в ожидании Гриши, обратил внимание на то, что Алиса рассматривала его, как заядлые охотники свою добычу. Беляев же сидел молча и глядел в какую-то точку на стене, делая вид, что не замечает на себе взгляда новой коллеги. Но эта её наглая кошачья игра была слишком ясной, чтобы притворяться отвлечённым. Иногда она подмигивала ему, иногда принимала эффектную позу, часто смеялась, и всё это время еле заметно теребила верхнюю пуговицу на своей блузке. Но Беляев оставался недвижим и продолжал гипнотизировать стену, будто его абсолютно не интересовала новоприбывшая рыжая девушка. Впрочем, так оно, наверное, и было. Но это не помешало ей остановить Гришу в дверях, когда собрание закончилось, а вожатые поспешили по корпусам своих отрядов. Юра тогда сидел в плотных кустах акации, чтоб его никто не увидел, и стал случайным свидетелем следующей сцены. – ...Стой же ты! – послышался мягкий голос. – Ты ведь Григорий, верно? – Верно, – сухо отозвался Беляев. – А ты новенькая? – Так точно, – девушка улыбнулась. – Алиса Гончарова. Она протянула ему руку, и он, не глядя, машинально пожал её. – Ты не сильно занят этим вечером? Я тут впервые и мне бы хотелось всё-всё посмотреть. А в компании такого интересного мужчины я точно не потеряюсь. Ну так что? Или ты бросишь девушку на произвол судьбы? Юра видел через просвет между ветвями, как она кокетливо погладила Гришу по плечу и что-то шепнула ему на ухо. Тот сдержанно улыбнулся и помотал головой. – Видишь ли, боюсь, я занят. Каждый вечер хожу на обход, а потом ложусь спать. Обратись лучше к Лене Воронцовой. Ты её видела уже, брюнетка с косой до лопаток. Она милая девушка и с радостью тебе поможет. Извини, что не могу быть тебе полезен сегодня. – А завтра? Как насчёт встретиться после обеда, на тихом часу? В это время они с Гришей планировали сходить на реку, поэтому Юра с замиранием сердца ждал его ответа. – Я не думаю, что в принципе смогу уделить тебе внимание. Мой график загружен по полной программе. Ты, конечно, симпатичная и всё такое, но, правда, поищи себе другую компанию. Раздалось недовольное хмыканье и быстрый стук маленьких каблучков по асфальту. Девушка шустро скрылась за поворотом. И только тогда Юра осознал, что вокруг, оказывается, стоит тишина – казалось, окружающий мир был полон лишь еле слышными звуками – шорохом листвы, шелестом ветра, да редким шуршанием галстука о ветки. Во рту у него пересохло. То, что он только что слышал, было самым громким звуком на свете. Поднявшись на ноги, Юра медленно побрёл в сторону своего корпуса, так и не раскрыв Грише секрета своего местонахождения. Но на душе стало немного спокойнее. Лишь бы только смена не кончалась. Но на это, увы, ни он, ни кто-либо ещё повлиять не мог. Лето медленно ускользало сквозь пальцы, и с каждым днём Юра становился всё более грустным.

***

Однажды вечером, когда вожатый любовался с открытого окна на двор, Юра подошёл к нему и тихо спросил: – Гриша, ты меня любишь? От этого вопроса тот чуть не свалился с подоконника. В воздухе повисло ледяное молчание. Некоторое время они безмолвно смотрели друг на друга, а потом он ответил: – Конечно, цветочек, ты же знаешь, я тебя очень люблю. А почему ты спрашиваешь? Юра почувствовал, как во рту у него появляется противный железистый привкус. Он отвернулся от Гриши, сделал глубокий вдох и произнёс уже не с таким напором: – Знаешь, Гриша, я с ума схожу. Просто с ума схожу. Как представлю, что расстанусь с тобой, так мне не по себе делается. Не зря ли мы вообще... затеяли это всё? Пусть мои слова сейчас и прозвучат громко, но... – он облокотился о стол, сжимая пальцами его край. – Я не смогу жить без тебя. Мне кажется, что у меня только ты и есть. Понимаешь, Гриша? Только ты и никто больше. Только ты. Да и больше никто не нужен, понимаешь? И сердце пропускает удар каждый раз, когда я представляю кого-то другого рядом с тобой. Как мне удержать тебя? – спросил он, словно сам для себя. – Ведь мне страшно даже подумать, что мы с тобой можем больше не увидеться. Вот скажи, что будет, если мы не встретимся больше никогда? – Глупыш... – прошептал Беляев и провёл ладонью по его волосам. – Глупыш... – повторил он снова, чуть медленнее. В этих словах не было злости или презрения – напротив, в них был страх и беззащитность, словно он боялся обидеть чем-то своего любимого, но очень хрупкого человека. Он наклонил голову набок и нежно поцеловал Юру в уголок губ. Потом взял его руку в свою и приложил к груди. Там, где под рубашкой томилось сердце, раздался тихий рокот, похожий на далёкий рокот прибоя, от которого по всему телу пробежала лёгкая дрожь. – Глупыш, я с тобой, – сказал он. – С тобой и никуда от тебя не денусь. И если когда-нибудь тебе станет страшно, не бойся. Я всегда буду рядом. У нас всё будет замечательно. Ты будешь молодцом, ведь мы уже одной ногой в будущем, дурачок. Просто чувствуй, и всё. Мы справимся, вот увидишь. И не мучай себя бессмысленными мыслями о нашей пусть скорой, но недолгой разлуке. Я очень тебя люблю. Больше, чем просто люблю. Гораздо больше. Я променял бы жизнь на один день с тобой. – Ты правда будешь со мной? – спросил Юра, заглядывая в его глаза. – Ты не шутишь? Правда, будешь? – Товарищ Панкратов, я запрещаю задавать вам вопросы, на которые вы знаете ответ и так. Повторяю ещё раз: я буду рядом. Если вы не можете верить мне на слово, поверьте хотя бы своим ощущениям, – Беляев подушечкой большого пальца нежно приподнял Юрин подбородок и заглянул в его глаза. – А теперь иди ко мне и прекращай свою меланхолию. Вожатый произнёс эти слова так проникновенно, что Юра неожиданно для самого себя вспомнил слова Цветаевой о небе, в котором можно летать. И вот он уже целует его холодные губы и чувствует, как где-то внутри зарождается какой-то пока ещё неопределённый трепет. Ещё никогда он не был так счастлив, а вместе с ним – и весь маленький мир, где они только что стояли. Гриша обнял его, и Юра, уже не думая о своих переживаниях, с замиранием сердца прижался к нему – и отдался той небывалой свободе, о которой он мечтал последние дни. Из глубин сердца поднимались такие чистые и светлые чувства, что ни о чём другом невозможно больше думать. Где-то в тайниках души, как солнце из тумана, разгоралась любовь, заполняла всё существо и заслоняла собой от всего мира, и вслед за ней приходил покой. Кажется, ничто уже не мог помешать этому великому единению, и так будет всегда. Панкратов чувствовал это и потому молчал, а Гриша всё ещё держал его в своих руках. Такой нежный, такой добрый, так сладко пахнущий хвойным парфюмом, и так прекрасно быть с ним рядом… Вдруг он оторвался от Юры, поднял глаза и молча поглядел на него. Взгляд его становился грустным и ласковым, словно он видел перед собой во мраке бездонной пропасти что-то такое, о чём раньше не подозревал. Выпрямился, сделал несколько шагов в сторону, и, когда музыкант увидел, что он собрался уходить, весь мир стал ещё более тёмным и неуютным. – Не уходи, Гриш... – жалобно попросил Панкратов, чувствуя, как из груди сама по себе вырывается мольба. – Не сегодня... Не сейчас. Можно, ты останешься? Пожалуйста. А? Ты мне очень-очень нужен… – Ну что ты, – тихо ответил Беляев и на секунду задержался в полосе света, падающего из окна на стену. – Как же я могу оставить тебя в одиночестве, мой милый мальчик? Просто хотел за пижамой сходить, не спать же мне в форме... – К чёрту пижаму! – вскрикнул юноша, подскочил на месте и обхватил его руками. Гриша огляделся на него с лёгкой улыбкой, но не отстранился. Юра лихорадочно целовал его куда-то в шею и чувствовал, что его охватывает знакомое сладкое возбуждение, от которого начинают дрожать коленки, и лицо наливается предательским румянцем. Беляев, впрочем, и сам не оставался равнодушен к его неожиданным прикосновениям и тоже прижался к партнёру всем телом, причём весь его вид выражал крайнюю степень томления и предвкушения. Ошалевший Юра ощутил на своей щеке его тёплую ладонь, неловко заправил прядь волос за ухо и поднял глаза, ожидая поцелуя. Но Гриша медлил, словно стесняясь, и, наконец, тихо прошептал ему в самое ухо: – Прошу тебя, не думай, что я остаюсь с тобой ради... – Я так и не думаю, – перебил его Лютик и, покраснев до кончиков ушей, снова уткнулся лицом в его пахнущий кипарисом воротник. Беляев длинно вздохнул и сильно прижал его к себе, так, что почти слился с ним в одно целое. Юра ощутил, как под его грудью поднимается и опускается сердце, а спины нежно касаются чужие крепкие ладони, запущенные под тонкую ткань рубашки. Ему захотелось сказать, что всё хорошо, и что он любит Гришу всем сердцем, но вместо этого он закрыл глаза и вобрал в себя приятный дух его одеколона. Вожатый снова глубоко вздохнул, и его ладони скользнули по Юриной спине вниз. Вскоре он осторожно уложил музыканта на кровать и поправил подушку под его головой. Потом наклонился к его лицу и нежно поцеловал его в губы. Панкратов почувствовал, как его тело подаётся вперёд, будто повинуясь чужой воле. Не делая ни единого лишнего движения, он медленно положил руки на плечи Гриши и обнял его, словно желая забрать себе и только себе всё его крепкое мускулистое тело, чтобы оказаться как можно ближе к нему, чтобы поглотить его целиком. Беляев мягко улыбался, и Юра позволил себе расслабиться и утонуть в его теплоте. Гриша зашептал что-то тихо и нежно. Юноша не понимал слов, но чётко улавливал их смысл. Он понимал, что это слова любви, и они действительно обволакивают его нежным шёлком. Руки Гриши гладили его по груди, по спине, по бёдрам, и тёплые волны следовали одна за другой. Луна уже не в первый раз становилась свидетелем небрежно раскиданной по полу формы: двух белых рубашек, двух пар брюк и двух помятых красных галстуков. Стоны Панкратова становились всё громче, и лунный свет переливался на нежных полуоткрытых губах, на белоснежных щеках, на подрагивающих ресницах, на тонких музыкальных пальцах, жадно впивающихся в чужую спину. А вместе с ритмичным движением бёдер внизу живота по телу юноши прокатывалось восхитительное чувство. Тело покрылось гусиной кожей, а Гриша шептал ему в ухо: – Мне никто никогда не будет нужен, кроме тебя, мой цветочек. – Даже... та рыжая бестия? ​– почти беззвучно отозвался Юра. – Я… видел, как она на тебя поглядывает. – Когда ты успел? – выдохнул Беляев. – Впрочем, это неважно. Она ничего для меня не значит. К тому же с тобой никому не сравниться. Этих слов было достаточно, чтоб успокоить трепетное сердце. Юра понял, что до сих пор может любить и быть любимым. И даже не кем-то там, а именно этим холодным и властным человеком, который на самом деле был самым чутким на свете. Он откинул голову и закрыл глаза. Его губы были распухшими от поцелуев, а на шее и ключицах хаотично краснели засосы. Ничто и никто не мог нарушить их покой. В комнате висела тишина, нарушаемая лишь обрывистыми выдохами, луна и звёзды мерцали в окне, напоминая, что утро уже в пути, и ещё немного, и лагерь пробудится и вновь зажужжит, словно рой диких пчёл. И снова придётся прятаться от этого мира под масками сурового вожатого Григория Васильевича и шкодливого музыканта Юрия Панкратова. За запертой дверью комнаты послышался стук маленьких каблучков.