Сквозь сумрак

Часы на кухне показывали начало второго часа ночи, когда Гарри завалился домой, изнывая от усталости. Последние несколько трансгрессий вытянули из него все, словно выкрутили душу наизнанку и вытряхнули даже пыль из самых дальних уголков. Тело гудело странным, смутным гулом — смесью физического истощения и нервного, почти электрического возбуждения, которое никак не хотело утихать. Очень сильно хотелось просто скинуть одежду и свалиться спать, но еще ему катастрофически хотелось в душ. Или в ванну. И поесть. Совместить — вообще идеально. Так что первым делом Гарри поставил набираться воду в ванну, затем разогрел остатки пирога в микроволновке и начал раздеваться. Глаза невольно зацепились за серый пиджак, немного большеватый ему в плечах, и он понял, что забыл вернуть его Эдварду. И, кажется, забыл свою волшебную палочку из остролиста во внутреннем кармане. Весьма опрометчиво с его стороны. Хотя… это же пиджак Эдварда. Даже если бы он вернул его, Гарри был более чем уверен, что Эдвард вернул бы ему палочку в целости и сохранности. В этом странном, новом доверии между ними не было места для сомнений. Он отложил палочку на тумбочку, а пиджак… не повесил в шкаф. Просто оставил на спинке стула, чтобы он был виден. Ничего страшного, если он вернет его позже. Вода в ванне была чуть холоднее, чем адово пекло, и довольно расслабляющей. Гарри нырнул в нее с головой, позволив жидкости заглушить мир, а затем откинулся затылком на прохладный каменный бортик, глядя в потолок, где играли блики от воды. Странные, непрошеные мысли в последнее время все чаще лезли в его непутевую голову. А еще непонятные, плотные, как туман, чувства, в которых он боялся признаться даже самому себе. Эдвард нравился ему. Как и все Каллены. И Белла. Они все были хорошими людьми (даром, что вампиры), они искренне заботились о нем, и ему хотелось отплатить им тем же. Но тут было что-то еще. Что-то особое, сокровенное и пугающее, что было связано именно с Эдвардом. Ему нравилось проводить с ним время, более того, ему жадно хотелось проводить с ним больше времени — но он боялся показаться навязчивым, прилипчивым, как надоедливая муха. К тому же у Эдварда была Белла и, в конце концов, собственная замечательная семья, так что Гарри не смел отнимать у него больше времени, чем тот был готов ему уделить. Эта мысль щемила где-то под ребрами, холодной, несправедливой иглой. Иногда это походило на сумасшествие. Импульсивная мысль, неосознанное желание находиться рядом, касаться его — его вещей, когда его нет рядом, вдыхать его умопомрачительный запах, который теперь казался не просто ароматом, а географией незнакомой страны, куда его тянуло безо всякой карты. Это и правда было сродни безумию. Красивому, головокружительному и абсолютно запретному. С Поттером раньше никогда не случалось ничего подобного, и это сводило с ума. Вопреки расхожему мнению, Гарри не был дураком. И слепцом он тоже не был (может, только иногда). Да, он мог упустить некоторые детали ввиду своей неопытности, но общую суть происходящего с ним он уловил. И она его пугала. Потому что это было похоже на падение с огромной высоты — захватывающе, но неумолимо. С ним случалось нечто подобное. Просто не все сразу. И не в таких сокрушительных масштабах. Он вспомнил свое смущение, когда приглашал Чжоу Чанг на бал, сдавленный комок в горле и влажные ладони. Вспомнил ее мягкие, солоноватые на вкус губы при их первом, неловком поцелуе — больше похожем на столкновение, чем на нежность. Он помнил, какая нежная и белая у Джинни кожа — ее хотелось касаться, водить по ней пальцами, пока не надоест, обводя тонкие, хрупкие косточки на запястьях. Ему всегда нравилось, какая сила скрывалась в этих, казалось бы, хрупких руках, как яростно она сжимала ручку метлы. Это были теплые, хорошие воспоминания. Но они были… плоскими. Как красивые иллюстрации в книге. В них не было того глубинного резонанса, той дрожи в основании позвоночника, которая пробегала сейчас, когда он просто думал об Эдварде. Гарри поднял руку из воды. Капли стекали по предплечью, оставляя серебристые дорожки на коже. Он аккуратно, на пробу, медленно, едва касаясь подушечками, провел пальцами по ребру ладони, от запястья к костяшкам пальцев. Его глаза закрылись. Пальцы повели дальше. Он огладил свое запястье, обвел выступающую косточку по кругу, почувствовав под кожей ритмичный, живой стук крови. Потом совсем легко, почти невесомо, царапнул себя короткими ногтями по голубым, тонким венам. Ничего. Лишь привычное ощущение собственного тела. Теплое, знакомое, нейтральное. Но стоило представить… стоило позволить мысленной картинке проявиться во всех деталях, что это не его собственные, теплые пальцы огибают каждую костяшку, прочерчивая путаную, нетерпеливую тропинку по рисунку вен на его руке… Что эти пальцы другие. Холодные, как отполированный мрамор, и невероятно сильные, способные с легкостью сокрушить камень, но движущиеся сейчас с почти болезненной, сдерживаемой осторожностью… По телу тут же, от самых корней мокрых волос и до кончиков непроизвольно подгибающихся от чего-то, что было сильнее удовольствия, пальцев ног, пробежала содрогающая стая мурашек. Не просто гусиная кожа, а целый электрический шторм под кожей. Гарри почувствовал, как горячее, плотное напряжение скатывается и скапливается внизу живота, и тут же, почти в панике, распахнул глаза. Его член, отзывчивый и предательский, напрягся и набух, ясно выказывая свой немой интерес, но все еще спокойно лежал между расставленных в воде бедер. Этот простой физиологический факт был одновременно и обвинением, и подтверждением всех его самых темных догадок. Он резко выдохнул, откинув голову. «Хорошо. Ладно. Так», — бессвязно прошептал он в тишину ванной комнаты. Освежающая, почти ледяная вода из крана и насильно вызванный в воображении образ Филча в розовой пачке и с перьями на голове немного взбодрили его и остудили блуждающий в опасных фантазиях ум, а также пылающие, будто в лихорадке, щеки. Напряжение спало, отступив. Гарри помылся в рекордные сроки, стараясь не смотреть на свое отражение в воде и уж тем более не думать о чьих-либо пальцах, губах или глазах цвета жидкого янтаря. Прохладный, почти холодный воздух спальни тут же окутал его разгоряченную кожу, и парень невольно поежился, чувствуя, как соски напряглись от резкой смены температуры. Идти на кухню за пирогом уже не хотелось — казалось, любой звук, любой свет будут слишком грубым вторжением в хрупкую тишину его мыслей. Он просто призвал тарелку магией и проглотил еду в три больших, почти не чувствуя вкуса, укуса, налил воды в трансфигурированный стакан и повалился на кровать. Но сон не шел. Гарри чувствовал себя выжатым, как лимон, но просто провалиться в темноту и забытье у него не получалось. Он ворочался с одного бока на другой, подминая под себя одеяло, которое то становилось невыносимо жарким саваном, то казалось слишком легким, оставляя кожу беззащитной. Назойливые, как осенние мухи, мысли лезли в голову, выстраиваясь в четкую, неумолимую цепь. Он вспомнил, как в самом начале подумал, что Эдвард и его семья — полувейлы, настолько их красота была неотмирной, завораживающей, почти болезненной для восприятия. Вспомнил тот случай на кухне, когда подумал, что Эдвард пытался его очаровать, и как тогда это показалось ему смешным и нелепым. Слабая, горьковатая улыбка тронула его губы. Следующим его воспоминанием стали уже не образы, а детали: алые, пухлые губы — нижняя гораздо полнее верхней, словно созданная для того, чтобы кусать, — на идеально белой, холодной коже. И Гарри сдался. Он просто лег на спину, уставившись в потолок, и позволил мыслям течь. Он не мог не думать об Эдварде. Чувствовал, что хочет рассматривать его, изучать каждую черту, как изучают сложное заклинание. Хотел касаться — не случайно, а намеренно, чтобы понять текстуру этой каменной кожи, почувствовать ее реальность. И он больше не хотел себе запрещать об этом думать. Он понимал, в какие бурные, темные воды могут завести его эти мысли и желания, но покорно — словно очарованный сиреной моряк, уже слышащий гибельную песню, — не мог и не хотел останавливаться. И тогда, в тишине своей спальни, под аккомпанемент шума леса за окном, он впервые сознательно, без страха и упрека, позволил себе подумать о том, что ему действительно нравилось. Что всегда нравилось, где-то очень глубоко, под толстым слоем страха, непонимания и навязанных норм. Пару раз в младшей школе, в те редкие мгновения, когда Дадли и его банда теряли его из виду, он видел, как где-нибудь в тихом переулке или у задних ворот парка стоят двое парней постарше. Они не целовались, нет. Они просто стояли близко-близко, их пальцы были сплетены, а большие палец одного мягко, почти незаметно, водил по костяшкам другого. Или один, улыбаясь, смахнул со лба другого прядь волос, и в этом жесте была такая нежность, такая тихая, лишенная показухи забота, что у маленького Гарри, вечно голодного и обделенного лаской, в груди сжалось что-то теплое и болезненное. Тогда он не знал, что это значит, но подумал, что это очень правильно. Что здорово, когда двое друзей (или братьев) могут так заботиться друг о друге. Ему отчаянно хотелось иметь такого брата или друга, который бы так же мягко, без насмешки, трепал его по вечно взъерошенным волосам. Потом он узнал. От Дадли, с его наглой, самодовольной ухмылкой. Узнал, что двум мужчинам или парням нельзя так заботиться друг о друге. Потому что это мерзко, противно, ненормально. И тех, кто так делает, называют педиками, голубыми и другими обидными, режущими слух словами, которые Дадли выкрикивал с особой жестокостью, как будто сам факт их существования оскорблял его лично. Еще позже, после ужина, сидя в своей каморке, он услышал от дяди Вернона раскатистое, полное праведного гнева повествование о том, как он уволил одного своего сотрудника. «Богомерзкий извращенец, — фыркал Вернон, краснея от возмущения. — Спал с другими мужчинами, представляешь? Пришлось поскорее от него избавиться, пока он не запятнал репутацию нашей семьи и фирмы «Граннингс»! Не дай бог об этом узнают компаньоны. Это был бы крах!» Тетя Петунья брезгливо морщилась, поддакивая, а Гарри, в силу своей юности и полной оторванности от любых проявлений нежности, отчаянно не понимал: что плохого в том, чтобы один мужчина любил другого? Разве любовь — это плохо? Но раз дядя Вернон и тетя Петунья, его единственные ориентиры в мире взрослых, говорили, что это мерзко и странно, он решил не верить им на слово — в глубине души чувствуя фальшь, — но и интересоваться, копать глубже тоже не стал. Было страшно. Потом он и вовсе как-то забыл об этих вопросах, загнал их в самый дальний чулан сознания. В Хогвартсе к этому, кажется, относились чуть терпимее, или, может, просто скрытнее. Он лично видел, благодаря Мантии-невидимке и карте Мародеров, несколько пар старшекурсников в темных уголках заброшенных классов, в укромных нишах библиотеки и, конечно, на Астрономической башне под звездным небом. Но «терпимее» — совершенно не означало «приветствовали». Вовсе нет. То ли в силу чопорного английского воспитания, пропитавшего даже мир волшебников, то ли из-за вековых предрассудков, но такие отношения старались не выносить на люди. Он слышал пару раз, как другие ученики — в основном маглорожденные и полукровки, выросшие в тех же средах, что и Дадли, — оскорбляли таких парней. Но он видел и другое: как Драко Малфой, до которого дошли слухи о парне-гее со Слизерина (это было на том злополучном шестом курсе), лишь презрительно, по-змеиному, скривил губы — точь-в-точь как его мать. Ни слова, ни жеста, кроме этого короткого, холодного выражения лица. Его свита тоже молчала. Возможно, среди чистокровных, в их замкнутом, древнем мире, такое было… не принято обсуждать? Или просто являлось еще одной гранью их сложного, скрытного бытия? Гарри не знал. Он мог бы спросить у Рона, но боялся непонимания, боялся смутить друга, боялся, что тот посмотрит на него иначе. Да и… спрашивать не особо хотелось. Ведь Гарри нравились девушки, правда же? Нравилась Джинни — яркая, сильная, родная. И он решил просто не вмешиваться в естественный ход событий на своем, и так довольно беспорядочном, любовном фронте. Если он у него вообще был. А потом была Америка. Свободная, шумная, вольная Америка. Здесь все, казалось, дышало иначе. И волшебники, и магглы не особо скрывали, кто они. В первое время это даже ошарашило Гарри. На улицах Сиэтла, в уютных барах Форкса, на случайном концерте, на который он попал благодаря новому знакомому, он видел однополые пары. Они держались за руки, смеялись, целовались на прощание у машин — просто, естественно, без оглядки. И в нем крепла тихая, твердая уверенность: он был прав, а Дурсли — нет. Эти люди были абсолютно нормальными. Счастливыми. Иметь то, что было у них, — не было преступлением. И хотя все эти мысли, наблюдения, крупицы понимания отложились в его голове уже давно, свою личную причастность к этому миру Гарри старательно, почти яростно игнорировал. Отгораживался. Боялся. И вот теперь, в тишине ночи, когда внутренние барьеры, возведенные страхом и чужими мнениями, рушились один за другим под напором нового, всепоглощающего чувства, он, возможно, был готов признать. Не вслух. Не кому-то. Но себе. Тихо, в темноте. Что ему нравится Эдвард Каллен. Ну вот. Он сказал. Или, если точнее, допустил эту мысль, впустил ее в сознание и оставил там, не гоня прочь. Но легче от этого не стало. Напротив. Стало страшнее. Потому что мысль обрела форму, вес, реальность. Ему нравится Эдвард Каллен. Нравится. Гарри попытался распробовать это слово, перекатывая его мысленно, как слишком горячую конфету. «Нравится». Он поморщился. Нет, не оно. Оно было слишком простым, слишком блеклым для того вихря, что бушевал у него внутри. Оно подходило для хорошей книги или вкусной еды. Не для этого. Он бы сказал, что влюблен, но интуитивно, костно чувствовал, что это еще не любовь. Любовь — это что-то более зрелое, более спокойное и глубокое. То, что он чувствовал, было диким, непокорным, пугающим в своей интенсивности. Он не мог назвать это ни одержимостью, ни зависимостью, ни простой симпатией. Как и в случае со звездным небом на горе, он снова столкнулся с невозможностью подобрать точное слово. Язык оказался слишком беден для этого нового, незнакомого ландшафта его души. Но решил, что пока, для начала, ему хватит и простого, честного «нравится». Это был первый, робкий шаг из тени. — Мне нравится Эдвард Каллен, — зачем-то вслух, шепотом, произнес он в подушку. Звучало немного странно, непривычно для собственного слуха. Но в целом… ничего ужасного. Земля не разверзлась, небо не упало. Просто констатация факта, который уже существовал, независимо от его воли. «Да, если не брать во внимание маленькую деталь, что он твой друг, который, по всей видимости, встречается с твоей же подругой», — тут же, ядовито и безжалостно, проснулся противный внутренний старикашка Гарри, тот самый голос, которого он в шутку называл Голосом Разума (или Совести). Кажется, лишь его оборона держалась до последнего, не желая капитулировать перед чувствами. И, как ни парадоксально, Гарри по этому внутреннему зануде даже немного скучал. И как бы ни было горько и неприятно это признавать, старикашка, черт побери, был прав. Самый что ни на есть правый. Как бы сильно Гарри ни нравился Эдвард, какие бы сложные, яркие чувства он к нему ни испытывал, он не встанет между ними. Он не станет тем, кто сеет раздор, кто своими скрытыми желаниями рушит что-то хрупкое и важное для другого человека. Он не заставит Эдварда выбирать. Потому что настоящая забота, та самая, о которой он мечтал в детстве, глядя на незнакомых парней в переулке, — это не требовать для себя всего, а желать счастья другому. Даже если это счастье не включает тебя. С этим тяжелым, но окончательным решением на душе стало чуть спокойнее, но и бесконечно пустее. Он перевернулся на бок, лицом к окну, за которым темнел лес, и наконец сомкнул веки. Сон накрыл его не сразу, но настойчиво, уводя в мир без снов, где не было ни красивых вампиров, ни мучительных выборов, ни этого нового, огромного чувства, которое теперь, признанное, навсегда поселилось внутри него, тихое и неизбывное.

***

Это разбудило его среди ночи — не звук, не свет, а ощущение. Тянущее, сосущее чувство где-то глубоко в солнечном сплетении, холодная крючковатая рука, зацепившаяся за самую суть его существа. Оно уже знакомым, но от этого не менее отвратительным зовом потянуло его вдаль, прочь из теплой постели, прочь от хрупкого мира сновидений. Гарри резво соскочил с кровати, сердце упало где-то в пятки. Он понимал, что это значит. Понимал и ненавидел это понимание. Часы на тумбочке, освещенные полоской лунного света, показывали ровно полночь. Ирония судьбы — пограничный час. Между вчера и сегодня, между жизнью и не-жизнью. Последние пару дней он ложился поздно, пытаясь утопить беспокойные мысли в старых книгах, купленных еще в Сиэтле. Сегодня, наконец, лег пораньше, надеясь на милость долгого, глубокого сна. У него оставался один формальный школьный день, на котором подводили итоги, и он отчаянно хотел перед ним выспаться, почувствовать себя просто человеком, а не… тем, кем он был. Очевидно, у Смерти были на него другие планы. Вечные, неумолимые и абсолютно бесчувственные к его человеческой усталости. Гарри, все еще в полусне, вновь столкнулся с вечной дилеммой — что надеть на такую «работу»? Костюма жнеца у него не было. В конце концов, он просто натянул свои повседневные джинсы и темную футболку, а сверху, больше для психологического барьера, чем от холода, накинул кожаную куртку. Он сделал рывок вслед за внутренним холодным зовом, и мир вокруг пропал в черной вспышке. Через пару секунд он уже стоял в чужом доме. Судя по окружавшей его кромешной темноте и тишине, он был примерно в той же временной зоне. Воздух пахло кофе, пихтовым освежителем и чем-то глубоко домашним, уютным — запахом прожитых лет и семейного тепла. Этот запах резанул его острее любого ножа. Гарри старался не нервничать, заставлял дыхание быть ровным, но у него это получалось плохо. Руки слегка дрожали. В прошлый раз он не был готов к тому, что его ожидало — к хрупкости человеческой жизни, покидающей тело. Но и сейчас, зная, что делать, он чувствовал себя чужаком, вором, нарушающим священный покой частной жизни. Он был незваным гостем, пришедшим в самый страшный час. Зажег кончиком палочки приглушенный Люмос и на всякий случай, шепотом, сотворил Гоменум Ревелио. Эфирная сеть дрогнула, показав ему четыре теплых, спящих силуэта-всплеска: двое наверху, в разных комнатах, и еще двое — совсем рядом, прямо над его головой, в одной постели. Сердце Гарри сжалось. Семья. Он тихо, как призрак, поднялся по лестнице, стараясь, чтобы половицы не скрипнули под его ногами. Дверь в хозяйскую спальню была приоткрыта. Гарри заглянул внутрь. Под одним одеялом, в слабом свете уличного фонаря из окна, мирно спали мужчина и женщина средних лет. Ее рука лежала у него на груди, его дыхание было ровным и глубоким. Картина такой обыденной, такой хрупкой нежности ударила Гарри с неожиданной силой. Он замер на пороге, парализованный внезапно нахлынувшей нерешительностью. Как? Стоило ли будить его, обрекая на последние минуты ужаса и прощания? Или забрать душу тихо, пока он спит, пощадив его психику, но отняв последний шанс что-то сказать, что-то решить? Что милосерднее? Что менее жестоко? У него не было ответа. Ему вообще не нравилась эта «работа». Она была грязной, тяжелой, она оставляла на душе несмываемый осадок пепла. Но он был обязан ее выполнять. Это была цена. Цена за вторую жизнь, за солнце на коже, за смех Беллы, за звезды, показанные Эдварду… За возможность чувствовать. Он продал часть своей души за это, и теперь приходилось платить по счетам. В конце концов, движимый смутным чувством, что у человека должно быть право проститься, он решился. Быстро, почти беззвучно, он наложил на женщину сильное заклинание сна — чтобы она не проснулась, — а на мужчину — Силенцио. Потом легонько тронул его плечо, подкрепляя прикосновение Эннервейтом. Мужчина дернулся, как от удара током, и резко открыл глаза. Секунда полной дезориентации, тупого непонимания — и затем взгляд, наткнувшийся на темную фигуру в дверном проеме. Ужас, чистый, животный, немой, затопил его с головой. Горло свело спазмом, но ни звука не вырвалось — чары работали. Он инстинктивно рванулся сесть, потянувшись дрожащей рукой к светильнику на тумбочке. Пальцы проскальзывали мимо выключателя раз, другой — будто смазанные маслом ужаса. Он уже знал. Не умом, а всем нутром, каждой клеткой, чувствовал, как что-то внутри, самое теплое и живое, обволакивает могильный, беспросветный холод. Его рука, уже автоматически, потянулась к жене — разбудить, крикнуть ей, чтобы брала детей и бежала, бежала куда глаза глядят… Но в комнате вдруг стало светлее. Не от лампы. Два мягких, холодных шара света, похожих на пойманных светлячков, повисли в воздухе под потолком, отбрасывая призрачные тени. — Не нужно ее будить, — прозвучал голос от двери. Спокойный, молодой, ужасающе обыденный в этой ситуации. Мужчина прищурился, вглядываясь в свет. Фигура в дверном проеме обрела черты. Не скелет в балахоне, не жуткий призрак. Молодой парень. В джинсах, в кожаной куртке. Лицо напряженное, но не злое. Совершенно не похожий на вестника конца. — Пойдемте, поговорим внизу, — предложил парень и отступил в темноту коридора, давая понять, что это не просьба. Сердце мужчины колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Но разум, цепляясь за эту каплю нормальности — предложение «поговорить», — выдал команду телу. Он встал, накинул халат, с трудом завязал пояс дрожащими, непослушными пальцами. Парень ждал его внизу, в гостиной. Он стоял у большого окна, за которым спала ночь, заложив руки за спину. Включенный верхний свет выхватывал знакомую обстановку: диван, где они смотрели фильмы, полка с детскими рисунками, фото на камине. И на этом фоне — этот юный, почти мальчишеский силуэт. Невероятно, абсурдно. — Кто вы? — выдохнул мужчина, голос его был хриплым от сна и страха. — Я думаю, вы знаете, кто я. Чувствуете это вот здесь, — парень не стал подходить ближе, лишь постучал пальцами себя по центру груди, прямо над сердцем. В его жесте была усталая неизбежность. И мужчина почувствовал. Тот самый холод, сгусток ледяной пустоты прямо за грудиной. Ноги вдруг стали ватными, земля ушла из-под них. Он схватился за спинку своего любимого кресла и осторожно, будто боясь разбиться, в него опустился. Гарри нахмурился, увидев эту немощь. Он не хотел такого. Не хотел доводить до обморока, до лишних страданий. — Давайте, — его голос внезапно упал, стал тише, почти интимным в тишине просторной комнаты. — Закончим на этом поскорее. Ваш срок подошел. — Но я… — мужчина побледнел так, что его лицо слилось с белым воротником халата. На висках выступили капли пота. — Но у меня семья… Кто о них позаботится? У меня сын, ему четырнадцать… и совсем маленькая дочь, Лиза, ей только пять… Кто их… — голос его оборвался, захлебнувшись в комке отчаяния. — Мне жаль, — сказал Гарри, и в этих словах была искренняя, горькая боль. — Но это ничего не изменит. — Пожалуйста! — Мужчина вдруг рванулся вперед, едва не упав на колени. Слезы брызнули из его глаз, смешавшись с потом. — Давайте договоримся! Еще десять… нет, хотя бы пять лет! Год! Дай мне хотя бы год, чтобы уладить дела, подготовить их, что-то решить! Гарри смотрел на него, и каждый нерв в его теле кричал от сочувствия. Он видел перед собой не просто «долю», не абстрактную душу к возврату. Он видел отца, мужа, человека, вцепившегося в краешек своего мира. И он, Гарри, должен был этот краешек вырвать. — У вас уже было десять лет, данных взаймы, — его собственный голос прозвучал чужим, металлическим. Так говорила не его совесть, а долг. Правила игры, в которую он ввязался. — Я дам вам пять минут. Попрощаться с семьей. И на этом все. В глазах мужчины, уставших и полных слез, промелькнула последняя искорка надежды и погасла. Он смотрел на Гарри с таким бездонным, обреченным пониманием, что Поттер не выдержал. Он резко отвернулся к окну, к спасительной темноте за стеклом, и добавил, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Только не делайте глупостей. Он надеялся, что мужчина понял. Не попытается разбудить их, не начнет кричать, не бросится в безумную, бесполезную панику. Просто попрощается. И ждал. Обернулся только тогда, когда услышал сдавленные рыдания, а затем тяжелые, неуверенные шаги, поднимающиеся по лестнице. Отведенные пять минут растянулись в вечность. Гарри стоял у окна, не двигаясь. Часы на каминной полке тикали, отмеряя секунды с издевательской, неспешной четкостью. Каждый тик был похож на удар маленького молоточка по наковальне его совести. Он слышал приглушенные звуки сверху: скрип двери, сдавленный шепот, прерываемый всхлипами, потом тишина… Он представлял себе, как мужчина стоит над кроватями своих детей, смотрит на спящие лица, не в силах коснуться, разбудить, но и не в силах уйти. Как он возвращается в спальню, смотрит на жену, чье дыхание ровно и глубоко под чарами сна, и, может быть, целует ее в лоб, в губы, шепча что-то, чего она никогда не услышит. Это были самые длинные пять минут в жизни Гарри. Длиннее, чем ожидание в палаточном лагере перед последней битвой. Длиннее, чем те минуты, когда он шел в Запретный лес. И вот, когда время, наконец, истекло, и Гарри уже собрался с духом подняться наверх, на лестнице послышались шаги. Медленные, волочащиеся. Мужчина спустился. Его лицо было не просто бледным — оно было пепельным, словно вся жизнь, все краски уже ушли из него. Он молча прошел в гостиную и снова опустился в то же кресло, будто оно было единственной опорой в рушащемся мире. — Будет больно? — спросил он тихо, почти бесцветным голосом. Гарри едва горько не усмехнулся. Та женщина в прошлый раз спросила точно то же самое. Люди, стоя на краю, думали не о вечности, не о смысле, а о простом, животном — о боли. Боялись физического страха в последний миг. «Люди боятся боли», — констатировал он про себя. Это было так по-человечески, так жалко и понятно. — Будет немного холодно, — ответил Гарри честно. Так ему сказала Смерть. Так он чувствовал сам. Мужчина кивнул, будто получив важную информацию. Он закрыл глаза на секунду, потом открыл их. В них уже не было паники, только глубокая, всепоглощающая усталость и покорность. — Тогда… давайте уже побыстрее закончим с этим. Гарри не ответил. Что он мог сказать? «Хорошо»? «Сейчас»? Любые слова были бы кощунством. Он просто подошел. Вплотную. Развернул кольцо на пальце черным камнем внутрь ладони. Приложил раскрытую ладонь к груди мужчины, прямо туда, где билось, замирая, сердце. Он увидел, как глаза мужчины в последний раз широко раскрываются — не в ужасе уже, а в каком-то последнем, глубинном удивлении перед неотвратимостью. И в тот же миг все его тело обмякло, будто из него вынули стержень. Веки дрогнули и закрылись, голова безвольно запрокинулась на спинку кресла. Жизнь, та самая яркая, шумная, сложная сущность, ушла из его тела так легко, так бесшумно — будто кот, которого так и ждали у открытой форточки, выскользнул в ночь и растворился в темноте. Только легкая рябь, да две крошечные, трепещущие искорки, выпорхнувшие на мгновение перед тем, как их поглотила ненасытная чернота камня. Тишина. Густая, тяжелая, наполненная призраком только что произошедшего. Гарри окинул комнату взглядом — убрал следы своих чар, погасил светящиеся шары. Все должно было выглядеть… как несчастный случай. Или тихий уход во сне. Так было правильнее. Меньше вопросов для тех, кто останется. Он не смотрел больше на лицо в кресле. Тихо, на цыпочках, хотя уже не было необходимости, он вышел из дома, оставив после себя лишь эту всепоглощающую тишину и темноту, окутавшие дом, полный еще не знающих горя, спящих людей. Но едва он приготовился к прыжку домой, едва начал обдумывать груз только что случившегося, как холодный крюк в груди дернулся с новой, еще более настойчивой силой. Еще один. Прямо сейчас. В совершенно противоположную сторону. У него даже не было времени на тошноту, на сожаление, на передышку. Темный вихрь изнанки мира, безжалостный и эффективный, схватил и утянул его в очередную трансгрессию, не дав и вздохнуть.

***

На этот раз его выбросило не в дом, а на открытое пространство. Резкий, соленый воздух ударил в лицо. Он стоял на каменистом берегу. Шум прибоя, глухой и мощный, заполнил слух. Дальняя кромка неба над водой уже тронулась слабым, нежным розовым свечением, предвещая рассвет. Это выглядело потрясающе красиво — суровый, величественный пейзаж пробуждающегося мира. Прохладный, влажный ветер дул с воды, неся запах соли, водорослей и далеких стран. Это был другой океан, не тот, что у Ла-Пуш. Здесь чувствовалась иная душа. Он огляделся. Пляж был пустынен в этот предрассветный час. Лишь в отдалении, на большом темном валуне, похожем на спину спящего гиганта, сидела одинокая фигура. Женщина. Он подошел ближе, но не сразу. Встал неподалеку, тоже глядя на разгорающуюся зарю. Ему не хотелось грубым вторжением портить этот момент тишины и красоты. В этом была какая-то дикая, горькая поэзия — встреча со смертью на фоне рождения нового дня. — Дождемся рассвета? — негромко спросил голос с камня, и по нему Поттер понял, что это еще совсем молодая девушка. — Конечно, — так же тихо ответил Гарри. Она повернула голову. Лунный свет, смешиваясь с первыми отсветами розоватой зари, выхватил из полумглы молодое, удивительно безмятежное лицо. Темные кудри трепал ветер. Она похлопала ладонью по камню рядом с собой — приглашая. Гарри, после секунды колебания, принял приглашение и сел, оставив между ними почтительное расстояние. — Я представляла вас иначе, — сказала она, глядя на него с легким любопытством. — Меня? — удивился Гарри. — Смерть. Он посмотрел на нее. В ее глазах не было страха. Только принятие и какая-то глубокая, тихая усталость. — Я не Смерть, — пояснил он. — Я лишь… выполняю его поручения. — О, я подумала… — она чуть отстранилась, будто присматриваясь. — От вас за милю несет каким-то… потусторонним холодом. Извините. — Ничего, — Гарри покачал головой, на миг забыв о своей миссии. Ее спокойствие было заразительным. — Так вы… не встречали Смерть, когда умирали? Девушка — а ей явно было не больше двадцати — покачала головой. Ее взгляд устремился куда-то вдаль, за горизонт. — Я вообще мало что помню оттуда. Мне было семь. Я умирала от опухоли в голове. Глиобластома, четвертая стадия. — Она произнесла диагноз без дрожи, как констатацию факта. — Мне было так больно и плохо, что я почти не просыпалась. И в один из последних моментов я… видела маму. Как во сне. А может, это и не сон был. Потом я очнулась — совершенно здоровая. Врачи говорили о чуде, о вмешательстве высших сил. Опухоль, которая была абсолютно неоперабельной… просто исчезла. Она замолчала, дав Гарри время понять. — Но моя мама… умерла в автокатастрофе, пока я спала в больнице. — Голос ее наконец дрогнул, в нем проскользнула старая, незаживающая боль. — Я долго думала, какая жестокая шутка судьбы. Спасла меня, чтобы забрать ее. Пока однажды… мне не приснилась мама. Во сне она рассказала мне все. Что отдала свою жизнь, свой срок — в обмен на мой. И сказала… что через десять лет он придет и за мной. Чтобы я за эти десять лет прожила жизнь полной грудью. И ни о чем не жалела. Слезы, тихие и чистые, покатились по ее щекам, но улыбка не сошла с ее лица. Это была улыбка благодарности и печали. — И я поверила ей. Я ждала этого дня. Всю свою вторую жизнь. — Она повернула к Гарри мокрое от слез лицо. — Скажите… я увижу ее там? Она ждет? Вопрос повис в воздухе, смешавшись с криком чайки. Гарри не знал ответа. Никто не знал. Но глядя в эти глаза, полные надежды и такой взрослой, выстраданной веры, он не смог произнести безличное «не знаю». Его собственное сердце, израненное только что пережитым отчаянием отца, жаждало хоть какой-то справедливости, хоть какого-то света в конце туннеля. — Обязательно, — сказал он, и его голос звучал тверже, чем он ожидал. — Она ждет вас там. Она спасла вас не для того, чтобы потерять навсегда. Небо на востоке вспыхнуло, окрашиваясь в ярко-розовые, персиковые, золотые тона. Свет быстро набирал силу, разгоняя ночные тени. Они сидели молча, наблюдая, как мир рождается заново. Лес на склоне за их спинами зашумел, просыпаясь, над водой закружили первые крикливые чайки. Гарри чувствовал странное умиротворение. Все его собственные тревоги, весь груз только что совершенного, все мысли об Эдварде и Белле — все это отступило, растворилось в величественной простоте рассвета. Здесь и сейчас было только море, небо, свет… и тихое ожидание конца, который был также и обещанием встречи. — Где мы? — спросил он наконец, просто чтобы нарушить завораживающую тишину. — Камден. Штат Мэн, — ответила девушка, не отрывая взгляда от горизонта. — Если вы не против… я бы хотел приехать сюда еще раз. Когда-нибудь. При обычных обстоятельствах. Она кивнула, и в этом кивке было позволение. — Навестите меня как-нибудь, — сказала она, и в ее голосе зазвучала легкая, почти игривая нотка. Она замолчала, задумавшись. — Мне нравятся гортензии. Белые. Меня зовут Сьюзан. Сьюзан Перриш. — Приятно познакомиться, — Гарри улыбнулся, и это была первая искренняя, не вымученная улыбка за эту ночь. — Меня зовут Гарри. Гарри Блэк. — Почти как в фильме, — ее улыбка стала шире, в глазах блеснула искорка. И в этот момент первые по-настоящему горячие лучи восходящего солнца, преодолев край земли, озарили их лица. Гарри чувствовал тепло на своей коже — контрастирующее с холодом, исходящим от него самого. Он наблюдал, как солнечный диск, огромный и пламенный, поднимается из воды, и чувствовал невероятную, почти невыносимую легкость и такую же невыносимую тоску. Красота мира в этот миг была и благословением, и проклятием. — Я готова, — услышал он ее голос. Она смотрела на него, и на ее лице сияла та самая, обещанная ей матерью, жизнь без сожалений. Спокойная. Завершенная. Комок, горячий и тугой, встал у Гарри в горле. Слезы подступили к глазам, но так и не пролились. Он лишь кивнул. — До встречи, Сьюзан Перриш. Он повернул кольцо. Прикоснулся пальцами к ее груди, чуть ниже ключицы. Он почувствовал, как ее тело, легкое и хрупкое, на мгновение напряглось, а затем полностью расслабилось, мягко склонившись к его плечу. Из груди выпорхнули две искорки — одна маленькая, чуть тлеющая, и другая — яркая, сильная, почти ослепительная в утреннем свете. Камень в кольце сжал их, поглотил без остатка, выполняя свою древнюю, безличную работу. Гарри осторожно поддержал ее тело, не давая ему упасть с камня. Потом улыбнулся сквозь подступающие слезы и едва не разрыдался. Мысль, чужая и своя одновременно, пронеслась в голове: «Мама всегда с тобой». Но слезы, очищающие и дающие облегчение, все не шли. Они застыли где-то внутри, превратившись в еще один холодный, тяжелый камень, который он унесет с этого прекрасного, проклятого берега.

***

Гарри не смог уснуть до самого утра. Он был опустошен. Две смерти — два акта безмолвного, холодного изъятия — оставили после себя не пустоту, а нечто тяжелее, гуще, чернее. Внутри него была бездна, в которую медленно оседали осколки его собственной человечности. У него не было сил ни на что — ни на сон, который бы стал бегством, ни на слезы, которые бы стали очищением. Он просто пролежал весь остаток ночи в постели, недвижимо, как камень на дне темного колодца. Почти так же, как Сьюзан Перриш, когда он оставил ее безжизненное тело на холодном, красивом берегу — совершенно одну, наедине с наступающим рассветом, который она так и не увидела до конца. Но стоило небу достаточно посветлеть, а солнцу коснуться верхушек деревьев за его окном, как его, против воли, сморило. Не сон — а беспамятство. Темная, безвидная пустота, в которую он нырнул с отчаяньем утопающего. В этот раз ему ничего не снилось. Ни кошмаров с зеленым светом и высоким смехом, ни счастливых, но лживых снов, где все было хорошо, а близкие были живы — тех снов, после которых пробуждение было особенно жестоким. Просто темнота, наконец, окутала его сознание и позволила отдохнуть. Не жить. Не чувствовать. Просто — не быть. Он просыпался пару раз — механически, как заводная игрушка, — чтобы выключить будильник и телефон, который истошно звенел где-то на тумбочке. Раз, другой, третий. Наверняка это был Эдвард, не заставший его в школе. Но Гарри было плевать. Он не хотел никуда идти. У него не было сил даже на то, чтобы заставить себя окончательно проснуться. Сон обволакивал его сознание, как густой, липкий туман, и он тонул в нем снова и снова, желая одного — чтобы этот день никогда не наступил. Разбудила его Элис — в полчетвертого вечера, когда все последние уроки и церемонии награждения выпускников уже давно закончились, растворившись в потоке нормальной, человеческой жизни, к которой он больше не чувствовал себя принадлежащим. — Гарри, сколько можно валяться в кровати?! Ты пропустишь все на свете! — она влетела в его комнату подобно маленькому, яркому урагану, нарушая гробовую тишину. Парень сонно приоткрыл глаза, щурясь и жмурясь, когда девушка нараспашку открыла окно, впуская в комнату свежий, влажный воздух и холодный, рассеянный свет. Солнца не было видно — небо равномерным, свинцовым слоем было покрыто облаками, так что Каллены, очевидно, не боялись сегодня появиться на публике. Гарри заметил, как Джаспер, чувствуя себя не так свободно в этом чужом доме, как его жена, скромно остановился на пороге спальни, подпирая стенку. Он был тихим островком спокойствия в бурной энергии Элис. — Ты не заболел? — спросила Элис, наклоняясь к нему. Ее взгляд был острым, анализирующим. — Выглядишь паршиво. Запаха алкоголя не слышно. Как и запаха болезни. — Не все с утра выглядят как топ-модели с обложки, — прохрипел Поттер, намекая на их вампирскую, неестественную безупречность. Он совсем не собирался вылезать из-под одеяла, так что для верности накрылся им с головой, создав себе темный, душный кокон. — Особенно когда это «утро» — половина четвертого вечера. Серьезно, Гарри, что-то произошло? Поттер вытащил нос из-под одеяла, и его взгляд был мутным, отрешенным. — Неужели должно было что-то случиться, чтобы школьнику захотелось прогулять школу? Особенно в последний день. Уверен, даже Баннер не ставил сегодня отметки о посещении. — Нет, — кивнула Элис, но ее брови были нахмурены. Она чувствовала фальшь в его словах, скрывающую что-то большее. — Но Эдвард сказал, что мисс Гофф спрашивала о тебе. — Я умер, — пробормотал Гарри в подушку, голос его был глухим, лишенным интонаций. — На дне океана. — И добавил зачем-то, уже себе самому: — Меня утянуло в пучину. И я не хочу всплывать. — Слушай, я не знаю, что у тебя произошло, и если хочешь — я обязательно выслушаю, но у нас сегодня вечеринка, а это не время для хандры! — безапелляционно заключила Элис, и в ее тоне была не просто настойчивость, а что-то вроде спасательного круга, который она насильно бросала ему. — Вставай! И прежде чем он успел что-то возразить, она резво подхватила его с кровати вместе с одеялом, словно он весил не больше пушинки. Это вмиг разбудило Гарри физически — тело вздрогнуло от неожиданности. Он увидел смеющиеся, но понимающие глаза Джаспера, пока Элис затаскивала его в ванную. Она поставила все еще пребывающего в шоке Гарри на холодный кафельный пол, и он тут же, наконец полностью пробудившись, перескочил на коврик, потирая заледеневшие пятки. — У тебя есть приличный костюм? — Н-нет… — Дорогой, проследи, чтобы Гарри привел себя в порядок, пока я съезжу за костюмом, — проворковала она мужу. — Какой у тебя размер, Гарри? Гарри осоловело вылупился на ее самоуправство. Он чувствовал себя марионеткой, куклой, которую дергают за нитки, и часть его была за это благодарна — ведь так не нужно было думать, решать, чувствовать. — Впрочем… подберу сама. Не скучайте, мальчики! Как только вампирша убежала со скоростью вихря, Гарри бессильно присел на бортик ванной, опустив голову на руки. — Как ты? — спросил Джаспер, кажется, чисто из вежливости, но его спокойный, ровный голос был якорем в шторме Гарриных эмоций. Он, конечно, чувствовал весь этот тяжелый, гнетущий клубок отчаяния, вины и онемения. — Не очень, — честно ответил Поттер. Слова были слабыми, но в них была капля правды. — Хочешь об этом поговорить? Гарри покачал головой. Разговоры ничего не изменят. Слова были слишком легковесны, чтобы описать тяжесть того, что лежало у него на душе. — В любом случае Элис не даст тебе и шанса закопаться здесь, так что лучше бы тебе немного взбодриться, — мягко улыбнулся Джаспер. Его присутствие было не навязчивым, а поддерживающим, как стена, на которую можно опереться. — Сходим, немного повеселимся. Может, тебе станет лучше, согласен? Гарри что-то невнятно проугукал в ответ — ни да, ни нет. Но это было уже движение. Он пошел за полотенцем и чистым бельем в спальню. — Пойду приготовлю тебе что-нибудь, — сообщил Хейл, — пока ты не заморил себя голодом до смерти. Гарри вернулся в ванную, принял душ — горячий, почти обжигающий, пытаясь смыть с кожи липкое ощущение ночного долга. Он почистил зубы, сменил контактные линзы, которые забыл снять вчера и которые сейчас резали глаза, как напоминание о его беспечности. Механические действия успокаивали. Когда он спустился вниз, заметно посвежевший внешне, но все еще пустой внутри, там уже вовсю готовилось нечто, судя по доносившемуся теплому, жирному запаху — запаху нормальной, человеческой жизни. Настроение потихоньку, вопреки всему, начинало оттаивать под влиянием этой простой заботы. День, казалось, обещал быть уже не таким безнадежным. — М-м, пахнет вкусно, что ты готовишь? — Завтрак-обед из того, что нашел в твоем холодильнике. Скрэмбл с овощами и беконом и тосты с ягодным джемом. Тебе явно нужно пополнить запасы. — Обязательно. Как-нибудь потом, — автоматически ответил Гарри, его голодный взгляд заглядывал вампиру за плечо, следя за тем, как яйца и бекон подрумяниваются на сковороде. В этом был простой, животный комфорт. — Откуда ты умеешь готовить? — спросил он, чтобы заполнить тишину. — Меня научила Эсме, — ответил Джаспер, переворачивая яичницу. — В основном, делать выпечку и всякие сладости для детей из приюта на Рождество. Они с Розали очень любят ездить туда на праздники. Я бы тоже хотел, но мне тяжелее держаться в толпе, чем остальным. Поэтому я часто помогал им с готовкой. — Ого, — Гарри взглянул на вампира новыми глазами. Ни за что в жизни он бы не подумал, что этот суровый, израненный войной солдат, с таким трудом контролирующий свою жажду, печет печенье для ребятишек. — Это… очень мило с вашей стороны, — он улыбнулся, и улыбка эта была слабой, но настоящей. Джаспер улыбнулся ему в ответ, и в его желтых глазах было тепло. — Если хочешь, можешь тоже поучаствовать с нами в следующий раз. — Правда? — удивился парень, и что-то маленькое и теплое шевельнулось в его ледяной груди. — Тогда, да, я бы хотел. — Эсме будет рада. Она всегда счастлива, когда участвует вся семья. Эммет обычно покрывает имбирные пряники глазурью, а Элис… Но Гарри уже не слышал последних слов. Его зацепило другое. «Вся семья». Джаспер сказал это так естественно, как будто это уже решенный вопрос. Включил ли он в это понятие и его? Переспросить? Нет, лучше не стоит. Это могло вызвать неловкость, разрушить этот хрупкий момент. Гарри застрял в своих раздумьях и очнулся только тогда, когда Джаспер помахал перед ним рукой. Перед ним на тарелке уже лежала горячая, дымящаяся еда. — Гарри? Ты завис. — Да, кажется, задумался немного. Спасибо, — поблагодарил он за еду и тут же на нее накинулся с варварством голодного волка, чувствуя, как тепло пищи медленно растекается по телу, оттаивая его изнутри. Все было невероятно вкусно, так что Гарри умял все за пять минут, пока Джаспер готовил ему крепкий, черный кофе. — Мерлин, это было восхитительно! Ты часом не ищешь подработку? — слабая, но искренняя улыбка тронула его губы. — А то я готов хорошо платить. Джаспер рассмеялся, низкий, приятный звук. — Спасибо за лестное предложение, но, пожалуй, откажусь. Вскоре Гарри услышал шум подъезжающей машины, и в дом влетела Элис с парой костюмов наперевес и несколькими пакетами. Когда она только успела? Гарри хотел ужаснуться ее скоростям, но не успел — вампирша всунула ему в руки первый, темно-серый в крупную клетку, костюм-тройку и пару начищенных ботинок и отправила его наверх переодеваться, не оставив шансов на сопротивление. Гарри справился довольно быстро, даже аккуратно заправил рубашку в брюки, но Элис, едва взглянув, все забраковала. Она достала второй костюм — элегантную черную классику с белой, тонкой как папиросная бумага, рубашкой и черным же, шелковым, тонким галстуком. Когда Гарри вышел в нем, она похихикала, разглядывая его с головы до ног. — О, какой видный жених у меня получился! — и, не слушая его возражений, отправила обратно переодеваться. Гарри едва не взвыл от бессилия. — Второй, совершенно очевидно, второй костюм. Первый полнит твои бедра, — говорила она, будто бы сама с собой, оценивая его как холст. — Мои… что? — растерянно переспросил Гарри. — Ты уже собрался? Гарри растерянно кивнул, хотя мало что понимал в творящемся вокруг него водовороте. Элис тем временем продолжала командовать парадом. Вещи уже были собраны обратно в коробки и чехлы, Гарри запихан на заднее сиденье машины, а Джаспер сел рядом с женой, смотря на нее с безграничной любовью и терпением. — Куда мы едем? — К нам. До начала праздника еще два часа, так что там надо переодеться и попытаться что-то сделать с твоей прической. Она выглядит так, будто в ней гнездится семейство сов. — А что не так с моей прической? — обиженно потрогал он свои непослушные волосы. Но ответа не последовало — они уже выезжали из города. По трассе они быстро домчали до нужного съезда. Дом Калленов, как всегда, утопал в зелени леса, окружавшего его со всех сторон. Было в этом что-то вечное, неизменное и надежное — каменная крепость, стоящая вне времени. Первым Гарри поприветствовал Карлайл, затем уже привычно, тепло обняла Эсме — ее объятия были как дом, которого у него никогда не было. — Так, пойдем, Гарри, я не знаю, сколько времени нам придется убить на твою прическу, так что поторапливайся и поднимайся наверх, — снова завела свою песню Элис. На его обреченный, молящий о пощаде взгляд, однако, все только посмеялись, и никто не поспешил ему на помощь. В этом был свой, странный уют — быть частью этого хаоса. — Ты можешь оставить костюм в комнате Эдварда. — Хорошо, — отозвался Гарри. Он поднялся на второй этаж, свернул влево и прошел до конца коридора. Дверь в комнату Эдварда была чуть приоткрыта, будто ее владельцу нечего было скрывать, и у Гарри промелькнула мысль, что у настоящего, мятущегося подростка комната была бы закрыта наглухо на все замки. Он открыл дверь и вошел в светлую, просторную комнату. Ему уже доводилось бывать здесь прежде, но теперь он мог без зазрения совести осмотреться. Ему нравилась эта комната. Нравилась стена с большой, тщательно подобранной коллекцией дисков, огромные панорамные окна, выходящие в бесконечный, зеленый океан леса, кушетка, заставленная стопками книг, незаконченная шахматная партия на маленьком столике рядом. Но больше всего — маленькие, желтые стикеры с заметками, прилепленные прямо на стекло окон. Заметки, которые Эдвард делал, очевидно, при прочтении книг. Они были окнами в его разум, в его сокровенные мысли. Поттер подошел поближе, чтобы разобрать, что написано на этих записках. «Действительное внимание в том и заключается, что оно мгновенно превращает всякую мелочь в нечто значительное.» Гёте», — прочитал он на одной. Еще одна, рядом, гласила: «Жизнь, пускай полная страданий, все же дорога мне, и я буду ее защищать» Франкенштейн». Он невольно отступил на шаг, почувствовав, как внутри него что-то дрогнуло, отозвалось глухим, болезненным эхом. Его взгляд упал на книгу, лежащую среди бумаг на кушетке. Она была заложена каким-то нотным листом. Гарри перевернул ее — «Франкенштейн, или современный Прометей» Мэри Шелли. Сам он никогда не читал ее, но теперь ему отчаянно захотелось это сделать — чтобы понять весь контекст той фразы, что так сильно его задела, пронзила, как стрела. И раз Эдвард выписал ее на отдельный лист, значит, она отозвалась и в его бессмертной, мятущейся душе. Они оба были чудовищами, созданными против воли, борющимися за право на жизнь и любовь. Но вряд ли Элис будет ждать его весь день. С сожалением Гарри оставил костюм на краю той самой кушетки, погладив пальцами корешок книги, и отправился на свою, как он думал, смертную казнь.

***

Элис колдовала над его прической почти полчаса: расчесывала непослушные пряди, подвивала их плойкой и снова выпрямляла, а в конце сбрызнула фиксатором. И сколько бы Гарри ни жаловался на ее садистские наклонности, конечный результат удивил даже его. Ему, на удивление, понравилось. Привычные лохмы были уложены в красивый, намеренно небрежный беспорядок, волосы держали крупную, мягкую волну. Он потянулся, чтобы потрогать и взлохматить их по привычке, но тут же получил легкий, но ощутимый шлепок по пальцам. — Ай! — Не трогай. Не вздумай испортить! — Но у меня чешется голова, — пожаловался Гарри, указывая на макушку. — Значит, терпи. Увижу твои лапки рядом с волосами — оторву, — с ослепительно милой улыбкой пообещала девушка. Гарри поежился от ее улыбки в зеркале, больше напоминающей предвкушающий оскал. — Все, а теперь кыш отсюда! Мне и самой нужно успеть собраться. С облегчением он вышел и спустился вниз. В гостиной никого не было. Убедившись, что его никто не видит, Гарри быстро, виновато почесал зудящую макушку. Из кухни вышла Эсме. Гарри моментально одернул руку, надеясь, что вампирша ничего не заметила. — Чудесно выглядишь, Гарри! — Спасибо, это все Элис, — смущенно улыбнулся он. — Да, я слышала ее угрозы, — улыбнулась Эсме, и в ее глазах танцевали искорки. — Но не волнуйся, мы тебя в обиду не дадим. Хочешь что-нибудь? Кофе, газировку? — Эм, а у вас есть чай? — Ну разумеется, — кивнула она, и ее лицо осветилось теплой, почти ностальгической улыбкой. — Знал бы ты, как я скучаю по вкусу хорошего черного чая. По ритуалу, по запаху. — Вы… совсем его не пьете? — Нет. Наша физиология… отвергает человеческую пищу. На вкус она как пепел, как сырая глина. Я пробовала. Единственное, что не причиняет дискомфорта — вода. Но и в ней нет необходимости. Вот, — она предложила ему на выбор две стеклянные банки с листовым чаем. — Мне нравится просто нюхать. Особенно этот — с чабрецом и с бергамотом. — Мне тоже нравится чай с бергамотом, — кивнул Гарри, протягивая ей выбранную банку. Еще одна маленькая ниточка, связывающая его с этой семьей. Пока он с Эсме распивал чай (что на деле означало, что миссис Каллен пичкала его печеньем и бисквитами, а Гарри не слишком сопротивлялся), вниз спустились Эммет и Розали. Они были при параде и выглядели, как сошедшие с подиума боги. Костюм идеально подчеркивал мощь Эммета, а Розали в длинном, обтягивающем красном платье и на тончайших каблуках была воплощением ледяной, недостижимой грации. Гарри мог поклясться, что все взгляды на вечеринке будут прикованы именно к ней. Вампирша, кажется, и сама это знала, поэтому пребывала в необычайно благодушном настроении. — Прекрасно выглядишь, Розали, и ты, Эммет, — искренне похвалил Гарри. — Гарри прав, — кивнула Эсме, — вы двое просто ослепительны. Это платье чудесно смотрится с этим колье. Было видно, что комплименты льстили самолюбию Роуз, но Гарри заметил и другое — как ее строгие черты смягчились от теплых слов близкого человека. Она кивнула ему — почти благодарственно. — О, а я смотрю, Элис вдоволь над тобой поиздевалась, — усмехнулся Эммет, щелкая пальцем по аккуратной волне на голове Гарри. — Не ехидничай, — отозвалась Розали неожиданно мягко. — Он замечательно выглядит. Эсме, сияя, устроила небольшую фотосессию. Гарри улыбался, наблюдая, как Каллены фотографируются у стены с витражом. Хотя это был далеко не первый их выпускной, в доме витало предвкушение праздника, и Гарри невольно, по капле, им заражался. — Гарри, дорогой, думаю, тебе пора переодеться, — мягко напомнила Эсме. Он кивнул, прибрался на кухне и пошел в комнату Эдварда. Пока надевал брюки и застегивал рубашку, ему в голову пришла мысль, что костюм, вероятно, очень дорогой. Ему стоило отдать деньги. Проблем с финансами не было — золото в банке лежало нетронутым. Он решил обязательно расплатиться, но позже, чтобы не создать неловкости. Галстук он повязал, как сумел, то есть отвратительно криво, и спустился вниз. Все Каллены уже собрались в гостиной, увлеченно фотографируясь. Эсме, казалось, получала от этого невероятное удовольствие. Элис, уже в изысканном серебристом платье, фотографировалась с Карлайлом, но едва завидев Гарри с его творением на шее, издала звук, средний между вскриком и стоном. Джаспер со смехом и ласковым поцелуем в лоб отправил ее фотографироваться с Розали в сад, заверив, что сам справится с «катастрофой». — Ты едва не нажил себе серьезных неприятностей, — улыбнулся Хейл, подходя. — У Элис пунктик на тему галстуков. — У меня с ними всегда была война, — вздохнул Гарри. — Позволишь? Джаспер подошел ближе, и Поттер почувствовал легкий, едва уловимый аромат — что-то древесное, холодное, с оттенком дыма. Он дразнил обоняние своей неуловимостью. Ловкие, быстрые пальцы Хейла тем временем подцепили узел и распутали его. Гарри непроизвольно поднял подбородок, чтобы вампиру было удобнее, но встретился взглядом с его спокойными желтыми глазами и смущенно опустил свой. Он чувствовал легкое, прохладное прикосновение пальцев к своей шее, к коже у ворота рубашки. Это было странно интимно — позволить кому-то так близко, доверить такой простой, но важный жест. В конце концов, Джаспер перекинул конец в петлю, подтянул узел и аккуратно пригладил воротничок. — Готово. Полувиндзор. Гарри посмотрелся в зеркало. Отражение было почти чужим: элегантный костюм, идеальный галстук, уложенные волосы. Он выглядел… взрослым. Собранным. Не таким, каким чувствовал себя внутри. «Элис точно волшебница, — подумал он со смешком, — или фея-крестная, явившаяся сделать принцессу из тыквы». — Спасибо, — искренне поблагодарил он. — Если бы не вы с Элис, я бы сейчас наверняка сидел дома в старых трениках. — Всегда пожалуйста, — кивнул Джаспер. Они вышли в сад, где к ним уже присоединились остальные. — Кстати, сколько я должен за костюм? — тихо спросил Гарри у Джаспера. — Он наверняка дорогой. Тот посмотрел на него со слегка насмешливым, но теплым выражением. — Забудь. Никто из нас не примет денег. Считай это… вложением в твой гардероб. — Но мне неловко… — Он прав, — подлетела улыбающаяся Элис. — О деньгах не может быть и речи. Я на одном шопинге трачу в десять раз больше, и половину никогда не надену дважды. Это подарок! А теперь, — она потянула Гарри за руку, — пойдем фотографироваться! На память! Поттер жалобно пискнул. Он надеялся, что его эта участь минует. — Я не очень фотогеничен… — Ничего страшного, зато я очень, — ободрила его Элис с такой солнечной улыбкой, что невозможно было устоять. Они сделали несколько снимков — с Элис, со всеми Калленами вместе. Гарри стоял среди них, и что-то внутри сладко и болезненно сжалось. Он чувствовал себя частью этой картины, частью этой семьи, и в то же время — страшным обманщиком, таящим в себе смерть и запретное чувство. — Жаль, с нами нет Эдварда, — с легкой грустью произнесла Эсме, словно прочитав его мысли. Но времени на грусть не было. Они расселись по машинам: Розали за рулем своего огненно-красного кабриолета, а Гарри — с Элис и Джаспером на черном BMW. По сравнению с машиной Розали он выглядел сдержанным и строгим, как смокинг.

***

К банкетному залу, арендованному для вечеринки, они подъехали как раз вовремя. Народ стекался ко входу со всех сторон. Вечер был темным, пасмурным, и оттого иллюминация — гирлянды, фонарики, огоньки в деревьях — казалась особенно волшебной, создавая свой собственный, сияющий мир в океане ночи. Изнутри доносилась живая, громкая музыка и гул веселых голосов. А вокруг открывался потрясающий вид на темную ленту реки и уходящие в туман долины. Вид был настолько величественным и печальным, что у Гарри едва не захватило дух. Он задержался на парковке, разглядывая пейзаж и машинально выискивая взглядом серебристый «Вольво» Эдварда. Его не было. — Его здесь еще нет, — улыбнулась Элис, подходя к нему. Ее взгляд был слишком проницательным. — Кого нет? — притворился Гарри, что не понял. Неужели это было так очевидно? — Того, кого ты выискиваешь взглядом, — терпеливо ответила она, играя с ним. — Не переживай, они скоро будут. Гарри смущенно промолчал. Они встали в небольшую очередь, чтобы сфотографироваться для школьного альбома. Когда подошла очередь Калленов, фотограф щелкнул их, но они не ушли. — Давай, Гарри, иди к нам, — Элис притянула его за руку и поставила рядом с собой. — Я не позволю тебе быть грустным одиночкой на страницах школьной истории. Джаспер молча поддержал ее решение своим присутствием. Гарри благодарно улыбнулся. Элис подхватила под локоть их обоих, радостно улыбаясь в камеру, и фотограф сделал еще пару кадров. На этих снимках Гарри Блэк будет улыбаться — может быть, не так широко, как другие, но его глаза будут спокойными. Он будет частью этой странной, прекрасной семьи, хотя и не будет знать об этом еще долгое время. Они вошли в шумный, переполненный зал. Звуковая волна энергии, пота, духов и музыки ударила в Гарри, едва не сбив с ног. Толпа танцующих подростков захлестнула его, и он, как пробка, вынырнул обратно к краю, к спасительной стене. Он нашел Элис с Джаспером, и они пробились к дальним столикам, где было чуть спокойнее. Гарри примостился на стул, не испытывая голода, но и не зная, чем еще заняться. Элис с Джаспером вскоре вышли на танцпол, слившись с движущейся массой тел. Оставшись один, Гарри почувствовал, как его насильно поднятое настроение начало медленно, но верно сползать вниз, как песок в часах. В голове мелькнула мысль: «А не Джаспер ли его так искусно поддерживал?» Но в прошлый раз манипуляция ощущалась явно, как посторонняя рука на штурвале эмоций. Сейчас же было просто… тихое отступление. Возможно, это была просто его собственная, привычная депрессия, выползающая из всех щелей, как только исчезал внешний стимул. Он наблюдал за танцующими. Их беззаботность, их смех, их пьянящая радость свободы казались ему чем-то из другого измерения. Это напомнило ему Святочный бал в Хогвартсе — он и Рон, два лузера, сидящие в стороне и злобно критикующие всех вокруг. И как они тогда обидели Гермиону… Какими же глупыми, эгоистичными и слепыми они были. К нему пару раз подходили знакомые ребята, пытаясь вытащить на танцпол. Гарри отнекивался, чувствуя себя неловко, деревянно, как манекен в дорогом костюме. Вскоре он сбежал из душного зала в относительно тихий коридор. Бесцельно бродил, проверял пустой телефон — ни пропущенных вызовов, ни сообщений. Чувство неловкости и чужеродности нарастало. Он уже пожалел, что поддался на уговоры Элис. Зачем он здесь? Что он ищет среди этого праздника жизни, когда сам нес в себе смерть? И тогда он увидел их. Увидел, потому что его глаза, будто обладающие собственной волей, сами метнулись ко входу, едва завидели знакомый силуэт и темно-медные волосы. Эдвард. С Беллой. Они появились почти незаметно, как два призрака на краю шумного пира. Но для Гарри их появление было подобно вспышке света в темноте — ослепительной и болезненной. Эдвард заметил его почти мгновенно. Его равнодушный, слегка отстраненный взгляд изменился — в глубине янтарных глаз вспыхнула искра, уголки губ приподнялись в легкой, узнающей улыбке. Он что-то сказал Белле, и та тоже подняла взгляд и скромно, по-дружески, помахала Гарри. На Белле было простое синее платье и белая кофта. Она выглядела мило, но Гарри, наблюдая, как они продвигаются сквозь толпу, уловил в ее позе, в выражении лица ту же неловкость, то же желание быть где угодно, только не здесь. Родственная душа. Он спустился к ним навстречу, остановившись у занятого ими столика. — Привет, не думал тебя здесь увидеть, — признался он Белле, кивая на ее гипс. — Привет. Это все Элис, — она улыбнулась, и в улыбке была та же обреченность, что он чувствовал сам. — Заставила надеть платье и явиться сюда чуть ли не под угрозами. — Тебя тоже? — вздохнул Гарри с чувством странного товарищества по несчастью. — Меня буквально выдернули из кровати. — Так это Элис постаралась? — спросила Белла, кивая на его безупречный вид. — Очень хорошо выглядишь. — Эм… спасибо. Ты тоже, — автоматически ответил он, чувствуя, как на щеках выступает легкий румянец. Белла улыбнулась, и в ее взгляде промелькнуло что-то понимающее, почти материнское. Казалось, она видела Гарри насквозь и вовсе не нуждалась в ответных вежливых словах. Этим она иногда напоминала ему Полумну Лавгуд — видела то, что другие не замечали. — Белла права, — кивнул Эдвард. Его голос был тихим бархатом, врезающимся в шум зала. — Элис сегодня расстаралась. Но у тебя все в порядке? — в его глазах была легкая, но настоящая обеспокоенность. — Тебя сегодня не было в школе. Вопрос, простой и заботливый, обрушился на Гарри, как лавина. Он вспомнил причину своего отсутствия — холодную комнату, обреченный взгляд отца семейства, тихий берег на рассвете. Вспомнил, и все внутри сжалось в ледяной, болезненный ком. Настроение рухнуло в пропасть мгновенно. — Эм, да, все нормально, — он замялся, голос звучал фальшиво даже в его собственных ушах. — Просто поздно вчера лег и все проспал. Надеюсь, мне это простят. — Конечно, — кивнул Эдвард, но его взгляд говорил, что он не верит в эту простую отговорку. Он видел больше. — Конец года, все экзамены уже сданы. Гарри благодарно кивнул, потянулся к газировке на столе, чтобы занять чем-то руки. В помещении становилось невыносимо душно. Они поболтали еще немного о планах на лето, о каникулах, о дурацком парфюме Тони Майерса, который танцевал рядом. Разговор был легким, ни к чему не обязывающим, но Гарри чувствовал себя все более неуместно. Он видел, как Белла посмотрела на Эдварда — быстрый, полный какого-то безмолвного вопроса взгляд. И Эдвард ответил ей едва заметным кивком. Гарри почувствовал себя третьим колесом, незваным гостем в их маленьком, хрупком мире. Сердце сжалось от острой, ревнивой боли, которую он тут же попытался задавить волной стыда. Он догадывался, что они хотели побыть вдвоем. И он не имел права этому мешать. — Мне надо… за напитками, — пробормотал он, отступая, не дав им шанса на возражения. — Увидимся. Он развернулся и почти бегом зашел обратно в зал, который теперь показался ему адской, шумной печью. Он поднялся на второй этаж, к открытому окну, которое он заметил раньше. К счастью, столик у него был свободен. Гарри занял его и почти машинально, отчаянно желая одиночества, накинул на себя чары отвлечения внимания. Пусть его никто не видит. Пусть мир оставит его в покое. Но стоило ему сесть и обернуться к окну, как его взгляд, предательский и неумолимый, сам упал вниз, на освещенный мягким светом фонарей внутренний дворик с беседкой. Там, в медленном, нежном танце, под тихую музыку, кружились пары. И одна из них была такой знакомой, такой желанной и такой недосягаемой, что у него внутри все оборвалось. Эдвард и Белла. Они были красивы вместе. Совершенны, как отточенная поэтическая строка. Эдвард, в своем темном костюме, был воплощением грации и силы, Белла в его объятиях — хрупкой, доверчивой, человечной. Они говорили о чем-то тихо, их головы были близко. Эдвард что-то шептал ей на ухо, и она улыбалась — тихой, счастливой улыбкой, которую Гарри видел на ее лице лишь изредка. Лицо Гарри помрачнело. Боль в груди стала острой, физической, как будто кто-то сжал его сердце в ледяном кулаке. Он отвернулся от окна, не в силах смотреть. Он предатель. Он предает дружбу Эдварда этими чувствами. Он предает Беллу своей ревностью. Он предает сам себя, позволяя этой боли расти. Ему захотелось выпить. Не газировку. Что-то крепкое, обжигающее, что сожжет изнутри эту горечь. На столе стоял только забытый кем-то пунш. Гарри принюхался — ни намека на алкоголь. Он не собирался напиваться, но сейчас отчаянно хотел залить внутренний пожар чем-то, что соответствовало бы его состоянию — едким, горьким, отвратительным. И тогда он вспомнил ее. Сьюзан Перриш. Девушку с рассвета. Ей было семнадцать. Столько же, сколько большинству ребят здесь. Если бы не он, она, возможно, сейчас тоже танцевала бы на своем выпускном. Смеялась. Целовалась в темном углу. Строила планы на будущее. Но вместо этого ее душа была заключена в холодном камне на его пальце, а тело осталось лежать на каменистом берегу в Камдене. Он украл у нее этот день. Украл все остальные дни. Гарри провел пальцами по ребрам холодного, ненасытного камня. «Прости, — мысленно прошептал он. — Прости меня. Надеюсь, ты нашла свою маму. Надеюсь, тебе там хорошо». Из окна потянуло свежей, влажной прохладой, и он, против воли, снова повернул голову. Двор опустел. Пары разошлись. Остались только двое в беседке — Эдвард и Белла. Они стояли близко-близко, почти не двигаясь, о чем-то тихо переговариваясь. Эдвард осторожно, почти благоговейно, поправил прядь волос на ее лице. И Белла подняла на него взгляд — полный такого безоговорочного доверия и нежности, что Гарри почувствовал, как по его лицу текут горячие, предательские слезы. Он быстро смахнул их тыльной стороной ладони, чувствуя себя подглядывающим ублюдком. Он не должен на это смотреть. Он заставил себя отвести взгляд, вернуться к бесшабашным школьникам в зале. И тут же, едва не поперхнувшись от неожиданности, замер. На противоположной стороне второго этажа, у другого окна, также наблюдая за сценой в беседке, стояла женщина. Рыжая, как осенний пожар. Сначала Гарри подумал, что ему показалось — игра света, тень, галлюцинация уставшего мозга. Но когда она повернулась в его сторону, не видя его из-за чар, он оцепенел. Это была Виктория. Она была в красивом, элегантном платье, ее огненные волосы были убраны в высокую прическу. Она выглядела как гостья, как одна из многих. Но он не мог ошибиться. Это она. Она взглянула в окно в последний раз, и ее лицо, обычно выражающее дикую ярость, сейчас было холодным, расчетливым, сосредоточенным. Потом она отвернулась и направилась к выходу. Едва заметная, но острая, как лезвие, паника пронзила край сознания Гарри. Он испугался. Но не за себя. Он испугался за них. За Эдварда. За Беллу. Она пришла сюда не за развлечениями. Она пришла мстить. За Джеймса. Знала ли она, что произошло в балетной студии? Скорее всего, да. И теперь она здесь, среди толпы, как гремучая змея в траве. Он оцепенел лишь на пару секунд, оценивая ситуацию. Потом, не раздумывая, действуя на чистом адреналине и инстинкте защиты, достал палочку из внутреннего кармана пиджака. Он помнил, что все еще под чарами — поэтому она его не заметила. Теперь это было его преимуществом. Он не мог упустить ее. Тот вампир, Лоран, предупреждал — она опасна. Если она хотела отомстить, то Гарри должен был остановить ее, пока не стало слишком поздно. Но он помнил и свой прошлый опыт борьбы с вампиром. Один на один, без подготовки, не привлекая внимания толпы — он не справится. Он чертыхнулся своей беспомощностью. Ему нужна была помощь. Эдвард. Он был рядом, он бы услышал его голос… но Гарри испугался. Испугался, что его предупреждение может услышать и Виктория. А ее скорость… она настигла бы его раньше, чем Эдвард успел бы среагировать, не выдав себя перед сотней людей. Поэтому его пальцы сами набрали СМС Джасперу. Краткое, ясное: «Виктория здесь, идет к выходу. Я за ней». Он уже спускался по лестнице, пробираясь сквозь толпу за ее рыжей головой, когда краем глаза заметил Джаспера и Эммета, стремительно, но осторожно подбирающихся к выходу. Он действовал на автопилоте: незаметно наложил на них чары отвлечения внимания, усилил их, как только вампиры, будто из ниоткуда, скрутили женщину почти у самых дверей. Виктория металась, ее лицо исказилось яростью и непониманием — почему ее не видят? Почему никто не кричит? Джаспер и Эммет крепко схватили ее руки, вывернув за спину, и вцепились в шею, подавляя любые попытки крика. — Можете не волноваться, нас не заметят, — голос Гарри звучал удивительно спокойно, отчужденно. Он накрыл их всех непроницаемым куполом, кинул Силенцио и Петрификус Тоталус на вампиршу для верности. Она замерла на пару секунд, словно время для нее остановилось, а затем снова начала вырываться с удвоенной, бессильной яростью. Эммет чуть слышно рыкнул в его сторону, но в его взгляде было скорее одобрение, чем упрек. — И откуда ты только выскочил? — Говоришь, нас не заметят? — переспросил Джаспер, выводя женщину наружу, в темноту парковки. — Да, — кивнул Поттер. — Я увидел ее наверху. Она наблюдала за Эдвардом и Беллой. Думаю, собиралась отомстить. Рыжая вампирша что-то кричала, ее губы растягивались в беззвучном рыке, глаза пылали алым адом. Каллены вывели ее в пролесок, примыкавший к парковке. Через несколько шагов тьма и деревья полностью скрыли их от посторонних глаз. — Гарри, ты сможешь вернуть ей голос, но чтобы ее не слышали другие? — спокойно спросил Джаспер. Поттер кивнул. Он создал плотный, непроницаемый купол тишины вокруг их маленькой группы, и все посторонние звуки — музыка, смех, шум машин — разом стихли. Потом снял Силенцио с Виктории. Она вырвалась в рычании, полном ненависти и боли. — Вы… Вы все… За Джеймса! Я убью вас! Убью! — ее голос был хриплым, диким. Она вырывалась с такой силой, что был слышен жуткий хруст ломающихся и мгновенно срастающихся суставов. Волосы выбились из прически и упали на перекошенное лицо. — Кажется, ты совсем не думала попасться сегодня вечером, — заметил Эммет с ледяным спокойствием. — Эммет, я обездвижу ее на пару секунд, перехвати ее руки сзади, — предупредил Гарри и снова бросил Петрификус. Каллен сообразил мгновенно, успев перехватить ее руки и прижать ее к земле, пока действовало заклинание. Джаспер тем временем схватил ее за шею у основания черепа. И пока Виктория не начала соображать, Гарри кинул в нее противовампирские путы, о которых вычитал в своей новой настольной книге, приобретенной в Нью-Йорке. Прочные, стальные тросы опутали ее с ног до головы. Только после этого она перестала активно вырываться, поняв безнадежность. Но ее лицо, с горящими алыми глазами и обнаженными, острыми клыками, было маской чистейшей, нечеловеческой злобы. Что-то в Гарри мстительно взликовало при виде ее беспомощности. Но это чувство тут же было подавлено волной отвращения к самому себе и холодной, аналитической частью его разума. — Кажется, мы ему были не нужны, Джас, — усмехнулся Эммет, придерживая вампиршу. — Спасибо тебе, Гарри, но дальше мы справимся сами. Ты можешь уйти. Тебе не обязательно это видеть. Гарри покачал головой. Его голос был ровным, безэмоциональным. — Чары могут развеяться, если я уйду. Они не так стабильны на вампирах, как на людях. Я останусь. Джаспер внимательно на него посмотрел — долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул и обернулся к Виктории. — Зачем ты сюда пришла? — спросил он, его голос был холоден, как сталь. Но она лишь шипела, как загнанный зверь. — Ты собиралась убить Эдварда? Или Беллу? — Может, просто грохнем ее уже? — нетерпеливо спросил Эммет. — Ничего полезного она не скажет. Даже если не собиралась ничего делать сейчас, мы не можем ее отпустить. Она слишком опасна. —… должна убить… за Джеймса… — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Кажется, она не знает, кто на самом деле убил его, — предположил Эммет, одобрительно глядя в сторону Гарри. Но вампирша, кажется, даже сквозь пелену своей жгучей ярости, услышала и осознала эту фразу, тут же вскинув глаза, полные ненависти, к глазам Гарри. Но Поттеру было не до того. Гарри слышал, как вампиры тихо совещались, но его внимание привлекло нечто иное. Когда он смотрел на Викторию, он не просто видел врага. Он чувствовал что-то внутри нее. Это было похоже на слабый радиосигнал, на пульсацию, на угасающую звезду в глубине каменной груди. Он закрыл глаза, сконцентрировался, и внутренним зрением увидел — маленькую, яростную, но уже обреченную искру, пылавшую в самом центре ее существа, опутанную его стальными нитями. Он чувствовал, что если протянет к ней руку — не физическую, а волей, силой кольца, — то она послушно, почти жадно, потянется к нему в ответ. Это было отвратительно. И властно. — Гарри, — позвал его Джаспер, — ты уверен, что хочешь остаться? Мы собираемся убить ее. Гарри открыл глаза. Он будто вынырнул из ледяной воды. Его собственный голос прозвучал чужим. — Да. Все нормально. Я остаюсь. — Смотри не пожалей потом, — со зловещей, но беззлобной улыбкой предупредил его Эммет. — Не пожалею, — обещал Гарри с мрачным, каменным лицом. Он наблюдал. Он видел, как Джаспер, с лицом, выражающим не жестокость, а необходимость, сжимает руки на голове Виктории. Слышал громкий, сухой треск, похожий на ломающийся мрамор. Видел, как голова отделяется от шеи и падает на темную, влажную траву. Эммет отпустил тело, и оно рухнуло безжизненно. Вампиры молча наблюдали за его реакцией, ожидая шока, отвращения, слабости. Но Гарри лишь смотрел. Внутри была тишина. Пустота. Только холодное кольцо на пальце тянуло его ближе, требовало завершения. — Надо сжечь тело, чтоб не ожила, — сказал Эммет. Гарри присел на корточки рядом с безголовым телом. Он коснулся камнем кольца ледяной ключицы. Маленькая, яростная искра — гораздо ярче и острее, чем у людей, — вырвалась на мгновение и была мгновенно поглощена ненасытной чернотой камня. Он почувствовал слабый, отдаленный толчок, как будто кольцо вздохнуло от удовлетворения. — Теперь не оживет, — тихо сказал он, растворяя стальные тросы. — Что ты сделал? — с легким удивлением спросил Джаспер. Гарри не знал, что ответить. Правду? «Я забрал ее душу»? Это было не то, что они готовы были услышать. Это звучало бы как богохульство, как нечто невообразимо страшное даже для них, бессмертных. К счастью, его спасло появление Эдварда. Он возник из темноты так быстро, что казался материализовавшимся из воздуха. Его взгляд метался, растерянный, не видя их прямо перед собой из-за чар. — Эммет? Джаспер? Где вы? — Ух ты, он что, совсем нас не видит? — обрадовался Эммет, очевидно, собиравшийся устроить ему каку-нибудь подлянку. Но Гарри, стоявший ближе, уже подошел к Эдварду. Он осторожно взял его за руку — холодную, твердую, знакомую — и ввел его внутрь круга чар. — Гарри обломал весь прикол, — фыркнул Эммет. — Я все равно слышал твои мысли, — сухо парировал Эдвард. Его взгляд скользнул по телу на земле, по Гарри, стоящему рядом. — Что здесь произошло? — риторический вопрос. Он уже все знал из мыслей братьев. Но он смотрел на Гарри, ожидая ответа именно от него, как будто проверяя, как тот справился. — Я заметил ее наверху, — ровно, почти монотонно, ответил Гарри. — Вы с Беллой были на улице, а она наблюдала за вами из зала. Видимо, поэтому никто не почуял ее среди стольких людей. — Ты в порядке? — спросил Эдвард, и в его голосе, под слоем холодной озабоченности, была какая-то иная, более личная нота. Поттер кивнул, избегая его взгляда. — Где Элис? — Я оставил Беллу с ней в зале. Они скоро будут здесь. — Нам все равно нужно сжечь тело, — напомнил Джаспер. — Нельзя оставлять его так. Я подгоню машину. — Предлагаешь закинуть в багажник? — скептически поднял бровь Эдвард. — У тебя есть другие варианты? — Я могу унести ее к нашему дому. Я быстрее, меня не заметят. — Я могу просто перенести ее куда угодно, — вдруг, тихо, но четко, сказал Гарри. Все посмотрели на него. — О, вот это энтузиазм! — усмехнулся Эммет, обнимая Гарри за шею в дружеском, но сокрушительном захвате. — Мне определенно нравится этот парень. — Он взлохматил своей лапищей идеальную прическу Гарри. — Смотрите-ка, почти в одиночку избавился еще от одной вампирши. Наш маленький охотник на вампиров. — Эммет, отпусти его, — голос Эдварда прозвучал низко, с опасной ноткой. — Не ревнуй, Эдди, — усмехнулся здоровяк, поднимая руки в примирительном жесте, но с хитрым блеском в глазах. — Никто не посягает на твоего… Эдвард зарычал. Негромко, но так, что воздух вокруг словно сгустился. Он прочитал мысль брата. Джаспер встал между ними, готовый вмешаться. — Так куда мне ее?.. — Гарри снова вклинился, пытаясь отвлечь внимание, чувствуя, как нарастает напряжение, в котором он был лишним. Эдвард тут же перевел взгляд на него, но его лицо не смягчилось. Брови были нахмурены. — Ты не обязан… — Но если я могу, почему бы и нет? — перебил его Гарри, и в его голосе впервые прозвучала усталая, почти раздраженная нота. — Ты уже достаточно сделал для нас. Слова ударили, как оплеуха — не громкая, а тихая, точная, от которой на мгновение перехватывает дыхание. Они прозвучали не как благодарность, а как барьер. Как дверь, захлопнутая перед самым носом. В голове Гарри мгновенно, болезненно вспыхнула догадка: Эдвард зол. Он не хочет моей помощи. Я перешел какую-то невидимую черту. Сделал что-то не так, вторгся, навязываюсь. Это было иррационально, наверное. Он видел напряжение в позе Эдварда, слышал тот низкий, сдержанный рык, направленный на Эммета. Но в его собственной растревоженной, измотанной до предела душе эта фраза отозвалась именно так — как отторжение. Как холодный камень, брошенный в зыбкую почву их едва наладившегося взаимопонимания. Возможно, он неправильно истолковывал. Возможно, это была просто забота, попытка уберечь его от лишней тяжести. Но Гарри был не в состоянии разбираться в тонкостях сейчас. Внутри него бушевала усталость, застывшая ярость на себя и на весь этот проклятый вечер, и горький осадок от того, что он только что совершил. Любая неоднозначность, любой намёк на неприятие ранил, как оголённый нерв. Он не стал спорить. Не стал выяснять. Просто отступил — не физически, а внутренне. Защитился. Он резко, почти грубо, отвернулся от Эдварда, разрывая этот болезненный зрительный контакт, и перевёл взгляд на Джаспера. На того, чьё спокойствие было предсказуемым якорем, кто не привносил в эту ситуацию личных, непонятных Гарри, токов. К счастью, Джаспер Хейл был проницательным. Он уловил этот внезапный разрыв, эту молчаливую просьбу о другом решении. И он, не колеблясь, принял эстафету. — Я перенесу ее к вашему дому. К краю леса. Джаспер, всегда понимающий, кивнул. — Я предупрежу Карлайла. Гарри молча подошел к телу. Взял голову Виктории — она была холодной и тяжелой, как кусок мрамора. Крепко схватил тело за плечо. И тихо, без вспышки, без звука, исчез во тьме, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха и тяжелое молчание. — Знаешь, — сказал Эммет, глядя на место, где только что стоял Гарри, а потом на брата, — иногда он очень пугающий.

***

Гарри материализовался у самой кромки леса, рядом с подъездной дорожкой к дому Калленов. Он опустил тело на землю, но голову положил отдельно, не смог оставить их вместе. Через пару секунд к нему вышел Карлайл с телефоном у уха. — Да, он уже здесь, все нормально, — говорил он в трубку. Следом вышла Эсме — Гарри видел, как ее обычно спокойное, доброе лицо исказилось шоком и печалью при виде того, что он принес. — Что произошло, Гарри? — Мы поймали Викторию. Джаспер сказал, надо сжечь тело. Карлайл благодарно кивнул, его взгляд был полон понимания и сочувствия. — Ты в порядке? — Да, — односложно ответил Гарри, и это была самая большая ложь за сегодня. Карлайл подхватил тело. Эсме забрала голову, и в ее жесте была не брезгливость, а какая-то странная, почти ритуальная бережность, будто она боялась, что Гарри сейчас рассыплется вместе с этой ношей. — Унесем ее пока в гараж. Когда они ушли, Гарри сел на широкие каменные ступени перед входом. Он смотрел на кольцо. Оно переливалось в слабом свете дома, его черный камень казался живым, глубоким, как сама ночь. Он чувствовал, как четыре новые души — три человеческие, одна вампирская — тихо шевелятся в его глубине, холодные и безмолвные. Он чувствовал их вес. Он был их тюремщиком. Их могилой. — Гарри, дорогой, не хочешь чего-нибудь? Чаю? — осторожно предложила Эсме, выглянув из двери. — Нет, спасибо, Эсме. — Зайдешь домой? Мальчики сказали, что уже едут. Гарри покачал головой. — Я посижу здесь, подышу. Он погрузился в оцепенение, настолько глубокое, что очнулся лишь тогда, когда несколько машин подъехало к дому. Среди них был серебристый «Вольво» Эдварда, и Гарри с удивлением и легкой болью увидел в нем Беллу. — Хэй, Гарри у нас сегодня герой! — громко рассмеялся Эммет, выскакивая из машины. Он снова направился к нему, но на этот раз его остановил не взгляд, а тихое, но властное: «Не трогай его», — произнесенное Эдвардом. Вокруг закипели обсуждения, планы. Все говорили, двигались, но Гарри был как за стеклом. Он видел, как Розали, проходя мимо, одобрительно, почти уважительно коснулась его плеча. Видел, как Джаспер тихо спросил, нужна ли ему помощь с его эмоциями. Видел, как Белла стоит в стороне, бледная, но спокойная, внимательно слушающая. Видел, как Карлайл и Эммет обсуждают, как далеко лучше развести костер. Он слышал слова, но они не складывались в смысл. Он устал. Устал до костей, до самой души. Он хотел, чтобы все исчезло. Чтобы его оставили в покое с его холодным кольцом и холодным сердцем. Он не заметил, когда к нему подошел Эдвард. Не слышал его шагов. Только почувствовал легкое, осторожное прикосновение к своим волосам — Эдвард поправил прядь, взлохмаченную Эмметом. Прикосновение было прохладным, но от него по коже побежали мурашки. — Как ты? — тихо, так, чтобы слышал только он, спросил Эдвард. У Гарри почти вырвалось привычное «нормально». Но он вспомнил их договоренность на террасе. Говорить правду. Он поднял на Эдварда взгляд. В темноте его янтарные глаза светились мягким, тревожным светом. В них читалась боль, вина, беспокойство и что-то еще, слишком сложное, чтобы разобрать сейчас. Гарри открыл рот, но слов не было. Только пустота. И усталость. Эдвард видел это. Видел все. — Хочешь, я отвезу тебя домой? Слова долетели до сознания не сразу. Они были простыми. Они были спасением. Гарри кивнул. Едва заметно. — Да. Один короткий слог. И в нем была вся правда этого долгого, бесконечного дня.

***

Гарри не понимал, что он тут делает. Тут — это в машине Эдварда, в этой капсуле тишины и запаха кожи, куда его поместили, словно хрупкий груз. Первой они завезли Беллу, и Гарри остался ждать, глядя, как в свете крыльца две фигуры — одна монументально-неподвижная, другая хрупко-человеческая — о чем-то говорят. Эдвард наклонился, и его губы коснулись лба Беллы в поцелуе, который был больше похож на благословение или на прощание, чем на проявление страсти. «А мне о тебе позаботиться нельзя?» — вспомнились Гарри его же собственные слова, произнесенные на горе, и в груди что-то ёкнуло, коротко и ядовито. На миг он позавидовал. Не тому поцелую, а тому простому, неоспоримому праву Беллы на эту заботу. На то, чтобы ее провожали, о ней волновались, ее целовали в лоб. У него такого права не было. Он был оружием. Он был жнецом. Он был тем, кто заботится сам о себе, даже когда на это нет сил. Эдвард вернулся в машину, и тишина снова сгустилась, теперь уже без третьего, смягчающего присутствия. — Не хочешь сесть вперед? — спросил он, обернувшись. Его голос в темноте звучал глухо. Гарри мотнул головой, уткнувшись лбом в прохладное стекло. Нет. Спереди слишком близко. Там придется смотреть ему в лицо, а Гарри боялся, что все, что клокочет у него внутри — усталость, отвращение к себе, та запретная, режущая боль ревности, — вылезет наружу и станет видимым. Пусть лучше думает, что он просто устал. Эдвард и так почти наверняка все понимал без слов — по напряжению его плеч, по тому, как он почти не дышит. Дорога заняла всего несколько минут, но они показались вечностью молчаливого понимания. И лишь когда машина остановилась у его темного дома, Гарри до него вдруг дошло. Простая, оголенная истина, от которой перехватило дыхание. Эдвард предложил его отвезти не потому, что это было нужно. А потому, что хотел. Хотел быть рядом эти последние несколько минут. Хотел убедиться, что он доедет, дойдет, не распадется по дороге на части. И Гарри согласился. Не потому, что не мог трансгрессировать, а потому, что отчаянно, по-детски жаждал этой заботы. Позволил ему позаботиться. И в этом признании, таком стыдном и таком целительном, было что-то, что заставило его почти физически выпрямиться. Углы губ сами собой дрогнули в слабой, но настоящей попытке улыбки. — Спасибо, что отвез меня, — его голос прозвучал хрипло, но искренне. Он толкнул дверь, и ночной воздух, пахнущий хвоей и влажной землей, ударил в лицо. — Постой. И прежде чем Гарри успел сделать шаг, Эдвард был уже рядом. Не как вспышка, а как плавное смещение реальности. Дверь машины мягко закрылась, и Гарри оказался в ловушке между холодным металлом и холодной, живой статуей. Он не испугался. Просто облокотился на машину, чувствуя, как последние силы покидают его. — Я не хотел тебя задеть, — сказал Эдвард. Его слова висели в воздухе между ними, хрупкие и важные. Гарри повел бровью, делая вид, что не понимает. — Те слова. «Ты уже достаточно сделал». Это прозвучало не так, как я имел в виду. — Ты меня не задел, — автоматически солгал Гарри, отводя взгляд в сторону, в темноту леса. — Мне так не показалось, — тихо возразил Эдвард, и его пальцы, легкие и прохладные, снова прикоснулись к его вискам, отодвинули непослушную прядь. — Я видел, как ты отпрянул. Внутрь себя. Прикосновение было таким нежным, таким осторожным, что у Гарри перехватило дыхание. Он зажмурился, позволив этому холодному утешению растечься по коже. — Я хочу тебя защищать, — выдохнул Эдвард, и его голос был едва слышным шепотом, сливающимся с шелестом листвы. Его пальцы медленно, гипнотически расчесывали волосы Гарри, гладили по голове, как будто пытались сгладить все морщинки боли. — А получается, что это ты постоянно защищаешь мою семью. Я благодарен. Безмерно. Но каждый раз, когда ты бросаешься вперед, когда я вижу этот огонь в твоих глазах и понимаю, на какой край ты идешь… Мне страшно. Если бы мое сердце билось, оно бы разорвалось от тревоги. Ты заставляешь меня чувствовать себя беспомощным. И это… невыносимо. Гарри слушал, и каждое слово падало внутрь него, как капля в бездонный колодец, отзываясь тихим эхом. Он не находил слов. Только тихо покачал головой: нет, нет, я не хотел… — Как ты себя чувствуешь? — спросил Эдвард, но тут же, не дав и рта раскрыть, добавил: — И только не говори «нормально». Я видел твое лицо там, у леса. Я чувствовал отголоски твоих эмоций через Джаспера — эту ледяную, страшную пустоту. Это не «нормально». Тебе не нужно было на это смотреть. Тебе не нужно было через это проходить. Пальцы Эдварда спустились ниже, с висков на щеки, ладони прикрыли его скулы, большие пальцы легли под глазами, будто пытаясь стереть следы невыплаканной усталости. Гарри молчал. Он тонул в этом прикосновении, в этой прохладе, которая была единственным якорем в бушующем море его внутреннего шторма. Он почти не дышал, боясь спугнуть этот миг. Эдвард мягко приподнял его лицо, заставив встретиться взглядами. Но Гарри не смог. Его веки, тяжелые, как свинцовые ставни, закрылись сами собой. Он боялся. Боялся, что если увидит сейчас в этих янтарных глубинах что-то еще — жалость, или, что хуже, понимание всей его грязной, ревнивой правды, — то просто рухнет здесь, у собственного порога. — Наверное, я просто устал, — прошептал он в ладони Эдварда, и это была не ложь, а лишь малая толика правды. — Хочешь поговорить об этом? О том, что произошло на самом деле? Гарри снова покачал головой, его волосы скользнули по пальцам вампира. — Может быть, потом. Когда… когда будет не так больно. — Тогда тебе нужно отдохнуть. По-настоящему. Эдвард начал опускать руки, собираясь отпустить его, завершить этот странный, вымученный ритуал прощания. Но Гарри не отпустил. Не физически — его руки висели плетьми. Но всем своим существом он вдруг накренился вперед и уткнулся лбом в грудь Эдварда, в то место, где у живого человека билось бы сердце. Там была только холодная, неподвижная твердость, но для Гарри в этот миг это была самая надежная опора в мире. Так он хотел сделать еще там, у дома Калленов, когда чувствовал, как земля уходит из-под ног. И сейчас, наконец, позволил себе эту слабость. — Еще пару минут, — выдохнул он в ткань его рубашки, и голос его был таким тихим, таким сломанным, что, будь у Эдварда дыхание, он бы его задержал. Эдвард не стал возражать. Не отшатнулся. Его руки, только что опускавшиеся, снова обняли Гарри — нежно, но крепко, создавая кокон из прохлады и тишины. Он склонил голову, и его щека коснулась макушки Гарри. Он закрыл глаза, погружаясь в единственное, что мог сейчас почувствовать в полную силу — в его запах. Волосы пахли мятным шампунем и сладковатым фиксатором, но под этим — был он сам. Теплый, живой, сложный аромат кожи, леса, магии и чего-то неуловимо горького — печали, может быть, или силы, оплаченной слишком дорогой ценой. И этот запах… он не жёг. Не сводил с ума дикой жаждой. Он успокаивал. Наполнял не легкие, а какую-то другую, забытую часть его существа. Эдвард мог стоять так часами, вдыхая его, чувствуя, как что-то острое и вечно напряженное внутри него потихоньку размягчается, отпускает. В такие мгновения он почти чувствовал себя… живым. Не монстром. Не хищником. Просто — тем, кто рядом. Но через несколько минут Гарри начал слегка переминаться с ноги на ногу — не от дискомфорта, а от накатывающей усталости, которая вот-вот должна была повалить его с ног. — Ты устал, — прошептал Эдвард, и его губы почти коснулись волос. Он мягко отстранил Гарри за плечи, но не отпустил полностью. — Тебе надо поспать. Глаза Гарри все еще были закрыты. Длинные, темные ресницы отбрасывали тени на бледные щеки. Они слегка подрагивали, как крылья мотылька, попавшего в ладонь. И Эдварду, внезапно и с непреодолимой силой, захотелось прикоснуться к ним. Осторожно, кончиком пальца. Но он не сделал этого. Вместо этого его большие пальцы снова легли на щеки Гарри, обхватывая его лицо, и он почувствовал под подушечками легкий, стыдливый румянец, пробивающийся сквозь усталость. Он видел его даже в этой тьме — тот самый румянец, который появлялся у Гарри, когда он был смущен, взволнован, когда его сердце билось чаще. От прикосновения Гарри открыл глаза. И это была ошибка. Потому что взгляд, который встретил Эдварда, был абсолютно беззащитным. Распахнутым. В темноте зеленые глаза казались почти черными, огромными, и в них плавала целая вселенная — усталость, доверие, немой вопрос и что-то еще, трепещущее на самой грани страха и надежды. Этот взгляд не отпускал. Он дразнил. Манил к безумию, о котором Эдвард даже думать боялся. Но он позволил себе лишь одно. Одно крошечное, украденное безумие. Он наклонился. Медленно, давая Гарри время отстраниться, отпрянуть, рассмеяться. Но Гарри замер. Только ресницы снова дрогнули. Эдвард коснулся губами его виска. Легко. Так легко, что это было скорее дуновением, чем поцелуем. Призрачное прикосновение холодных губ к теплой, нежной коже у края глаза. Он сделал это так, чтобы Гарри, возможно, даже не почувствовал холода — только шелест присутствия, только мимолетную тень. Но для Эдварда этого мига хватило, чтобы навсегда запечатлеть в памяти ощущение этой мягкой, живой кожи под своими губами. И звук — тот самый, что он ловил своим сверхострым слухом все эти минуты, — тихое, учащенное, трепетное биение сердца под его ладонями. Бум-бум. Бум-бум. Жизнь, пульсирующая так близко. И он понял, с ледяной и жуткой ясностью, что может стать от этого зависимым. От этого доверия. От этого трепета. От этой хрупкой, смертной теплоты, которая ничего не требовала, а просто — была. И которая могла быть отнята в любой миг. Эта мысль была одновременно самой прекрасной и самой страшной из всех, что посещали его за последний век. Он отступил. Медленно. Его руки соскользнули с лица Гарри, оставив после себя лишь легкую прохладу. — Спокойной ночи, Гарри, — произнес он, и его голос был низким, бархатистым, полным тысяч несказанных слов. Гарри повернулся, неуверенно нащупал ключ в кармане и направился к двери, не оглядываясь. Он боялся, что если обернется, то уже не сможет уйти. Эдвард стоял у машины и смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась, не погасив последнюю полоску света из прихожей. Только тогда он сел за руль, положил ладони на холодную кожу руля и на долгое время замер, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась громче любого шума. В ней все еще звенело эхо того учащенного сердца. И горел на его губах призрачный вкус кожи, соли и надежды.