и ты уснёшь, когда сойдут все шрамы

Минато чинно сидит за столом, с надменным лицом обсуждая что-то со вторым снобом, чьего имени Наруто даже не потрудился запомнить. Сам мальчик напряжённо сжимает вилку в левой руке, отсчитывая секунды. Совсем скоро ему можно будет покинуть стол, сослаться на плохое самочувствие, скомкано извинившись и чопорно поклонившись. А пока — спина ровная, взгляд высокомерный, манеры безупречные. Наруто сглотнул и подавил в себе желание отбросить приборы вон и закричать: «Не смотри! Прекрати!». Было страшно и тревожно: тёмные глаза медленно препарировали будто бы лазером, оставляя за собой обжигающий след. Узумаки украдкой бросил ответный взгляд, туда, в тёмный угол, где охотник наблюдал за своей добычей. Ему в ответ сально ухмыльнулись. Мальчик тут же потупил глаза в полупустую тарелку. Аккуратно отставив нож с вилкой и спрятав дрожащие руки, Наруто подал голос: — Простите, отец, я неважно себя чувствую. Могу ли я подняться к себе? Минато, оценив побледневшее лицо и бегающие глаза сына, небрежно махнул рукой. Мальчик вежливо поклонился ему и гостю и исчез, вспархивая по лестнице. — Посмотри, что с ним, — кивнул в сторону, куда ушёл Наруто, Минато, обращаясь к одному из своих охранников. Тот бесшумно удалился, подавляя ухмылку. Наруто закрыл дверь и уселся на кровать, запуская ладонь в волосы и оттягивая их, успокаиваясь. Всё в порядке. Дома полно других людей, значит, его не тронут. Всё хорошо. Мальчик повторял это про себя, как мантру, убаюкивая грохочущее сердце. Дверь внезапно распахнулась, и Наруто испуганно подпрыгнул на кровати. — Что с тобой? Твой папочка волнуется, Наруто-кун, — шепелявит мужчина. Мальчик медленно отползает на кровати назад, смотря на него, как мышь на удава. — Д-да вот, голова р-разболелась. Н-неважно себя чувствую, — мямлит Наруто. Мужчина лишь сильнее скалится. — Иди ко мне, я знаю хороший способ отвлечься от боли, — шепчет Он, сокращая расстояние и вытягивая руки. Узумаки судорожно мотает головой, испуганно сверкая глазами. — Не н-надо. Я-я буду к-кричать, — лепечет Наруто, содрогаясь от ужаса. Зверь мягкой поступью приближается, скаля зубы и готовясь вонзить клыки в плоть, чтобы вгрызться и разбрызгать кровь во все стороны. Ни шанса на сопротивление. Ни шанса на спасение. Снова один на один. Заведомо проигранная схватка. Наруто обнимает себя тонкими, хилыми руками в попытке оградиться и защититься, хотя понимает, что никто и ничто ему не поможет. Глаза от напряжения болят и слезятся: Наруто даже моргнуть боится, чтобы не упустить момент, когда зверь набросится на него, наступая когтистой лапой на горло и выдавливая хрипы. Уже скоро. Совсем скоро. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Наступает оглушающая тишина. Всё замирает. Вдруг тиканье срывается на бешеный темп вместе с сердцем, когда на Наруто, словно в замедленной съёмке, бросается мужчина: сначала ухмыляется, потом хищно блестит глазами и срывается с места, смыкая огромные ладони на шее. Вдавливает коленом хрупкое тело в кровать, а после нависает сверху, что-то яростно шипя. У Наруто в голове — Тиктактиктактиктактиктактиктактиктактиктактиктак. И ужас, въевшийся в кайму глаз. А ниже, мелкой строкой: Помогите. А потом жизнь приходит в движение: он уже голый, но всё ещё сопротивляющийся, извивающийся, кусающийся, царапающийся. Пока зверь не перекусит ему позвоночник, умерщвляя, он не бросит попыток спастись. Всё живое хочет жить. Наруто живой. Ненадолго — шепчут изнутри мерзко. Наруто размахивает руками и ногами во все стороны, пытаясь ударить, сбросить и убрать руку с горла, чтобы кричать. Чтобы высвободить весь ужас и страх, обуревающие его, но получаются лишь хрипы и слабые удары. С каждой секундой спать хочется лишь больше. А картинка размывается из-за пелены слёз. Сил почти нет. Внизу чувствуется увеличивающееся жжение, и Наруто не успевает ничего сделать, как чужая плоть с хлопком бёдер о его промежность оказывается внутри. Узумаки беззвучно кричит, широко распахивая глаза и царапая ногтями руку на шее. Боль, словно его разорвали пополам, искромсали, зашили и снова порвали, импульсами расходится по всему телу, отдавая в мозг, и не прекращается ни на секунду. Наконец, рука на шее исчезает, и Наруто получает доступ к воздуху и кричит. Плаксиво, громко и надрывно. Высвобождая боль, отчаяние и умершую надежду. Срывается на рыдания, в стократ сильнее размахивая руками. Мужчина с лёгкостью перехватывает их одной своей и начинает двигаться, как поршень, не обращая внимание на крики. — Отпусти! Пусти меня! — завывает Наруто, когда боль становится невыносимой, — Папа! Папа! Отец! — но всё остаётся немо к его просьбам. Время не останавливает свой ход, спасение не приходит. Лишь кровать жалобно скрипит от натуги. Наруто то теряет сознание от боли, то приходит в себя от неё же, но ужас будто бы и не желает заканчиваться: мужчина надсадно пыхтит над ним, и капли его пота падают мальчику на лицо, смешиваясь со слезами; пережимает ему давно онемевшие руки и двигаетсядвигаетсядвигается, выдавливая отвратительные хлюпающие звуки снизу. Сил нет. Наруто закрывает глаза. Открывает он их в следующий раз, когда слышит шум голосов за собственной дверью. Это отец и Он. — Что с ним? — Простыл, должно быть, Узумаки-сама, температурит. Простыл. Наруто смежает свинцовые веки, позволяя усталости и боли накрыть себя пуховым одеялом.

***

— У меня для тебя задание, — отвратительно бодро говорит Какаши. Наруто вскидывает на него равнодушный взгляд, — Рисуй, — на стол опускаются лист и карандаш. — Что рисовать? — не понимает Наруто. — Что-нибудь, — отвечает Какаши, пожимая плечами. Узумаки закатывает глаза. — Что за задание такое? Рисовать. У нас урок рисования? Как в начальной школе? А тема будет? — язвит Наруто. Какаши снисходительно улыбается. — Тема: твои мысли. Может, твоё видение мира. Нарисуй то, что перед глазами. Узумаки обводит психиатра скептическим взглядом и берёт карандаш в руки. Тот привычно ложится между пальцами, словно так и должно быть. Наруто переводит взгляд на девственно чистый лист и замирает. Каким он видит мир? Ха. Ему достаточно просто заштриховать бумагу по всему периметру, и это и будет ответом. Его мир — серая пелена. Тусклость, безвыходность и отчаяние. Просто завеса, сквозь которую ничего не видно и не слышно. Решая не заморачиваться, Наруто неторопливо ведёт грифелем по листу, постепенно заполняя белое пространство серым. Он настолько увлекается, что даже не сразу понимает, что свободного места больше не осталось. А Какаши рядом не сводит с него тёмных проницательных глаз. Узумаки прожигает лист взглядом, пытаясь понять, чего же не хватает рисунку. Но рука, словно живущая сама по себе, выводит на сером полотне слабые силуэты ладоней и сжатых кулаков. Наруто, сам не понимая почему, заворожённо смотрит на них. Смотритсмотритсмотрит. Ладони и сжатые кулаки приходят в движение. Долбят в разнобой, хватают пустоту, азбукой Морзе выстукивают просьбу о помощи. Наруто узнаёт себя. Свои ладони. Свои сжатые кулаки. Стучащие в двери, окна, сердца и души, но не находящие отклика. Спасения. Наруто всё ещё смотрит, когда вокруг всё начинает кружиться. Как будто кто-то надавил на рычаг, и карусель пришла в движение. Лошади, олени, медведи и тигры качаются вверх и вниз под навязчивую детскую музыку, вызывающую дрожь. В уши втекают истошные крики. Все его. Наруто. Призрачные «Помогите!» и «Отпустите!», смешиваются с завываниями и рыданиями, переходят в всхлипы и икоту, в конце концов затихая. Наруто тошнит, выворачивает и ломает. Это противно, мерзко, ужасно, гнусно, отталкивающе. Именно так, как он и заслуживает. Да, это его вина. Всё так и должно было быть. Он- На плечо ложится рука, вырывая из вереницы сумасшествия. Наруто вздрагивает. Переводит стеклянный взгляд на Какаши. Тот обнимает его лицо ладонями — он слишком близко! — и большими пальцами стирает влагу с щёк. А затем кладёт голову мальчика себе на плечо и молчит. Отвратительно понимающе молчит. Наруто хочет оттолкнуть, прокричать «Не смей прикасаться!», но послушно ложится и тоже молчит. Как всегда и привык. Наруто закрывает глаза. Он опять простыл.

***

Наруто ходит, кажется, бесконечно долго в этом каменном ледяном лабиринте, каждый раз натыкаясь на тупик. Небо — тёмное, угрожающее; ветер — холодный, пронизывающий; и всё вокруг — безмолвное, замершее. Безжизненное. Узумаки раздражённо выдыхает, когда видит впереди каменную стену, и поворачивает направо. Идёт. Затем налево. Снова направо. Опять налево. Тупик. Чертовщина. Наруто ведёт плечами, скидывая липкое ощущение слежки, и садится на землю. Она тоже ледяная. А ещё твёрдая. И мёртвая. Позади слышатся тяжёлые шаги. Внутри Наруто всё обрывается. Он узнáет эту поступь из тысячи. Дыхание сбивается, а уши закладывает. Там только судорожная дробь сердца, как пулемётная очередь, и ультразвук. Наруто поворачивает голову и застывает. — У-учиха? Тот возвышается над ним коршуном. На фарфоровом бледном лице застыла маска равнодушия, но тёмные, удивительно живые глаза впиваются и распарывают внутренности. Вдруг крылья его носа вздрагивают, и Саске шумно втягивает воздух. — Ты боишься меня? — страшно хрипит он, по-птичьи наклоняя голову. Наруто замирает под его взглядом, боясь даже дышать. И молчит. — Боишься? Саске разражается хохотом: низким, басистым, совсем несвойственным ему, и становится другим. Он истошно кричит голосом Наруто «Отпустите!», потом визгливо: «Помогите!» и смеётся. Смеётсясмеётсясмеётсясмеётся. Наруто отползает назад и хочет закричать, но голос пропал, и сил выдавить из себя что-то просто нет. Теперь перед Наруто не Учиха, а Он. Его кошмар. Его персональный палач. Он раскатисто хохочет и тянет огромные ладони к шее Наруто, шипя: — Ты боишься меня? И бросается на него. Как тогда.

***

Наруто резко вздыхает и открывает глаза, словно выныривает из-под толщи воды и делает жадный глоток воздуха, а не просыпается. Реальность оказывается чуть приятнее сна. Но совсем чуть-чуть. Небо заволокло нежно-розовыми облаками, и сад купается в последних ласковых солнечных лучах, откликаясь нестройным хором цикад. Рядом сидит донельзя спокойный Какаши, читающий книгу Наруто, и даже бровью не ведёт, когда последний с тихим стоном отрывается от его плеча. — Ужин скоро. Надо идти, — говорит психиатр, не упоминая — спасибо большое, — произошедшего. Наруто безмолвно кивает ему. — Наруто-кун, тебе надо есть. Хоть понемногу. Волос скоро не останется, — усмехается он, проводя горячей сухой ладонью по мёртвым светлым волосам, — Зубы хоть пока не крошатся? — Пока нет, — огрызается Узумаки, но всё же поднимается и направляется в больницу. Какаши, продолжая ухмыляться, идёт за ним.

***

Саске откинул волосы со лба и прибавил громкости в наушниках, чтобы не слышать звон летающей на первом этаже посуды. Отец кричал на мать, мать кричала на отца — и так до бесконечности, до хрипоты и нервного срыва. Ничего нового. Гротескно и отвратительно. Хотелось заставить время замереть, навсегда увязнуть в липком мареве жизни; оглохнуть, ослепнуть, онеметь и просто быть. Или не. Но Саске лишь безразлично взирал на стучащие по стеклу капли дождя, пока в ушах играла грустная мелодия без слов. Дни тянулись бесконечной чередой раздражения-ненависти-скуки. Саске чувствовал себя настолько утомлённым, что даже не понимал, что может помочь ему отдохнуть. Казалось, выхода не было: сон не помогал, люди раздражали, а то, что раньше интересовало, сейчас вызывало лишь обречённые вздохи. Всё вокруг в миг посерело, потеряло смысл и обуглилось уродливо. Чего-то не хватало. Саске не хотел думать об этом «чем-то» и том, что сам глупо попался. Но его ведь никто не спрашивал. Думалось против воли. И дико раздражало. Какого хрена он чувствует себя чёртовой мозаикой, от которой откололась деталька, после чего посыпалась вся картина? Какого хрена так тоскливо, серо, безлико и раздражающе? Какого хрена так хочется вырезáть фигурки из яблок и рассказывать чушь, выдуманную находу? Какого хрена так хочется вновь окунуться в холодную усталую пучину синих глаз? Вдохнуть отсутствующий запах? Словить на себе задумчиво-пустой взгляд? Пересчитать выпирающие кости подушечками пальцев, хоть и не-по-зво-ле-но. Какого. Хрена? Саске не скучает. Ни в коем случае. Его просто веселить больше некому. С того момента, как он видел Наруто, прошло две недели. Две недели и тринадцать часов. Нет, он не считал. Может стоило перестать глупо прятаться и просто сходить к нему, но было… страшно. И ещё страшнее — признаться себе в этом. Привязываться — страшно. Любить — страшно. Это ни к чему не приведёт. Мама с папой тоже любили друг друга. Но сейчас от их любви осталась только разбитая посуда, с которой бились годы жизни вместе, чувства, привязанности… Всё рушилось. И Саске банально страшно. Остаться после на руинах своего призрачного минутного счастья. С сожалением, с ненавистью и болью провожать чужую спину взглядом. Всё это — пустое. Легче не любить. Легче просто «не». Отменить себя. Эту жизнь. Может, Наруто и прав. Ни в чём нет смысла. На голову ложится большая ладонь. Саске вздрагивает и вытаскивает наушник. Итачи смотрит на него своими тёплыми усталыми глазами. А фоном — крики, обвинения, рыдания. — Подумал, может, тебе одиноко? — говорит Итачи. Саске закатывает глаза и выставляет колючки: — Мне не одиннадцать, Итачи. Меня не надо утешать, когда родители ссорятся, — ощутимое «надо, пожалуйста, утешь», остаётся висеть в воздухе. Саске гордый. Саске не слабый. А Итачи не глупый. Ему не надо говорить. Он всё и так понимает. Поэтому ложится в чужую кровать, за руку притягивает слабо сопротивляющегося брата к себе и обвивает конечностями, укрывая от всего мира. И наступает блаженная тишина. Словно заволокло куполом. Никаких криков, ссор и волнений. Только тихое тёплое дыхание, запах сладковатого парфюма и уютные объятия брата. Это самое лучшее и любимое место Саске. Но он в этом, конечно же, никогда не признается. — Ты сам не свой в последнее время. Что случилось? — шепчет Итачи. Саске в ответ долго молчит, раздумывая. — Нии-сан, а ты не боишься…любить? — мямлит младший, и Итачи даже не сразу разбирает слов. — Любовь, конечно, штука сложная и причиняющая боль… но бежать от неё и бояться не надо. Всех заденет. Рано или поздно, — размеренно говорит он, укладывая подбородок на макушку брата, — А ты что, влюбился? — усмехается Итачи, и в ответ ему раздаётся яростное шипение, из которого самое ласковое «пошёл на хуй, противный нии-сан». Итачи ласково смеётся, сильнее стискивая Саске в своих объятиях, а тот расслабляется, чувствуя, как напряжение уходит. Может быть, Итачи и прав. Бояться нечего. Саске гордый. А ещё Саске не слабый. Саске надеется, что всё бессмысленное однажды обретёт смысл и цель.