Сквозь сумрак

Смерть встретил его как старого друга. В этом не было ни теплоты, ни враждебности. Было признание. Как будто они оба знали, что эта встреча неизбежна, и теперь, когда она свершилась, можно отбросить церемонии. Гарри хотел бы сказать, что они ушли из мира живых как равные, но, по правде говоря, он этого не помнил. Не было величественного перехода, видения тоннеля со светом. Одно мгновение — всепоглощающая, удушающая боль и леденящий холод, пропитавший каждую клетку. Следующее — абсолютная, беззвездная тьма, тишина настолько полная, что в ней можно было услышать эхо собственных мыслей. А затем — осознание. Он снова был. Не в теле. Не как призрак. А как сознание, парящее в пустоте, пока вокруг не начало складываться пространство. Он очнулся в огромном, подавляющем своим масштабом помещении. Первой мыслью было: «Это не Кингс-Кросс». Не было ни скамеек, ни туманной дали, ни ощущения выбора, витающего в воздухе. Здесь царила иная эстетика — древняя, монументальная, безжалостная в своем величии. Зал был больше Большого зала Хогвартса. Все в нем — пол, стены, массивные круглые колонны, уходившие в темноту, где должен был быть потолок — было высечено из единой породы камня, цвета мокрого пепла и старой кости. Воздух пах пылью веков, известкой и подсохшим воском — запах забвения и вечности. На стенах угадывались барельефы, целые истории, вырезанные в камне, но в глубоком, непроглядном мраке зала различить их было невозможно. Гарри ощущал лишь их присутствие — безмолвный хор утраченных воспоминаний, взирающий на него со стен. И вдруг, в ответ на его пробудившееся внимание, по всему залу вспыхнули огни. Не магические шары, а настоящие восковые свечи в тяжелых железных канделябрах. Они загорелись сами собой, десятки, сотни точек пламени, отбрасывающих длинные, пляшущие тени на каменные лики героев и богов. Свет выхватил из тьмы детали: трещины на колоннах, следы времени на полу, а в самом центре — появившийся из ниоткуда длинный дубовый стол, темный и полированный, пустой и ждущий. А у дальней стены, в самой глубине святилища, возвышалась статуя. Она давила не столько размерами, сколько присутствием. Мужчина в расцвете сил, с идеальными, классическими чертами лица, высеченными с таким мастерством, что казалось, под мраморной кожей вот-вот забьется жизнь. В одной руке он держал посох, похожий на высохшее дерево, увенчанное кристаллом. Драпировка тоги, прикрывавшей лишь нижнюю часть тела, ниспадала к его ступням сложными, застывшими в вечности складками. В его пустых каменных глазах читалась не мудрость и не доброта, а спокойная, безличная власть. Власть над тем, что было, есть и будет. Тихий, полный благоговейного ужаса вздох сорвался с губ Гарри (или того, что теперь было его голосом). Похоже, он находился в храме. Но не в храме жизни, надежды или молитвы. В храме конца. — Приветствую тебя в моей обители, — прозвучал знакомый, мелодичный голос. Том Реддл стоял во главе стола. Он не появился — он просто был там, как будто стоял все это время, и свет свечей лишь сейчас позволил его обнаружить. Он был одет в свой безупречный черный костюм, волосы уложены идеальным пробором. И в этом месте, среди древних камней и призраков пламени, он выглядел не пришельцем, а сутью. Ядром, вокруг которого кристаллизовалось само это пространство. Он жестом, полным странной, античной грации, пригласил Гарри сесть рядом. — Это… твой дом? — Гарри спросил, приближаясь. Голос его звучал приглушенно, будто поглощался огромностью зала. Признаться, присутствие Тома почти не удивляло. Оно было логичным, как итог сложного уравнения. Ему все еще не верилось в происходящее. В прошлый раз, после встречи с Волдемортом в лесу, все было куда «реалистичнее»: понятный вокзал, почивший, но узнаваемый Дамблдор. Здесь же царила иная, чужая мифология. Когда Гарри опустился на тяжелый стул (он оказался на удивление твердым и реальным), пустой стол перед ним начал наполняться. Не с магическим треском, а тихо, как сон: появлялись блюда из темного дерева и керамики, на которых лежали сочные плоды, румяное мясо, испеченная рыба с золотистой корочкой, хлеба, от которых шел теплый, душистый пар. Вино темного, как кровь, цвета налилось само в высокий золотой кубок рядом с его рукой. Еда выглядела и пахла настолько соблазнительно, что у Гарри, не чувствовавшего до этого ничего, вдруг проснулся звериный, дикий голод и жажда, будто он не ел и не пил тысячу лет. Инстинкт заставил его пальцы потянуться к винограду. Но разум кричал: «Нет!» Он не был настолько глуп. Персефона и гранатовые зерна. Мифы существуют не просто так. Есть пищу в мире мертвых — значит, навсегда привязаться к нему. — Не совсем, — ответил Том, наблюдая за его борьбой с холодным, оценивающим интересом. — Но мне нравится здесь находиться. Здесь… есть порядок. Гарри отдернул руку, сжал кулаки на коленях. Отчего-то ему подумалось, что даже в своем современном, безупречном костюме Том выглядит здесь уместнее, чем статуя у стены. Он не просто вписывался — он был архитектором этого молчания, этого величия. Или, быть может, это место было создано по его образу и подобию? — Почему я здесь? — спросил Гарри, заставляя себя смотреть в те темные, бездонные глаза. — Потому что ты умер, — ответил Том просто, как констатируя погоду. — Это мне понятно, — нетерпение прокралось в голос Гарри. — Но почему здесь? В прошлый раз был Кингс-Кросс — буфер, переход. Я даже примерно понимаю, почему он выглядел именно так. Но это… Это твоя «обитель». Это сбивает с толку. Я должен был отправиться куда-то… дальше? Том склонил голову, его пальцы медленно провели по краю собственного, пустого кубка. — Место… не имеет значения. Это лишь декорация. Отражение. Как я уже говорил тебе, Гарри, после смерти ты не попадешь ни в Рай, ни в Ад, ни в один из кругов перерождения. Ты — особенность. Аномалия в системе. Ты принадлежишь мне. И будешь служить иной цели. — Он сделал паузу, и в его взгляде промелькнуло что-то, что можно было принять за подобие… вежливости? — Но даже аномалии заслуживают должного приема. Я не лишен чувства стиля. И долга хозяина. Он снова указал на пиршественный стол, и Гарри почувствовал, как слюна наполняет рот, а желудок сжимается от боли. Он заставил себя отвести взгляд, к статуе, к теням на стенах. — Спасибо, — прошептал он, — но я не голоден. Ложь прозвучала хрипло и неубедительно. Том лишь улыбнулся — тонко, как лезвие. — Что это за место? — спросил Гарри, чтобы разрядить тягостное молчание. Смотреть на еду стало невыносимо. — Храм, — ответил Том, откинувшись на спинку своего трона. — Посвященный Аиду. Вернее, тому, что люди древности понимали под этим словом. Его возвел один… очень преданный жрец. Около четырех тысяч лет назад, в городе, который давно стерт с лица земли временем и песком. — Голос Смерти стал отстраненным, будто он смотрел сквозь века. — Он был создан для меня. В каком-то смысле, это единственная в своем роде святыня. Люди разрушили камни, забыли имя строителя… но суть места осталась. Оно притягивается ко мне, как железо к магниту. Но хватит об архитектуре. — Его взгляд снова стал острым, цепким. — Я должен снова задать тебе вопрос, Гарри. Ты уже сделал выбор? Останешься здесь, в мире тишины и порядка, где нет боли, нет потерь? Или вернешься назад, в хаос жизни, где тебя снова будут раздирать чувства, где ты снова будешь страдать, терять и в конце концов… снова окажешься здесь? — А у меня… действительно есть выбор? — в голосе Гарри прозвучала надежда, которую он тут же попытался задавить. Слишком легко. Всегда есть подвох. — Но конечно, — Том плавно поднялся и обошел стол, его шаги были бесшумны по каменным плитам. Он взял кувшин и налил вина в кубок Гарри. Алый поток был гипнотизирующим. — Чтобы перестать быть моим Повелителем, тебе нужно лишь одно: добровольно пересечь Грань и остаться по ту сторону. Навсегда. Это всегда добровольное решение. Принудить к вечности нельзя. Это оскверняет сам ее смысл. Гарри почувствовал, как камень спадает с души. Он выдохнул — звук, полный такого облегчения, что эхом отозвался в пустом зале. — Я… надеялся на это. — Итак, вы решили? — голос Тома стал обманчиво мягким, бархатным, как тьма. Он протянул кубок. Вино в нем пахло терпкостью граната и чем-то еще, древним и сладким. Гарри взял тяжелый кубок. Золото было холодным. Он заглянул в темно-рубиновую гладь, где отражались искры свечей и его собственные, слишком широкие глаза. — Я все еще должен тебе год служения. За прошлый раз. — Он поднял взгляд на Тома. — Сколько я буду должен за этот? Губы Реддла растянулись в улыбке. Не зловещей, а удовлетворенной. Как у коллекционера, нашедшего редчайший экземпляр. — Десять. Гарри вздрогнул, едва не выронив кубок. Десять лет. Десять лет служения Смерти. Не жизни — существования в долгу. — Десять… — он попытался найти протест, возмущение, но встретился с темной, абсолютной пустотой в зрачках Тома. И понял: это не обсуждается. Это — цена. И он уже согласился на нее, еще в балетной студии, произнося клятву. Он молча проглотил протест. — Тогда… в прошлый раз, — голос Гарри дрогнул, — я думал, что отслужу год и… все закончится. Но теперь я так не могу. Еще не время. Понимаешь? — Он посмотрел на Том с мольбой, с последней искрой надежды, что существо, не знающее жалости, сможет ее понять. — Я не могу все бросить. Эдвард… Белла может пострадать. Там еще Виктория… Я должен… Том смотрел на него со странным, снисходительным выражением, как взрослый на ребенка, объясняющего, почему не хочет ложиться спать. — Гарри, — его голос был тихим, но резал, как шелковый шнур. — Ты все для себя решил задолго до того, как твое сердце перестало биться. Ты выбрал их. Снова. Даже зная цену. Ты просто ищешь у меня благословения на свой побег. На отсрочку. Слова повисли в воздухе, холодные и неопровержимые. Гарри смотрел на вино, на свое отражение, искаженное в выпуклости кубка. В нем он видел не себя, а тень того мальчика, который когда-то выбрал жизнь в шкафу под лестницей, лишь бы не идти навстречу незнакомцам. Теперь незнакомец был внутри него. И выбор был тем же: спрятаться от боли или встретить ее лицом к лицу. Он не пил. Он поставил тяжелый золотой кубок на темное дерево стола. Звук был чистым и финальным, как удар колокола. — Тогда я возвращаюсь, — сказал Гарри, и его голос больше не дрожал. В нем звучала не просьба, а констатация. Решение, принятое не здесь и сейчас, а в тот миг, когда он предложил свою шею клыкам Джеймса. Том не выглядел ни удивленным, ни разочарованным. Он лишь слегка кивнул, как учитель, принимающий правильно решенную задачу. — Как пожелаешь. Не забудь о долге. Десять лет начнут отсчет с момента твоего возвращения. До скорой встречи, Гарри Поттер. И в следующее мгновение Гарри не «очнулся». Он ворвался обратно в существование.

***

Боль пришла первой. Тупая, всеобъемлющая, как тяжелое одеяло. Боль в каждом мускуле, ноющая пустота в груди и… странная, пугающая целостность в районе шеи. Он лежал на чем-то твердом и холодном, усыпанном острыми крошками. Тишина. Он прислушался, затаив дыхание, которое само вернулось в его легкие резким, жгучим глотком. Его сердце — Мерлин, оно билось! — заколотилось с такой силой, что, казалось, выдаст его любому в радиусе мили. Был ли Джеймс еще здесь? Тишина была гробовой, нарушаемой лишь далеким гулом города за разбитыми окнами. Гарри осторожно приоткрыл веки. Сумеречная тьма, густая и неподвижная, заполняла балетную студию. Он мог разглядеть лишь смутные очертания — груды осколков, темные провалы разбитых зеркал. Он медленно, преодолевая протест каждой мышцы, повернул голову. Правая рука инстинктивно потянулась к палочке в потайном кармане куртки. Движение было мучительным, но палочки не оказалось на месте. Он вспомнил, что выронил ее при падении, и тут же призвал ее невербально. — Гоменум Ревелио, — прошептал он, едва шевеля губами. Невидимая волна магии пронеслась по залу, и Гарри почувствовал… слабое присутствие, нечто живого, не движущегося. В дальнем углу, у самого запасного выхода, лежал сгусток слабой, угасающей жизненной энергии. Не вампирской — человеческой. Тусклой и хрупкой. Белла. Паника, острая и холодная, вонзилась ему в глотку. Он вскочил (мир на миг поплыл) и, не думая о скрытности, послал в воздух несколько ослепительных Люмосов. Шары света, словно встревоженные светляки, метнулись к дальнему углу. Она лежала на спине, неестественно раскинув руки. Ее лицо было бледным, как мел, но самым ужасным была нога. Правая нога от колена была залита темным, почти черным в этом свете пятном крови, которое все еще медленно растекалось по полу. В мягкую ткань бедра глубоко вошел длинный, зловеще блестящий осколок зеркала. А ниже… голеностоп был вывернут под невозможным, чудовищным углом. Сломана. Возможно, раздроблена. Рациональная часть сознания Гарри, закаленная войной, тут же подала тревогу: «Бедренная артерия. Шок. Смерть от кровопотери через минуты». Но другая часть, человеческая, охваченная ужасом, цепенела. Он не медик! Он не знал, как сращивать сложные переломы, как останавливать такое кровотечение! Заклинания на глубокие порезы… сработают ли они? Но паника была роскошью, на которую не было времени. Он рухнул на колени рядом с ней, осторожно, дрожащими пальцами прижал их к ее шее. Под кожей пульсировала слабая, нитевидная вибрация. Жизнь еще была, но утекала с каждой секундой. — Вулнера Санентур, — его голос звучал хрипло от напряжения. Он провел палочкой над ужасной раной, сосредоточив всю волю на образе целой кожи, сомкнувшихся сосудов. Заклинание подействовало, но мучительно медленно. Не так, как в школьные годы. Будто магия натыкалась на какое-то сопротивление, на саму близость смерти. Кровь, уже вытекшая, сгустилась и медленно, нехотя поползла обратно к ране. Края пореза начали стягиваться… но осколок, торчащий внутри, был словно пробкой. Рана не могла закрыться. А он боялся его достать, потому что знал, что стоит его убрать, и кровь моментально брызнет фонтаном. — Вулнера Санентур! — он повторил заклинание с отчаянием, чувствуя, как его собственная сила, только что вернувшаяся, уже на исходе. В этот момент он услышал не звук, а сотрясение воздуха — тихий хлопок, похожий на лопнувший пузырь. И рядом с ним, в позе готовности к атаке, возник Эдвард. Его лицо было искажено таким животным ужасом и яростью, что даже Гарри на миг отпрянул. Янтарные глаза метались между Беллой и темнотой зала. — Что с ней?! — голос вампира был низким, вибрирующим от сдерживаемой силы. — Где Джеймс? Гарри?! — Ее нога… сломана, артерия, — Гарри говорил быстро, отрывисто, заставляя мозг работать. — Кровотечение… я пытаюсь остановить, но осколок мешает. Не знаю, что еще повреждено внутри. Нужно позвонить Карлайлу. Сейчас. Эдвард, казалось, на секунду застыл, переваривая информацию, а затем его движения стали машинально точными. Он рывком сдернул с себя кожаный ремень и, без тени колебаний, с силой, от которой Гарри вздрогнул, обернул его вокруг бедра Беллы, выше раны, и затянул до предела. Кровотечение почти мгновенно ослабло. Затем он выхватил телефон, его пальцы мелькали с нечеловеческой скоростью. Гарри, видя, что самое страшное приостановлено, снова наклонился над раной, повторяя заклятие. Теперь оно работало немного лучше. Плоть срасталась вокруг осколка, но полностью закрыться не могла — стекло все еще было внутри, как ядовитый шип. — Не могу… вытащить его, не зная, что перерезано, — сквозь зубы процедил Гарри, вытирая пот со лба. — Дальше я бессилен. Нужен хирург. Он посмотрел на Эдварда. Тот стоял, прижимая телефон к уху, его взгляд был прикован к лицу Беллы, но в его позе не было прежней паники, которую Гарри видел на бейсбольном поле. Была сфокусированная, леденящая собранность. Солдат, переключившийся в режим задачи. Только легкая дрожь в руке, сжимающей телефон, и едва заметное трепетание ноздрей (воздух здесь был густым от запаха крови) выдавали бурю внутри. — Пульс стабильный, но слабый, — тихо сказал Эдвард, опуская телефон. — Карлайл уже в пути. Он говорит, мы сделали все правильно. Теперь нужно не дать ей впасть в глубокий шок и ждать. Гарри облегченно выдохнул, и напряжение, державшее его на плаву, вдруг ушло. Он осел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Эдвард опустился рядом с Беллой на колени, его взгляд не отрывался от ее груди, следя за редким, прерывистым дыханием. — Как ты? — спросил Эдвард, не глядя на него. — Элис сказала, ты просто исчез из машины. Как сквозь землю. — Я в порядке, — автоматически ответил Гарри, потирая онемевшую руку. — Досталось, но… жив. Главное, что жив. — Твоя шея… — голос Эдварда стал тише, но в нем появилась новая, опасная нота. Он наконец оторвал взгляд от Беллы и посмотрел на Гарри. Его глаза, казалось, сканировали каждый сантиметр его кожи. — Она вся в крови. Засохшей, но… Что случилось, Гарри? — последняя фраза прозвучала не как вопрос, а как требование. Гарри почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не знал, что сказать. Правда была немыслима. Ложь — неприемлема. Он открыл рот, но в этот момент в разрушенную дверь ворвался вихрь. Элис появилась первой — маленькая, стремительная, ее глаза мгновенно оценили обстановку. Следом, словно тени, возникли Карлайл, Джаспер и Эммет. Воздух в студии, и без того насыщенный запахом крови, будто сгустился от их присутствия. Но, не обнаружив прямой угрозы, Элис жестом вывела Джаспера и Эммета наружу — на охоту за запахом или следами. Их фигуры растворились в темноте за дверью так же быстро, как и появились. — Они попытаются найти след, если он есть, — тихо сказала Элис, оставаясь у порога, ее взгляд скользил по Гарри с нечитаемым выражением. Карлайл, не теряя ни секунды, приблизился к Белле. Его движения были спокойными и точными, пальцы легли на ее запястье, на шею, скользнули вдоль поврежденной ноги. — Шина, — сказал он ровным, профессиональным тоном. — И нужно в больницу. С Джеймсом разберемся позже. Эдвард, мне нужны шины. Эдвард, казалось, нехотя оторвался от Беллы. Его взгляд метался по залу, выискивая что-то подходящее. Он заметил сломанные деревянные поручни у стены, в два движения отломил нужные куски и принес отцу. Его действия были выверенными, но в каждом движении сквозила сдерживаемая ярость и беспомощность. Гарри, видя, что жизнь Беллы теперь в опытных руках, наконец позволил себе отвлечься. Он медленно поднялся, оглядывая разгромленный зал. Свет его Люмосов все еще висел в воздухе, выхватывая из мрака детали разрушения. Где Джеймс? Клятва… Неужели она не сработала? Мысль о том, что вампир мог уйти, оставив Беллу искалеченной, наполняла его леденящим гневом. Он хотел было мысленно вызвать Тома, потребовать ответа, но его взгляд упал на пол. Рядом с тем местом, где он лежал. Возле самого выхода. И на его собственных руках, когда он их поднял. Сероватая, мелкая пыль. Не строительная, не уличная. Будто каменная, но едва-едва переливающаяся в тусклом свете Люмосов. Она лежала тонким, почти ритуальным слоем в определенных местах: в углу, под ногами… и небольшим пятном рядом с Беллой. Гарри присел, провел пальцами по полу. Субстанция была мягкой, бархатистой, не пахла ничем. Он растер ее между подушечками пальцев. Это был прах. Чистый, почти стерильный. Значит, все-таки… Клятва сработала. Но почему так? Почему не мгновенная смерть, а… распад? Маг, нарушивший Непреложный Обет, умирает от остановки сердца. Но у вампира нет бьющегося сердца. Его тело — застывшая имитация жизни. Возможно, магия наказания, не найдя привычной точки приложения, пошла по пути наименьшего сопротивления — полного уничтожения. Стереть в порошок то, что уже давно должно было обратиться в прах. От этой мысли по телу Гарри пробежала волна леденящего, почти мистического ужаса. Он не просто убил. Он уничтожил его. — Гарри, с тобой все в порядке? — за его спиной прозвучал голос Эдварда. Гарри вздрогнул и обернулся. Эдвард стоял, глядя на него, на его испачканные пеплом пальцы. Его лицо было бледнее обычного. — Да, все хорошо, — Гарри постарался, чтобы голос звучал ровно. — Думаю, можно звонить Джасперу. В поимке Джеймса… больше нет необходимости. Он все еще смотрел на свои пальцы, но краем глаза заметил, что Беллы и Карлайла уже нет в зале. Их увезли. — Что ты имеешь в виду? — в голосе Эдварда прозвучало опасное спокойствие. Гарри поднял руку, показывая серый налет на коже. — Если я прав… то Джеймс мертв. Окончательно. Ужас, смешанный с невероятным облегчением и глубочайшим недоверием, исказил черты Эдварда. — Но как?.. Гарри, расскажи мне, что случилось? Гарри встал, огляделся. Ему нужно было доказательство. Не для себя — для них. Он призвал к себе несколько крупных осколков стекла, палочкой превратил их в маленькие, толстостенные стеклянные пробирки и осторожно, почти с благоговением, собрал в них немного пепла с разных точек зала. — Я проведу тесты, — сказал он, убирая пробирки в карман и накладывая на них чары неразбиваемости. — Чтобы убедиться наверняка. Но когда он выпрямился, перед ним снова возник Эдвард. Он положил руки Гарри на плечи. Хватка была твердой, но не болезненной. — Как? — одно слово, полное требовательной боли. Гарри опустил глаза, чувствуя, как прохладные пальцы Эдварда скользнули вверх, к его шее, касаясь засохших, липких полос крови. Мурашки побежали по всему телу. — Откуда эта кровь? — голос Эдварда стал тише, но в каждой ноте звучала вина, тяжелая и удушающая. — Моя реакция на поле… это из-за меня. Из-за меня он нашел ее. Из-за меня вы оба… Но Гарри отпрянул от него, как от прокаженного. Стал накладывать всякие заклинания, чтобы привести зал в порядок. Нет, нет, он не мог ему признаться. Разбитые стекла возвращались на свои места, сломанное дерево поручней и натертого пола принимало прежнюю форму… И тут Эдвард схватил его за запястье. Не сильно, но достаточно, чтобы остановить. — Хватит, — голос вампира звучал сдавленно, как будто через силу сдерживаемый гнев наконец начал прорываться наружу. — Просто… остановись на минуту. Гарри попытался вырвать руку, но пальцы Эдварда были холодными и неподвижными, как стальные тиски. — Что? Нужно проверить, не осталось ли чего… — О чем ты думал? — Эдвард не отпускал его, и его голос сорвался на низкий, опасный рык. Янтарные глаза пылали в полумраке. — О чем ты вообще думал, когда мчался сюда один? Наперегонки с нами? Наперегонки с убийцей? Гарри замер, почувствовав, как по его спине разливается знакомая, едкая волна гнева. Он устал. Все тело болело, душа была измотана до дна, а тут еще это. — Я думал, что нужно остановить его до того, как он доберется до Беллы. Или до тебя. Что в этом неясного? — Это было безумие! Безрассудство чистой воды! — Эдвард шагнул ближе, и его лицо, обычно такое сдержанное, исказилось от смеси ярости и… страха. Да, страха. — Он мог убить тебя, Гарри! Сотни лет он охотится, он мастер, он ищейка! А ты… ты просто… — Просто что? — голос Гарри стал тихим и острым, как лезвие. — Просто человек? Просто глупый мальчишка, который полез не в свое дело? — Я не это сказал! — Но это подразумевал! — Гарри наконец вырвал руку, отступая на шаг. Его собственный гнев, копившийся с момента поражения, с момента унизительного осознания своего бессилия, нашел наконец выход. — А знаешь, что? Может, я и был безрассуден. Но это из-за меня мы потеряли ее в аэропорту! Из-за моего проклятого ритуала! Она была прямо рядом, и мы ее не видели! Мы упустили ее из-за моей же магии, которая должна была защитить! Сидеть и ждать, пока она сама придет сюда на встречу с этим маньяком? Пока ты летишь через полстраны? Извини, что не смог! Он почти кричал, и эхо разносило его слова по разбитому залу. Он видел, как Эдвард вздрогнул, как в его глазах мелькнула боль, но Гарри уже не мог остановиться. Унижение жгло его изнутри сильнее любого пламени. — И да, он бы меня убил! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Он почти это сделал! Ты думаешь, я не понимаю? Я все прекрасно понимаю! Я бился с ним здесь, Эдвард! Я использовал всё! Всю свою силу, все свои чары, все эти дурацкие руны, на которые потратил кучу времени! — Он закатал рукав, показывая темные, уже потускневшие гальдраставы. — Смотри! Видишь? Я был сильнее стали, быстрее… но этого оказалось мало! Он с силой провел рукой по лицу, смахивая не то пот, не то предательскую влагу с глаз. — Я пытался сжечь его — он уворачивался. Я пытался заморозить, связать, пронзить… Ничего не работало как следует! Я даже… — он заколебался, стыд сжимая горло, — я даже применил самое темное, что знал. И знаешь что? Даже это его не взяло! Он просто стоял и смеялся! Я был как муха, бьющаяся о стекло! Я ничего не мог сделать! Ничего! Последнее слово вырвалось отчаянным, хриплым криком, в котором была вся горечь его поражения. Он не просто проиграл бой. Он проиграл себе. Своей уверенности, своей силе, всему, что заставлял себя считать правдой после войны. Он снова стал тем мальчиком из чулана под лестницей — маленьким, беспомощным, бессильным перед лицом чужой, неоспоримой мощи. Он тяжело дышал, грудь болезненно вздымалась. В тишине, наступившей после его взрыва, был слышен только этот прерывистый звук и далекий вой сирены на улице. Эдвард стоял неподвижно. Гнев на его лице угас, сменившись чем-то более сложным — пониманием, болью, а потом внезапной, острой догадкой. Его взгляд упал на шею Гарри, на засохшую, но все еще явную кровь, на его перепачканные пеплом руки. — Прах… — медленно произнес Эдвард, и в его голосе прозвучало леденящее осознание. — Такого не бывает просто так. Что ты сделал, Гарри? Как ты убил Джеймса? Гарри внутренне сжался. Правда, горькая и уродливая, рвалась наружу, но он силой воли вогнал ее обратно, в самый темный угол сознания. Никто не должен знать о сделке. Никто, особенно Эдвард. Он поднял подбородок с вызовом. — Ты думаешь, в арсенале темной магии нет заклинаний на уничтожение? — его голос звучал хрипло, но он вложил в него все остатки уверенности, какие смог собрать. — Есть. Древние, забытые. Из тех книг, что я тебе показывал. Они требуют чудовищной силы и… правильного настроя. Я просто… направил энергию. Это была наглая, шаткая ложь, сотканная из полуправды и отчаянной изобретательности. Но он смотрел Эдварду прямо в глаза, не отводя взгляда, надеясь, что ярость и боль, все еще клокочущие в нем, скроют блеск неправды. Эдвард изучал его. Его взгляд, пронзительный и невероятно старый, скользил по лицу Гарри, будто читая каждую микроскопическую мышцу. Он видел напряжение в челюсти, слишком быстрый пульс на шее, легкую дрожь в руках, которую Гарри не мог подавить. Он все чувствовал. И, должно быть, чувствовал волну лжи, страха и утаивания, которая исходила от волшебника. — Ты что-то скрываешь, — констатировал Эдвард, и его голос стал тихим и опасным. — Это не просто заклинание. На тебе… нет свежих ран, но кровь на шее — твоя. И боль, которую я от тебя чувствую, Гарри — она не только от ярости или сломанных ребер. Она глубже. Что произошло здесь на самом деле? Паника, острая и холодная, кольнула Гарри под ложечкой. Он отступил на шаг, создавая дистанцию. — То, что должно было произойти! — бросил он, и в голосе снова зазвучали нотки прежнего гнева, на этот раз — защитного. — Я использовал то, что имел! И это сработало! Он мертв, разве этого недостаточно? Тебе обязательно нужно знать каждый грязный технический момент? Хочешь, чтобы я нарисовал тебе схему? Может, прочитаю лекцию о некромантии?! Он почти кричал, стараясь заглушить собственный страх разоблачения шумом новой ссоры. Он не мог сказать правду. Не мог признаться, что умер. Что его сердце останавливалось. Что он видел Тома в каменном зале. Что он теперь должен десять лет. Это было бы слишком. Это разрушило бы хрупкое… что-то, что начало возникать между ними. Эдвард и так видел в нем проблему, обузу, человека, за которого нужно волноваться. Если он узнает, что Гарри теперь еще больше связан со Смертью… Он отвернется. Должен отвернуться. Эдвард не нашелся, что ответить на этот новый взрыв. Он видел стену, которую Гарри возводил между ними, кирпич за кирпичом, из лжи и отчаяния. И впервые за этот вечер в его глазах, помимо гнева и озабоченности, мелькнуло что-то, похожее на… боль. Боль от того, что ему не доверяют. От того, что Гарри предпочел остаться за этой стеной один, даже после всего. — Ладно, — наконец сказал Эдвард, и его голос стал плоским, отстраненным. Он отступил, физически и эмоционально, возвращая себе привычную, холодную маску. — Не говори. Твои секреты — твое дело. Ты выжил. Он мертв. Как ты сказал — этого «достаточно». Эти слова прозвучали не как принятие, а как капитуляция. И от них Гарри стало в тысячу раз хуже, чем от крика. Он предпочел бы, чтобы Эдвард продолжил давить, требовать правды. Эта ледяная сдержанность была хуже любого обвинения. Но путь назад был отрезан. Правду он сказать не мог. А ложь уже повисла в воздухе ядовитым облаком. Он отвернулся, делая вид, что снова изучает прах на полу, собирая в кулак дрожащие пальцы. — Да, — пробормотал он вполголоса. — Достаточно. Тяжелое молчание растянулось между ними, густое и непроницаемое, как смог. Оно было наполнено всем несказанным, всей правдой, которую Гарри похоронил, и всей болью, которую Эдвард теперь скрывал за своей каменной маской. Они стояли в разгромленном зале, победитель и… что он теперь был? Союзник, который лжет? Друг, который не доверяет? Или просто еще одна проблема, которую Эдварду придется иметь в виду? Гарри чувствовал, как последние силы покидают его. Не только физические. Эмоциональные. Стыд за свою ложь смешивался с горечью поражения и все еще кипящей злостью на самого себя. Он проиграл. Даже в этой ссоре. Он проиграл, потому что был вынужден солгать. И проиграл, потому что эта ложь воздвигла между ними стену, которую, он чувствовал, уже не сломать. — Мне нужно… проверить периметр, — глухо сказал он, не глядя на Эдварда, и сделал шаг к выходу, к темноте, которая казалась сейчас куда более доброжелательной, чем этот зал и этот тяжелый, обвиняющий взгляд на его спине. Эдвард ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел, как Гарри уходит, растворяясь в тени разрушенного проёма, оставив его одного среди осколков, праха и горького привкуса невысказанных слов.

***

Возвращение в школу было похоже на погружение в тягучий, беззвучный кошмар. Звонки, шум в коридорах, голоса учителей — все это доносилось до Гарри сквозь толстый слой ваты. Он механически ходил на уроки, заполнял конспекты, но слова не имели смысла. Его мысли снова и снова возвращались в балетную студию — не к триумфу, а к провалу. То самое чувство беспомощности въелось в кости. Он мог сколько угодно напоминать себе о сделке, о прахе, о формальной победе. Но правда, которую он носил в себе, грызла изнутри: перед чистым, нечеловеческим могуществом вампира его магия, его хитрости, вся его сила были как детские игрушки. Он был не воином, а помехой, которую Джеймс с легкостью отшвырнул в сторону. Эта мысль была унизительнее любого поражения. Он спас Беллу ценой собственной жизни и сделки с вампиром и со Смертью. Он выжил не благодаря силе, а вопреки своей слабости. И от этого в горле стоял горький, невыплаканный ком. А поверх этого, как свежая рана на старом шраме, лежала ссора. Не жаркий спор, а то ледяное, безмолвное отчуждение, на котором они с Эдвардом расстались. Гарри помнил каждый взгляд, полный недоверия и боли, каждую отточенную, холодную фразу. Он солгал ему. Намеренно. И теперь между ними висела эта ложь, тяжелая и невидимая, как свинцовый занавес. И самое мучительное было в том, что он не мог это исправить. Не мог подойти и объясниться. Эдвард был за тысячи миль, в Финиксе, в солнечном городе, где все пахло не хвоей и кровью, а асфальтом и песчаной пылью. Он был там с Беллой — залечивая ее раны, защищая, выполняя свою роль настоящего защитника. Того, кто не бежит сломя голову в ловушку, не проигрывает вчистую и не выкручивается грязными сделками. Того, кто остается. А Гарри оставался здесь. В пустой, серой школе, со своей ложью, своим стыдом и чувством, что даже та хрупкая связь, что начала зарождаться, теперь разорвана его же руками. Он ловил себя на том, что в тишине класса или за обедом в одиночестве его взгляд сам искал знакомый профиль, золотистые глаза, которые могли понять его боль без слов. Но место Эдварда было пустым. И эта пустота внутри школы стала самым громким, самым невыносимым звуком. Оставшиеся недели учебного года пролетели в сумасшедшем, лихорадочном ритме для всех — кроме, конечно, Калленов. И не только из-за их феноменальных способностей к учебе. Просто в середине мая над Форксом наконец-то сжалились небеса: серый, вечный туман рассеялся, уступив место солнцу, которое залило городок теплом, от которого таял даже лед в самых холодных сердцах. Сидя на уроках, Гарри с тоскливой ясностью осознавал, насколько пустой стала школа без Калленов и Беллы. Не с кем было обменяться многозначительным взглядом на скучной лекции, разделить молчаливую компанию на перемене. Белла была в Финиксе, запертая дома с гипсом на ноге — ее выписали, но строго-настрого запретили наступать на поврежденную конечность. Гарри звонил ей пару раз в неделю, и по ее голосу, полному раздражения, было ясно: сидеть под гиперопекой матери, привыкшей, чтобы дочь о ней заботилась, было для Беллы пыткой хуже любой физической боли. И, конечно, там же был Эдвард, дополнявший материнскую заботу своей, вампирской, — тихой, настойчивой, всевидящей. И, как признавалась Белла со смешком, эта забота, в отличие от материнской, была ей безумно приятна. Карлайл официально уведомил школу, что все его «дети» подхватили редкий вирус во время семейной поездки и будут заканчивать учебный год на домашнем обучении. Учителя, особенно мистер Клапп и мистер Баннер, были не в восторге, но что они могли поделать с учениками, чьи оценки и так были безупречны? Каллены и Белла получали задания по электронной почте и так же отправляли их обратно. А Гарри… Гарри откровенно скучал. И не знал, что делать дальше. Через неделю после студии пришло официальное письмо от Гильдии Зельеваров Северной Америки. Прилагалось заключение мастера-алхимика о содержимом присланного флакона: «Прах существа класса Non-Vivens, предположительно вампирского происхождения, высокой степени чистоты…». В конце, почти небрежно, мастер добавлял, что если у отправителя есть еще подобный материал, он готов приобрести этот редчайший ингредиент по «более чем адекватной» цене. Гарри сжал письмо в кулаке, чувствуя волну отвращения. Нет. Пусть Джеймс был чудовищем, но торговать его останками, пусть даже для магических нужд… Это переходило грань. У него и так были особые, мрачные отношения со Смертью. Продавать прах он не станет. Даже врага. Лоран ушел к Денали — дружественному клану вегетарианцев с Аляски, и, судя по косвенным намекам Карлайла, не питал планов мести. А вот Виктория… Она сбежала. И это не давало Гарри покоя. Где-то на задворках сознания, подобно далекой, но неумолимой грозовой туче, маячило смутное, тревожное ощущение угрозы. Она еще вернется. Он чувствовал это костями. И эта мысль омрачала безоблачное небо его планов на будущее. А планы были, и не мелкие: наконец-то всерьез заняться анимагией, погрузиться в изучение новых, незнакомых ветвей магии, которые манили его из книг Блэков. И, конечно, лето. Первое по-настоящему свободное лето в его жизни. Он никогда бы не подумал, что променяет волшебные коридоры Хогвартса на скучные классы американской средней школы в глуши. Но вот он сидит на уроке алгебры, механически водя ручкой по бумаге, вполуха слушая монотонный голос учителя. Мысли его далеки от логарифмов и уравнений. За окном, после обеда, выглянуло солнце, окончательно разогнав утренний туман — верного спутника вашингтонских лесов. И ученики, и учителя уже считали минуты до последнего звонка, мечтая вырваться на нагретую солнцем лужайку. Джессика незаметно сунула ему записку с предложением «потусоваться» после уроков в местном кафе. Он вежливо отказался, сославшись на гору несделанных домашних заданий. Со старой компанией Беллы он почти не пересекался. Ребята иногда приглашали его за свой стол в столовой, и он из вежливости иногда присоединялся, но быстро понимал, что им не о чем говорить. Учеба, сплетни, предстоящий выпускной бал (его перенесли на вечер после церемонии вручения дипломов, и туда были приглашены все старшеклассники) — его это волновало чуть больше, чем погода на Марсе. Ему пытались намекнуть несколько девушек, но он неловко отнекивался, надеясь, как и в прошлый раз, как-нибудь «проскочить» мимо этой обязательной социальной активности. И чаще всего его взгляд в классе падал на пустующие места Калленов. И он ловил себя на мысли, как быстро и прочно он к ним привязался. Он ведь точно не планировал никого впускать в свою жизнь здесь. Но… разве у него был выбор? Они ворвались в нее, как ураган, — со своей странной семейственностью, своей тайной, своей готовностью принять его. Уголки его губ сами собой тянулись в улыбку при этой мысли. Виктория была на свободе, поэтому Каллены не ослабляли патрулирование. Они охраняли и его дом, и Чарли Свона. Элис с Джаспером иногда заглядывали к нему проведать, всегда с каким-нибудь гостинцем от Эсме — пирогом, печеньем. Особенно ему полюбились ее вишневые пироги, тающие во рту. Ощущение беспомощности было ядом, но Гарри отказался позволить ему себя парализовать. Вместо этого он превратил его в топливо. Если его обычная магия оказалась тупым инструментом против древней нежити, значит, ему нужен был другой инструмент. Острый, специальный, запретный. Он начал с того, что было под рукой: с мрачных фолиантов Блэков. Но они давали лишь обрывочные сведения, легенды о войне, а не практические руководства. Ему нужны были архивы, специализированные исследования, то, что не хранится в домашних библиотеках. Неделю спустя он трансгрессировал в Нью-Йорк, в запыленные подвалы знаменитого книжного магазина «Заблудшие свитки» на Бликер-стрит, известного всему магическому сообществу Восточного побережья своей… всеядностью. Пожилой гоблин-библиотекарь, посмотрев на его решительное лицо, без лишних слов проводил его в отдел, хранивший память о войне с вампирами. Исследования заняли дни. Гарри погрузился в хроники Войны Теней, и картина, которая предстала перед ним, была одновременно восхитительной и ужасающей. Волшебники той эпохи не церемонились. Они не пытались оглушить или связать. Они уничтожали. И делали это с леденящей душу изобретательностью. Были заклинания, вызывающие мгновенную кристаллизацию вампирской плоти, которая и так была похожа на кристалл по своей сути, но то заклинание просто превращало вампира в живую статую, не давая ему пошевелиться. Проклятия, заставляющие вампира отвергать кровь, проклятия, что заставляли медленно разлагаться тело при полном сознании жертвы. Ритуалы, нацеленные не на физическую оболочку, а на саму древнюю душу, разрывая ее связь с застойной магией, что поддерживала существование. И вот здесь Гарри наткнулся на горькую истину. Практически все по-настоящему эффективные против вампиров заклинания теперь числились в реестрах как тёмные или их ближайшие аналоги. Диффиндо было детской царапиной по сравнению с Сангвинис Глациес. Инсендио — жалкой вспышкой рядом с Игнис Атра, который пожирал плоть мгновенно и без остатка. Секанс Вертисеммонтис — разрезал плоть вампира насквозь, не чета простому Секо. Война закончилась не только проклятием забвения, но и тотальной зачисткой арсенала. Потомки победители, ужаснувшись творчеству своих предков, похоронили эти знания вместе с павшими, объявив их слишком опасными даже для изучения в целях обороны. Но Гарри не искал разрешенных путей. Он искал действенных. И он нашел кое-что на стыке — заклинания, не попавшие в черные списки лишь благодаря тому, что были забыты раньше, чем их успели запретить. Одно, выцарапанное на полях древнего манускрипта, привлекло его внимание: Фульгура Ноктис. Оно не сжигало и не резало. Оно создавало разряд чистой, деструктивной магической энергии, настроенной на резонанс с «холодным» полем вампира. Описание эффекта было скупым: «Вызывает распад магических связей, поддерживающих форму». По сути, это было заклинание анти-магии, направленное против их неестественного существования. Оно не было убийственным для магглов, было опасным для магического ядра волшебников, но для вампира могло стать разрядом, сбивающим саму основу его бытия. Он также нашел упоминания об усилении элементальных заклинаний, а также ритуалы создания временных ловушек, замедляющих и ослабляющих нежить за счет священных символов или магии лунного света. Это были не готовые решения, а кирпичики. Опасные, полузабытые, морально сомнительные кирпичики. Но из них можно было что-то построить. Свой собственный, личный арсенал. Не для бессмысленной жестокости, а для выживания. И для защиты. Закрыв последний фолиант, Гарри чувствовал не радость, а холодную, тяжелую решимость. Путь вперед лежал через темные аллеи магии, туда, куда «порядочные» волшебники не заглядывали. Он снова стоял на перепутье, как когда-то на шестом курсе, рассматривая учебник по зельям Принца-полукровки. Только теперь ставки были выше, а тени — гуще. Он аккуратно переписал нужные страницы, оставив в магазине щедрую плату золотом, и вернулся в Форкс. Теперь у него была не просто ярость и чувство поражения. У него был план. И он был готов пачкать руки, чтобы никогда больше не чувствовать себя беспомощной мухой перед стеклом древней, насмешливой силы. В тот же вечер, как получил заключение из Гильдии Зельеваров, Гарри сообщил Калленам о судьбе Джеймса. Всеобщее облегчение было почти физическим — воздух в гостиной будто стал легче. Но Элис тут же напомнила ему о другом обещании: рассказать о магии. Гарри хотел подождать возвращения Эдварда и Беллы, но Элис настояла. — Эдвард-то уже все слышал! — заявила она, и ее глаза сверкнули озорным огоньком. — А Белле ты все перескажешь потом. Не увиливай! Видя, что сопротивление бесполезно, Гарри сдался. Элис торжествующе улыбнулась. — И все же, — мягко вмешалась Эсме, сидя рядом с Карлайлом на диване и поглаживая его руку, — если ты не готов или не хочешь… Мы не станем настаивать. Это твоя тайна. Гарри был ей безмерно благодарен. Не за лазейку для отступления, а за эту заботу, тихую и ненавязчивую, которой она окутывала всех вокруг. И часть которой, незаслуженно, перепадала и ему. Он покачал головой. — Спасибо. Но Элис права. Я и так слишком долго тянул. Они собрались в уютной гостиной: Карлайл и Эсме на диване, Джаспер в кресле, а Элис устроилась у его ног на толстом ковре, положив голову ему на колени. Эммет восседал в другом кресле напротив, а Розали, изящная и чуть отстраненная, устроилась на его подлокотнике. Гарри сидел напротив огромной стеклянной стены, за которой темнел лес. Его взгляд зацепился за рояль в углу и пустующую рядом кушетку. Ему вдруг дико захотелось подойти, коснуться клавиш, извлечь хоть один звук — доказательство жизни, искусства, чего-то, что не связано со смертью и тайнами. Но на него смотрели все — тихо, с терпеливым ожиданием. И он начал говорить. Он начал с самого начала. С темного чулана под лестницей и мира, где магии не существовало. О Хагриде, ворвавшемся в его жизнь, как добрый великан, и о Хогвартсе — замке, ставшем первым настоящим домом. О Роне и Гермионе — друзьях, без которых он бы не выжил. О взрослении, которое было не только уроками и шалостями, но и столкновением с ужасом: с Томом Реддлом, превратившимся в Лорда Волдеморта. Он рассказал о войнах, о жертвах, о Сириусе, о своих родителях… Говорил сжато, опуская самые кровавые и болезненные детали, стараясь выстроить логичную картину. Но о главном — о Дарах Смерти, о своей роли в последней битве, о том, что он в итоге стал тем, с кем только недавно беседовал в каменном зале — он умолчал. Умолчал сознательно, чувствуя, как в груди затягивается тугим узлом чувство вины и страха. Страха, что они узнают. Что узнают, что он теперь не просто волшебник, а нечто иное. Раб самой Смерти. Убийца, связанный клятвой. Что они отшатнутся от него, увидев в его глазах отражение той самой древней, безличной силы. Что ему однажды придется по приказу Тома забрать одного из них. Со стороны это выглядело иначе. После долгого, временами прерывающегося рассказа о школе, о Тёмном лорде, о потере близких, Гарри замолчал, уставившись в узор ковра. Эсме, чье каменное сердце не могло разорваться, все же ощутила в груди что-то очень похожее на боль. Она видела, через какие муки прошел этот юноша, и ее материнская (пусть и вампирская) сущность сжалась от сострадания. Когда Гарри закончил, в комнате повисла долгая, задумчивая тишина. Каждый переваривал услышанное. И как всегда, именно Карлайл, вечный философ и глава семьи, выразил общую мысль: — Поразительно. Можно прожить тридцать лет, не подозревая о существовании вампиров. А потом прожить еще триста — и узнать, что за привычным сумеречным миром скрывается еще один, куда более древний и полный чудес. Мы думали, что стоим на вершине тайны. А оказалось, мы лишь в преддверии. — Я понимаю ваше удивление, — кивнул Гарри, сцепив руки, чтобы они не дрожали. — Но как вам удавалось сохранять секрет все это время? — спросил Джаспер, его военный ум сразу ухватился за практическую сторону. — Даже если большинство живет обособленно, ты говорил о рожденных в обычных семьях. Скрыть целую цивилизацию, переплетенную с нашей… это грандиозный масштаб сокрытия. И почему мы ничего не знали? Мы, старейшие? Гарри почувствовал, как под пристальными взглядами нескольких пар сверхчеловечески внимательных глаз ему стало не по себе. Они имели право знать. Если он открыл одну дверь, нужно открыть и другую. И хотя исторически он был не виноват, его охватило странное чувство ответственности и… стыда. Стыда за свой род, за ту страшную страницу истории. — Это не всегда было так, — начал он, глядя в камин. — Около восьмисот лет назад границы были… прозрачнее. Волшебники не скрывались. Ваш народ и мой сосуществовали. Не как друзья, но и не как враги. Была торговля, были столкновения, были даже… союзы. Но потом что-то пошло не так. — Он глубоко вздохнул. — Источники расходятся в деталях. Кто-то говорит, что вампиры вырезали целый волшебный род до последнего младенца. Другие — что маги первыми применили запрещенную магию, обратившую вампиров в безумцев. Неважно. Началась война. И она была… чудовищной с обеих сторон. Он посмотрел на них, боясь увидеть в их глазах осуждение или гнев. — Я не хочу, чтобы вы подумали… Я знаю, что все вампиры разные. Как и люди. Есть те, кто, как вы… и есть такие, как Джеймс. — Все в порядке, Гарри, — спокойно кивнул Карлайл. — Мы не питаем иллюзий о своей природе. Продолжай. — Да ладно, парень, — усмехнулся Эммет, — не все мы белые и пушистые. — Он обнял Розали за талию, и та лишь фыркнула, но не отстранилась. — Не все то золото, что блестит. Мы в курсе. Эта реакция, такая прямая и лишенная обиды, немного расслабила Гарри. — Война зашла в тупик. Уничтожить вампиров было невозможно — обратить человека проще, чем вырастить мага. А магическая кровь лилась рекой. И тогда… тогда совет самых могущественных волшебников принял решение. Они создали заклятье. Не убийственное. Забвения. Колоссальной, невообразимой силы. Они стерли из памяти всех вампиров в мире любое знание о волшебниках, о магии, о совместной истории. Некоторые хроники утверждают, что после этого вампир мог пройти мимо мага и просто… не заметить его. Не воспринять как угрозу или как нечто особенное. Возможно, со временем чары ослабевают. Возможно, это просто легенды. Но факт остается: наши миры разделены. Вы не помните. А мы… мы стараемся не вспоминать. Слишком болезненные воспоминания. — Но если на нас действует это проклятье, — быстро, почти перебивая, вставила Элис, — почему мы до сих пор помним тебя? Почему Эдвард не забыл о твоих способностях? Хотя… это могло бы объяснить, почему я никогда не вижу в своих видениях ничего волшебного. Вообще. Никогда. Гарри задумался. Такого в книгах не было. — Честно? Не знаю. Возможно… потому что я раскрыл вам правду добровольно. Сознательно. Возможно, мое желание, чтобы вы знали, перевесило древнюю магию. Или… или чары просто стареют. Это лишь догадки. — Что ж, в любом случае, — сказал Карлайл, и в его голосе звучала искренняя благодарность, — спасибо, что поделился с нами этой историей. Это многое объясняет. И правда, вечер сложился удивительно спокойно. Гарри боялся их реакции на новость о том, что их род, по сути, был насильно изгнан из родного для них мира тайн. Но они, казалось, восприняли это не как личную обиду, а как интересный исторический факт. Когда он, наконец, осмелился спросить об этом прямо, Джаспер ответил за всех: — Мы никогда не чувствовали себя частью того мира. Мы даже не знали о его существовании. Нет воспоминаний — нет и ностальгии. Нет потери. Есть лишь любопытство. — Хотя я бы с удовольствием глянул, как вы там живете, — хмыкнул Эммет. — Хоть в бытии вампиром и есть свои плюсы, знаешь ли. — Он многозначительно подмигнул, и Розали, сдавленно вздохнув, резко встала и вышла на террасу, в ночь. — Упс, — без тени раскаяния произнес Эммет. — Глупость ляпнул. Он рванулся вслед за женой, и Гарри вопросительно посмотрел на Карлайла. Тот лишь покачал головой с легкой, понимающей улыбкой. — Значит, у вас есть свои школы, свое правительство, законы… — Карлайл снова вернулся к теме, и разговор потек по спокойному, исследовательскому руслу. Они просидели так большую часть вечера, пока Гарри не начал непроизвольно зевать. После третьего зевка Эсме мягко, но настойчиво объявила, что пора закругляться, и предложила Гарри остаться ночевать. Он смущенно отказался — ему нужно было переварить все услышанное и сказанное наедине с собой. Джаспер предложил подвезти, но Гарри отказался и от этого. Около полуночи он попрощался со всей семьей, вышел на крыльцо, вдохнул ночной, хвойный воздух — и исчез в характерной, бесшумной вспышке аппарации, оставив после себя лишь клубящуюся на прохладном воздухе дымку чистейшей тьмы.

***

— …а Пол взял и съел его, представляете! — давился сквозь смех Джейкоб. Гарри и Белла смеялись вместе с ним, потому что невозможно было не смеяться, услышав эти истории из детства маленького Блэка. Смех звенел в комнате, теплый и заразительный, на мгновение развеивая тени, притаившиеся в углах сознания. Белла приехала лишь вчера вечером, и Гарри решил заскочить к ней, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке, и поговорить о произошедшем. Но в гостях у Свонов оказались Блэки: старший смотрел футбольный матч с Чарли, а Джейкоб развлекал Беллу. Поговорить наедине им не дали, и Гарри — с горьковатым, но искренним облегчением — задвинул тяжелый разговор на следующий раз. Сейчас Белла выглядела вполне нормально, как физически (не считая завернутой в гипс ноги), так и психологически. Конечно, Поттер не был дипломированным специалистом в области ментальных наук, но, вроде бы, над шутками Джейкоба она смеялась вполне искренне и в их обществе была расслабленной. Единственное, что не укрылось от взгляда Гарри, — это ее внимательный, чуть настороженный взгляд, которым она окинула его, когда он только зашел в комнату. Будто проверила его самого на наличие последствий происшествия в бальной студии. И тогда-то Гарри задался вопросом: как много она вообще видела? В студии было довольно темно, когда он отрубился (читай: умер, но кого это вообще волнует?). Так что, если Белла прибыла туда немногим позже, она должна была застать почти полный мрак. Видела ли она перекушенное, растерзанное острыми клыками горло? Помнила ли, как он восстал из небытия и судорожно пытался ее спасти? Гарри надеялся, что нет. Но еще интереснее ему было узнать — помнила ли она смерть Джеймса? И какую именно правду хранила за этим проверяющим взглядом? — Кстати, один байк почти готов, — обратился к нему Джейкоб, выдернув его из мрачных раздумий. — Надо заменить масляный насос — тот, что есть, уже непригоден. На таком не проедешь и полсотни миль. В Форксе таких не продают, так что нужно заказывать из города. — Хорошо, — кивнул Гарри. — Ты можешь этим заняться? Я бы заказал, если бы смыслил в этом хоть что-то. Джейкоб кивнул. — Да, я могу. — Спасибо. Потом напиши мне, сколько это стоит. — Без проблем. — Не возражаешь, если я загляну на днях посмотреть на них? — Конечно, можешь заехать в субботу. Можем даже попробовать завести «Кавасаки», хотя на многое не рассчитывай. — Эй, собираетесь тусоваться без меня? — притворно возмутилась Белла. — Ты же не любишь большие вечеринки, — хитро прищурился Поттер. Девушка закатила глаза. — Уж двоих людей на этой вечеринке я как-нибудь перетерплю.

***

Гарри шел домой и думал о Седрике. Уже не винил себя в его смерти, как это бывало сотни раз прежде, а просто пытался вспомнить что-то еще. Образ русоволосого мальчишки семнадцати лет от роду прижился в его голове как родной, но с тихим ужасом Гарри начал замечать, что детали ускользают, подобно тому как приливная волна смывает с берега ракушки и сглаживает острые углы камней. Какого цвета были его глаза? Серые или зеленоватые? На какой метле он летал? Появлялись ли ямочки на щеках, когда он улыбался? И действительно ли между ними промелькнуло нечто неведомое тогда, что Гарри так наивно окрестил дружбой, или ему это только померещилось? Может, теперь, когда Седрика давно не стало, Гарри лишь надеялся сохранить его образ и оттого додумывал несуществующее? Пытался обмануть себя в тщетной надежде, что тень хорошего друга подольше задержится в памяти. Эта мысль была острее и горше, чем любое признание вины. И когда он завернул за небольшой участок пролеска, скрывавший его дом от других, то заметил в наступающей темноте светлую фигуру на одном из плетеных кресел на террасе. Он никогда не сидел в этих креслах, не пил тут чай по вечерам, но сейчас подумал, что, может быть, стоило попробовать? В этом жесте — ждать в темноте, быть увиденным — была странная, почти интимная настойчивость. — Кажется, это уже входит у нас в привычку? — спросил он негромко, с улыбкой на лице, зная, что Эдвард его услышит. Но фигура не бросилась к нему со сверхъестественной скоростью, как он предполагал. Вместо этого Эдвард медленно поднялся. Его осанка, всегда идеально прямая, сейчас казалась сломленной невидимой тяжестью. Он ступил вперед, и свет от фонаря выхватил его лицо — не маску спокойствия, а живое полотно из вины и сожаления. — Гарри, — произнес он, и это было не просто имя, а целое признание. Он остановился в нескольких шагах, не нарушая личного пространства. — Прежде чем сказать что-либо еще… Я хочу попросить у тебя прощения. Гарри замер, улыбка застыла на его лице. Он ожидал многого, но не такого прямого, не такого обнаженного начала. — За что? — спросил он тихо. — За каждое слово, сказанное мной в той студии, — голос Эдварда был низким, но четким, будто он репетировал эту речь. — За мои обвинения, за мой гнев, за ту боль, которую я, должно быть, причинил. Я был ослеплен собственным страхом и ужасом. Я видел ужас, который там произошел, и испугался, потому что не мог понять увиденного, и вместо того чтобы искать понимания, я набросился. Это было недостойно. Недостойно нашей… дружбы. Он сделал паузу, и в его янтарных глазах, казалось, отражалась вся тьма той ночи. — Я не оправдываюсь. Ужас не оправдывает жестокости слов. Я просто… я искренне раскаиваюсь. И боюсь, что своими словами разрушил то, что между нами начало строиться. Я не хочу этого. Не хочу терять тебя. Последняя фраза вырвалась почти шепотом, нарушив всю его обычную сдержанность. Он стоял, не шелохнувшись, ожидая приговора, и в этой абсолютной неподвижности была такая человеческая, такая хрупкая незащищенность, что у Гарри сжалось сердце. Все напряжение, вся невысказанная обида последних дней, копившаяся где-то глубоко внутри, вдруг растаяла, словно ее и не было. Гарри вспомнил собственный страх в той студии, ледяное чувство вины за Беллу, яростное желание защитить ее, победить вампира любой ценой. Он вспомнил и свои собственные колкие ответы, брошенные тогда Эдварду. Утаенная правда кольнула острой иглой в районе живота. — Эдвард, — начал он, и его голос прозвучал мягко, без тени упрека. Он сделал шаг навстречу, сократив дистанцию, которую так осторожно создал вампир. — Тебе не за что просить прощения. Вернее, есть. Но мне — тоже. Мы все были на эмоциях. ты испугался за нас, я испугался за Беллу, потому что упустил ее… — Моя реакция на поле… это из-за меня. Из-за меня он нашел ее. Из-за меня вы оба… — Ты в этом не виноват, — резко перебил его Гарри, хватая его за руку. Кожа под его пальцами была холодной, как мрамор. — Не смей себя винить. Только Джеймс отвечает за то, что он сделал. И он ответил. Пойми же! Он был маньяком, убийцей. Ты не можешь брать на себя ответственность за его безумие! — Ты не понимаешь! — лицо Эдварда исказила гримаса такого глубокого самоотвращения, что Гарри сжалось сердце. — Все эти десятилетия… я научился контролировать каждую эмоцию, каждую реакцию. Но тогда, увидев ее рядом с ним… я все испортил. Я привлек его к ней. Как магнит. Гарри покачал головой. Он видел это выражение слишком часто — в зеркале. После Сириуса. После Седрика. После всех, кто пострадал, находясь рядом с ним. — Я понимаю, — сказал он тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало как удар. — Потому что я такой же. Он заставил Эдварда посмотреть на себя, взяв его за подбородок. Янтарные глаза, полные вековой муки, встретились с зелеными, в которых горел огонь собственного, выстраданного опыта. — Я знаю, что значит винить себя за каждую случайную жертву. За смерть друзей, которые сражались рядом. За тех, кому просто не повезло быть рядом с тобой, когда пришла беда. — Его голос дрогнул. — Если бы Волдеморт убил меня в первый раз, может, жертв было бы меньше. А может, и больше. Не знаю. Но я понял одну вещь за все эти годы: жертв не избежать. Не потому что я плохо старался. А потому что он был тем, кто он есть. Зло. И оно всегда найдет способ причинить боль. Твоя вина лишь в том, что ты чувствуешь. А это не преступление. Это то, что делает тебя человеком. Даже если твое сердце не бьется. Они стояли так, под темным вечерним небом, посреди улицы, почти у самого его дома, и Гарри вдруг осознал, что все еще держит Эдварда за подбородок. А тот смотрит на него не только с пониманием и болью, но и с чем-то еще — с глубокой, затаенной тоской, которая, казалось, прожигала века одиночества в его взгляде. Или это его собственная тоска отражалась в этих золотых глазах? Рука Гарри сама опустилась. Но руки Эдварда, напротив, притянули его к себе. Не порывисто, а твердо, неоспоримо. Гарри уткнулся лицом в его плечо, в ткань куртки, и почувствовал не тепло — его там не было и не могло быть — а твердость. Опору. И странное, невозможное ощущение принадлежности. Как будто после долгого падения он наконец нашел что-то, во что можно упереться. — Я знаю, это тяжело, — прошептал он в ткань, его голос приглушился. — Но попробуй. Попробуй принять, что ты не можешь контролировать все. Не можешь защитить нас от каждой опасности. Это нормально. — Он обнял Эдварда в ответ, чувствуя, как-то напряженное, стальное тело под его руками на миг расслабляется, будто сбрасывает часть невыносимой тяжести. — Просто… будь рядом. И мы всегда что-нибудь придумаем. Вместе. Гарри посмотрел ему прямо в глаза, позволяя ему увидеть в своем взгляде искренность. — Мы оба ранили друг друга. Мы квиты. И… я тоже не хочу это терять. — Он улыбнулся, и это была теплая, облегченная улыбка, смывающая последние остатки неловкости. — Так что давай забудем тот разговор. Начнем с чистого листа. Вернее, — он поправился, — просто продолжим с того места, где остановились до всей этой истории с ищейкой. Эдвард закрыл глаза на долгую секунду. Когда он открыл их снова, в них светилось такое глубокое, бездонное облегчение, что казалось, он мог бы выдохнуть, будь у него дыхание. Каменная тяжесть, давившая на его плечи, исчезла. — Спасибо, — произнес он, и это одно слово вместило в себя больше, чем целая речь. — Ты не представляешь, как мне было важно это услышать. — Я рад, что ты пришел, — ответил Гарри, отстраняясь. И это была правда. Груз непонимания, лежавший между ними, растворился, оставив после себя не пустоту, а что-то новое — более прочное, более доверительное. Только теперь, когда примирение состоялось, Гарри позволил себе заметить детали: легкую улыбку, тронувшую губы Эдварда, и то, как его осанка снова обрела привычную уверенность, но без прежней отстраненности. — Кажется, это уже входит у нас в привычку? — снова, уже по-дружески подтрунивая, спросил Гарри, намекая на их встречу в темноте. Эдвард на этот раз ответил его улыбкой, и она была светлой, непринужденной. — Что именно? — То, как ты поджидаешь меня у дома в темноте… — начал Гарри, и их разговор потек дальше, легко и естественно, как будто той ссоры в студии и правда никогда не было. — Кажется, у тебя уже есть мой телефон. И я даже иногда не забываю его вовремя заряжать, — усмехнулся Гарри — с этим у него действительно периодически возникали проблемы. Он ступил на крыльцо и принялся искать ключи в карманах. — О, это было спонтанное решение, — ответил Эдвард и тут же признался, немного замявшись. Его голос прозвучал тише, почти уязвимо. — Я… просто хотел увидеть тебя. Ключи нашлись в заднем кармане джинс, но это вдруг стало совершенно неважно. Слова повисли в воздухе между ними — простые, обнаженные, лишенные всякой защиты. Гарри сглотнул, чувствуя, как что-то сжимается у него в груди. Сам бы он сейчас ни за что не смог признаться в том же. И он надеялся, что вампир простит ему эту маленькую слабость. — Прогуляемся? — предложил он вместо этого. Куда проще говорить о чем-то, когда вы смотрите в одном направлении, а не друг на друга. Кажется, Эдвард уловил его настроение. — Спонтанные решения? — улыбнулся он. — Вроде того. Они прошли к заднему двору, откуда вела лесная тропинка, и вскоре оказались под сенью высоких деревьев, которые будто скрыли их от всего мира. — Я был у Беллы сегодня. Кажется, она в порядке. — В целом, да, — Эдвард был не рад тому, в какое русло свернул разговор. — Вы не говорили с ней о произошедшем? — удивился Гарри. — Мы… говорили. Но ничего путного из этого не вышло. — Почему же? Эдвард замолчал, словно раздумывая, но потом признался, и каждый его звук был наполнен горечью: — Я пытался объяснить Белле, что она пострадала из-за меня, и это может повториться. Что мой мир опасен для нее… и что ей лучше держаться подальше от меня. — Что? — Гарри едва не остановился, потому что едва ли ожидал такого. Он предполагал вину, но не это — не попытку оттолкнуть, разорвать связь, оправдываясь заботой. — Если ты думаешь, что, оттолкнув близких, ты обезопасишь их, то глубоко ошибаешься, Эдвард. Не принимай такие решения в одиночку. Вампир встал, и Гарри остановился перед ним. — С того момента, как мы встретили кочевников, нет, даже раньше — с нашей встречи, — я постоянно беспокоюсь о тебе и о Белле. Знаю, какие ужасы скрываются в темноте. Когда ищейка объявил охоту, я думал, что от ужаса могу совершить что угодно. Был готов схватить вас обоих и бежать на край света. Ты не знаешь, чего мне стоило отпустить Беллу с Элис и Джаспером… а тебя оставить одного. — Но в итоге все закончилось хорошо. Не нужно… за меня беспокоиться, — ответил Гарри, думая о том, что ему все равно не суждено умереть, пока он сам того не захочет. — Я могу о себе позаботиться. — А мне о тебе позаботиться нельзя? — спросил Эдвард, и в его голосе прозвучала не надежда, а что-то более глубокое, почти мольба. Он взглянул Гарри в лицо, и его янтарные глаза в полумгле казались жидким золотом. Гарри не знал, что ответить, а вампир тем временем уже накинул на его плечи свой серый пиджак. — У тебя мурашки по коже, — тихо объяснил он. Гарри подумал, что мурашки у него вовсе не от холода. Теплый аромат чужого одеколона и собственный, уникальный запах Эдварда — холодный камень, выдержанное дерево и что-то неуловимо электрическое — окутали его с головой. Запах был настолько ненавязчивым и эфемерным, что парень невольно вдохнул глубже, чтобы наполнить им легкие. И тут же смутился, поняв, что острый вампирский слух, вероятно, уловил и это. — Отведешь меня на вершину горы? — тут же предложил Поттер, надеясь отвлечь вампира и отвлечься самому. — Хочу тебе кое-что показать. Эдвард не выказал удивления, словно был готов ко всему, что предложит Гарри, — и быстрым рывком закинул его себе на спину. С губ Гарри сорвался выдох, и вампир довольно улыбнулся: — Так будет быстрее. И мир исчез. Деревья, кусты и каменные валуны проносились мимо с такой скоростью, что вскоре слились в тёмно-сине-зелёный поток. Побелевшие пальцы Гарри вцепились в каменные плечи почти до боли, и он вспомнил, как раньше они точно так же впивались в гладкое древко метлы, как здорово было покорять высоты, гнаться на «Молнии» за снитчем и чувствовать ветер в волосах. Он радостно засмеялся, и смех его был сметен стремительным воздухом, бившим в лицо. В этом безумном полете по земле было забытье, была свобода, которой ему так не хватало. Как и обещал, Эдвард быстро доставил его на вершину. Гарри спешился и тихо рассмеялся: — Давно я так не развлекался, — и добавил немного тише, заговорщицки: — Интересно, кто быстрее, я на «Молнии» или ты? — На молнии? — не понял Каллен. — Моя метла. Самая быстрая гоночная метла в мире, когда я учился. Мой крестный, Сириус, подарил ее мне. — Что ж, можем как-нибудь проверить. Так что ты хотел показать? Гарри нашел свободную поляну у каменного обрыва, нависавшего над морем леса. Солнце давно зашло, и облака заполонили небо — если бы не голубоватый огонек Люмоса, тьма была бы абсолютной. — Осторожно, — предупредил Эдвард, когда Поттер залез на выступ. Но Гарри только улыбнулся, надеясь — и зная — что Эдвард успеет его поймать. — Я выучил это заклинание недавно, только в теории. Может не получиться. — Хорошо, — кивнул вампир, и в его голосе было безоговорочное доверие. Гарри убрал палочку из остролиста во внутренний карман пиджака Эдварда, достал снитч и аккуратно раскрыл его. Бузинная палочка подходила для этого больше. Он обернулся к долине, собрался с мыслями и вскинул голову к небу. — O ouranós eínai ypérochos, oi ánemoi dynatoí… — начал он, и его голос обрел мерный, завораживающий ритм. Палочка выводила в воздухе сложные узоры, будто расчерчивая небо на невидимую карту. Эдвард наблюдал, затаив дыхание, которого у него не было. Прямо на его глазах творилась магия, настоящая, первозданная, не идущая ни в какое сравнение с тем, что он видел прежде. Ветер поднялся ни с того ни с сего, трепал сосны, метал траву и листву. Волосы Гарри растрепались, и вся его фигура будто окуталась искрящимся ореолом — невидимым, но ощутимым на каком-то глубинном, инстинктивном уровне. Голос волшебника нарастал, повторяя древние слова, а ветер крепчал, становясь почти осязаемой силой. — Это невероятно! — Эдварду пришлось повысить голос, и в нем звучал неподдельный восторг. Гарри повернулся к нему — глаза сияли, лицо было озарено внутренним светом. И с триумфальным криком он поднял палочку вверх. Из нее вырвался сокрушительный луч голубоватого света, ударивший в небеса. Он впитался в облака, и по ним пошла рябь — словно круги по воде от брошенного камня. Облака над ними стали расходиться, расползаясь, делая окно в небесах все шире и шире. Эдвард смотрел, и ему казалось, что за все сто лет жизни он не видел ничего прекраснее. Мириады звезд сияли в черной бездне, вырисовывая созвездия. Млечный Путь пересекал небо словно небесная река, а низко над дальними вершинами висел тонкий серп молодого месяца. Это было величественно. Это было божественно. Он с трудом перевел взгляд на Гарри и увидел, что тот уже сидит на камне, запрокинув голову. Эдвард присоединился к нему, готовый в любой миг поймать, поддержать, быть рядом. — Удивительно, не правда ли? — прошептал Поттер, не в силах оторвать взгляд от небосвода. Эдвард обернулся к нему. Звезды отражались в его глазах, но они меркли перед тем, что он видел в лице Гарри. — Несомненно, — его голос был тихим и бездонно искренним. — То, что я вижу перед собой… это один из самых прекрасных моментов в моей жизни. И он говорил не только о звездах. Звезды смеялись в глазах этого юного, могущественного и такого хрупкого существа. Какая невероятная сила скрывалась внутри него, и как она контрастировала с его человечностью, с этой тихой грустью, которую Эдвард чувствовал в нем всегда. — Знаешь, иногда я пробирался на Астрономическую башню после отбоя. Чтобы вот так смотреть. Хотя астрономия мне никогда не нравилась. Есть в этом что-то… — Гарри замялся, закусив губу. — Волшебное? — предположил Каллен. — Скорее, что-то такое, от чего кровь в жилах стынет, а сердце замирает, — прошептал он. — Осознание того, насколько мала и ничтожна жизнь одного человека в масштабах Вселенной. В масштабах таких древних понятий, как Жизнь, Судьба и Смерть. Мы ничего не значим. Уничтожение целой расы не погасит свет далеких звезд. От этой мысли… замирает все внутри. Он несмело улыбнулся Эдварду. В темноте янтарные глаза вампира светились мягким, теплым светом. Он выглядел очарованным, потрясенным. — Если бы мое сердце билось, оно бы замерло сейчас, — признался Эдвард. И тут же услышал, как живое сердце Гарри учащенно застучало совсем рядом. — Прости, меня слегка занесло, — смутился Гарри. Между ними повисла тишина, наполненная лишь уханьем совы и шелестом ветра. Гарри заметил, насколько они близко. Стоило пошевелиться — и их плечи, бедра соприкоснутся. Он представил, как это будет — прикоснуться к холодной, каменной плоти, прислониться к этому незыблемому плечу. И желание это, нелепое и внезапное, не исчезало, а лишь разгоралось, смущая и пугая его. — Так ты веришь в судьбу? — прервал его размышления Эдвард. — Я не верю, — поморщился Гарри. — Но я знаю, что она существует. Он помнил слова самой Смерти и не сомневался. Пророчество о Мальчике-Который-Выжил — разве не шутка Судьбы? — Если судьба… — О Судьбе мне рассказал… Они начали вдвоем. Гарри умолк, уступив. — Если судьба и существует, — продолжил Эдвард, и голос его стал тяжелым, — то я больше не уверен, что Белла предназначена мне ею. Слова повисли в воздухе, леденящие и неожиданные. Гарри почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он развернулся к Эдварду, но увидел на его лице такую муку и вину, что остановился. — Что ты имеешь в виду? — его собственный голос едва не дрогнул. — Никто не знает, но я едва не убил Беллу, когда мы встретились. В классе биологии. Ее запах… он сводил меня с ума. Невозможность прочитать ее мысли только подливала масла в огонь. Сначала я даже возненавидел ее за это. У меня был план — как я убью ее, начав с одноклассников. Они бы ничего не успели понять. Горькая усмешка исказила его губы. — Что тебя остановило? — Карлайл. Раньше я совершал ужасные вещи. Убивал, думая, что очищаю мир. А сам был худшим из монстров. Карлайл помог мне остановиться. И на него я стараюсь равняться все эти годы. Можно сказать, моральный компас Карлайла — моя недостижимая цель. Потом я узнал… что Белла — моя певица крови. La tua cantante. — Что это значит? — Певец крови… — Эдвард начал медленно, подбирая слова, будто каждый из них был острым осколком. — Это человек, чья кровь не просто привлекает. Она поет. Для одного-единственного вампира. Она становится… всем. Единственным смыслом, единственным желанием. Для других она пахнет обычно, но для своего… это зов, который заглушает разум. Он сдирает с нас всю цивилизованность, все, чему мы научились за долгие годы, и оставляет голые, первобытные инстинкты. Очень… — его голос сорвался, — очень тяжело этому сопротивляться. Почти невозможно. Это как пытаться остановить ураган силой мысли. — Но ты смог, — не спросил, а констатировал Гарри, вкладывая в слова всю свою веру. — Я борюсь, — поправил его Эдвард с горькой прямотой. — Каждый день. Каждую секунду, когда я нахожусь рядом с ней. Это не победа. Это хрупкое перемирие с самим собой. После нападения Джеймса… стало чуть легче. Страх потерять ее, видеть ее мертвой… он на время оказался сильнее голода. Но это не отменило самого зова. — Он посмотрел на Гарри, и в его взгляде была бездонная усталость. — Тогда, в студии, я думал, что потерял вас обоих. И понял, что есть вещи страшнее, чем быть монстром. Страшнее — быть монстром, который уничтожил все, что ему дорого. Я не хочу им быть. Но иногда я чувствую, что это все, чем я являюсь по своей сути. — Ты не монстр, Эдвард, — Гарри сказал это твердо, и его рука, теплая и живая, легла на холодное, неподвижное плечо вампира. Прикосновение было осторожным, но намеренным — якорь в бушующем море самоосуждения. — Монстры не борются. Они не страдают от вины. Они не защищают тех, кого могут случайно уничтожить. Ты хочешь защитить то, что тебе дорого, даже если эта защита означает отказ от этого. В этом — вся разница. — Спасибо, — прошептал Эдвард, но в его глазах не было убежденности, только тень благодарности за попытку. Он не верил в это до конца. И Гарри видел эту трещину, эту глубокую неуверенность в себе, и пообещал себе вернуться к этому разговору. Не сейчас. Но обязательно. — И все же я не понимаю… — голос Гарри стал тише, почти робким. — Почему ты думаешь, что Белла… что она не… Эдвард поймал его растерянный взгляд и резко отвернулся, как будто солнечный свет внезапно ударил ему в глаза. Он не мог вынести возможного осуждения в этих зеленых глазах. Но больше всего он боялся увидеть там понимание. Потому что тогда ему пришлось бы признаться в том, в чем он боялся признаться даже самому себе. — Я впервые встретил свою певицу крови, — начал он, слова текли монотонно, как заученная исповедь. — И я не мог слышать ее мыслей. Это был совершенный, абсолютный шторм из чувств, ничем не сдерживаемый, нефильтруемый. Я сбежал на Аляску, пытаясь спастись от самого себя. Но я не смог. Я понял, что не могу жить, не разгадав эту тайну. Не поняв её. — Он замолчал, собираясь с силами. — Меня влекло к ней с силой гравитации. Я хотел знать каждую ее мысль, каждый вздох, каждую причину. И в то же время я знал, что один неверный шаг, один миг слабости — и я сорвусь. Убью ее. Мое любопытство, мое желание быть рядом… разве это не самое эгоистичное чувство на свете? Зная, какой ценой она может за него заплатить? — Ты любишь ее? — вопрос сорвался с губ Гарри тихо, почти нечаянно. И он тут же пожалел, потому что сердце его сжалось от странного, непонятного предчувствия. Он боялся ответа. Отчаянно боялся. И это пугало его больше всего. Эдвард замер. Казалось, время остановилось. Когда он наконец заговорил, его голос был чуждым, полным внутренней борьбы. — Я… не знаю. Раньше я был уверен. Абсолютно. Я думал, что это и есть любовь — этот поглощающий зов, эта потребность, это желание быть рядом любой ценой. Я построил вокруг этого всю свою вселенную за последние месяцы. Но теперь… — он сжал кулаки, и его суставы побелели от напряжения. — Теперь я не знаю, как это назвать. Я никогда не любил. Не знаю, как это должно чувствоваться. Она мне нравится. Ее присутствие успокаивает что-то беспокойное во мне. Мне нравится ее голос, ее упрямство, даже ее человеческая хрупкость. Я могу представить себе вечность с ней… если бы я был кем-то другим. Если бы я не был тем, кто я есть. Но это «если» — пропасть, через которую нет моста. И каждый миг рядом с ней — это напоминание об этой пропасти. О моей вине. Об опасности, которую я в себе несу. Это чувство… оно стало таким тяжелым. Таким болезненным. Он сделал паузу, и воздух вокруг словно сгустился. — А потом… появилось что-то еще. Что-то другое. Не такое громкое, как зов крови. Не такое отчаянное. Оно тихое. Но от этого не менее… настойчивое. И я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, что это значит. И боюсь об этом думать. Признание повисло в воздухе, хрупкое и оголенное. Эдвард замолчал, опустошенный, но странно освобожденный. Впервые за долгое время он чувствовал не просто усталость, а полное моральное изнеможение. Он рискнул взглянуть на Гарри, боясь увидеть смятение, отвращение или, что хуже всего, жалость. Но увидел лишь тихое, сосредоточенное понимание. — Спасибо, — тихо сказал Гарри, — что поделился со мной этим. Что доверился. — Спасибо, что выслушал, — Эдвард кивнул, и в этом жесте была глубокая, почти физическая благодарность. — Очевидно… мне это было нужно больше, чем я думал. — Я всегда готов тебя выслушать, — просто ответил Гарри, и в этих простых словах была абсолютная, непоколебимая правда. Эдвард откинул голову назад, пытаясь отвлечься от клубка собственных эмоций. Облака, недавно разогнанные магией, снова ползли по небу, безжалостные и неумолимые. Очевидно, даже древняя магия не могла победить хмурую природу Олимпийского полуострова. В воздухе, свежем и холодном, уже висел отчетливый запах озона — предвестник бури. Он сделал глубокий вдох, и его легкие наполнились сложной смесью запахов: океанская гроза, влажная земля, хвоя… и теплый, живой, совершенно уникальный аромат Гарри, впитавшийся в ткань его же пиджака. Этот запах не пел о голоде. Он… успокаивал. Сбивал с толку. — Пойдем, — сказал Эдвард, поднимаясь и механически протягивая руку, чтобы помочь Гарри подняться. Его голос был мягким, но в нем звучала неизбежность. — Сюда идет гроза. — Откуда ты знаешь? — Чувствую озон в воздухе. Гарри посмотрел на небо, почти скрытое тучами. — Спасибо, что показал мне это, — улыбнулся Эдвард. Его улыбка была мягкой, настоящей. — Это было волшебно. Гарри смущенно кивнул. — В какой стороне дом? Эдвард указал примерно на северо-запад. — Ну что, наперегонки? Вопрос застал его врасплох. Но прежде чем Эдвард моргнул, Гарри исчез в темной дымке и появился у кромки леса. — Может, дать тебе фору? — рассмеялся он издалека, и в его голосе звенел чистый, беззаботный вызов. Улыбка, озарившая лицо Эдварда, была не просто широкой — она была дикой, безудержной, оскалом того самого древнего духа соперничества, который он давно в себе подавлял. В ней читался чистый, неподдельный восторг. Нет, фора ему не нужна. Напротив — он жаждал настоящего вызова. Он сорвался с места, и знакомое ощущение абсолютной власти над временем накрыло его с головой. Мир вокруг замер, превратившись в замедленную, тягучую картину: зависшие в воздухе капли влаги, медленно падающий лист, застывшая в прыжке мышь. Все вокруг погрузилось в тягучее безмолвие. Это был его мир, его стихия. И через секунду он уже был впереди, обогнав ту точку, где только что стоял Гарри. Но едва он промчался мимо, как в его сверхостром слухе прозвучал тихий, будто хлопок воздуха, отзвук — и Гарри исчез, чтобы материализоваться снова, уже поравнявшись с ним, будто призрак, бросивший вызов самим законам физики. Это было невероятно. Непостижимо. Восхитительно! Эдвард рванул вперед, выжимая из себя все, на что был способен. Лес превратился в сплошной темно-зеленый поток, земля уплывала из-под ног, а ветер свистел в ушах забытым, ликующим гимном скорости. Но Гарри не отставал. Он не бежал — он играл с пространством, исчезая и появляясь во вспышках темной дымки, то на мгновение возникая прямо перед самым лицом Эдварда с той самой азартной, дерзкой усмешкой, то отставая, будто давая фору. Никто — ни один вампир, ни одно живое существо за всю его долгую жизнь — не мог состязаться с ним в скорости. А Гарри… Гарри не просто состязался. Он догонял. Он был воплощением самой идеи погони — неуловимый, стремительный, насмешливый. Вскоре силуэты Форкса замелькали впереди, и Гарри внезапно рванул вперед, начав стремительно обгонять. И тут до Эдварда дошло. Осознание ударило, как электрический разряд, смешивая восхищение с азартом. До этого Гарри просто не знал дороги и потому следовал за ним, как тень. Теперь же, на знакомой территории, ему больше не нужен был проводник. Он мог выиграть эту гонку в любой момент. Более того — он, вероятно, уже давно выиграл, а все это время лишь поддерживал иллюзию честной игры, забавляясь и растягивая удовольствие. Ему не нужно было десятки раз прыгать через пространство — один точный бросок, и он был бы дома. Но он не хотел. Он хотел играть. Хотел этой безумной, бессмысленной, прекрасной скачки. И от этой мысли что-то давно забытое, молодое и ликующее, вспыхнуло в груди Эдварда. Он не хотел проигрывать. Даже в этой игре. Он рванул вперед с новой, яростной решимостью, чувствуя, как смех — настоящий, свободный, давно незнакомый — рвется из его горла. Они промчались мимо знакомой цветочной поляны, и Гарри вдруг — исчез. Не просто отстал, а растворился бесследно. Эдвард замер, скользя по инерции еще несколько десятков метров. Тишина. Он прислушался, отфильтровывая звуки мира: шелест ветра, танцующего в кронах, встревоженный крик птицы, согнанной с ветки, торопливое шуршание мыши в опавшей листве. И тогда — едва уловимый, будто лопнувший мыльный пузырь, хлопок. В нескольких десятках метров слева, в глубине леса. Без единой мысли, повинуясь чистейшему инстинкту преследования, Эдвард бросился туда. Гарри стоял, прислонившись к огромному поваленному дереву, и дышал чуть чаще обычного. Его глаза блестели в полумгле живым, озорным огнем. Он поймал взгляд Эдварда — и в тот же миг, с вызывающе-дерзкой, победной улыбкой, растворился в воздухе, оставив после себя лишь колебание пространства. И Каллен, не раздумывая, без тени сомнения, кинулся вслед. Это был уже не просто путь домой. Это была охота. Игра в кошки-мышки, где роли менялись каждую секунду, а ставкой был сам восторг от этого безумного полета. О, это было до головокружения интригующе! Гарри не знал, зачем свернул с прямой тропы, уводя их в чащу, но в нем не было и капли сомнения — Эдвард последует. И он не ошибся. На секунду Гарри почувствовал легкий укол досады — они так быстро достигли окраин Форкса, игра могла вот-вот закончиться. Но он отшвырнул эту мысль прочь. Сейчас было не до грусти. Сейчас было время действовать. И хотя новый способ перемещения, трансгрессия через изнанку, давался куда легче, чем старое, судорожное аппарирование, десятки прыжков подряд вытягивали из него силы с пугающей скоростью. Магия гудела в жилах уставшим, перегретым потоком. Он чувствовал, как начинает сдавать, когда ледяное дуновение от приближающегося вампира едва не коснулось его спины. И все же… Было невероятно весело. Захватывающе. Адреналин, жгучий и сладкий, пьянил сильнее любого огненного виски. Он делал еще прыжок, и еще, позволяя Эдварду приблизиться вплотную, чувствуя, как тот почти хватает его за край пиджака, — и в последний миг исчезал, оставляя вампира с пустым воздухом в руках. Это был танец на лезвии, игра со смертельной скоростью, и Гарри, забыв обо всем на свете, наслаждался каждой его долей секунды. Но силы таяли. Вечно это продолжаться не могло. Собрав остатки воли, он сделал один длинный, отчаянный прыжок подальше, надеясь выиграть хоть несколько мгновений на передышку. Но едва материализовался, как едва не застонал от смешанного разочарования и восторга — ледяное, знакомое присутствие уже настигало его, не давая и секунды перевести дух. Эдвард был неумолим. Что ж. Игра есть игра. Они были уже у самой цели. Собравшись, Гарри в два коротких, почти отчаянных прыжка ринулся вперед: первый — на край знакомой поляны перед его домом, второй, заключительный, решающий — прямо на темную террасу. И он знал, чувствовал каждой клеткой уставшего тела, что Эдвард не отстает. Он мчится за ним по пятам, и финал этой безумной гонки наступит здесь и сейчас. На террасу он вывалился, едва переводя дух, сердце колотилось, как бешеное. И в следующее мгновение мощное, незыблемое тело почти впечатало его в стену дома. — Я тебя поймал. Голос Эдварда был низким, хриплым от нечеловеческой скорости и напряжения. Гарри поднял взгляд и замер. Эдвард стоял так близко, что между ними не оставалось воздуха. Его глаза горели в темноте жидким, почти красноватым золотом — бесовским огнем первозданной силы. Из-под приподнятой верхней губы четко выступали острые, совершенные клыки. Волосы были взъерошены ветром, а на каменных чертах застыло выражение дикой, торжествующей радости охотника, достигшего цели. И он был невероятно, пугающе, сокрушительно прекрасен. Что-то екнуло глубоко внизу живота у Гарри, горячая волна прокатилась по всему телу, сжимая горло. Таким — неконтролируемым, первобытным, опасным — Эдварда он еще не видел. И в этом диком совершенстве была такая животная, всепоглощающая сексуальность, что у Гарри перехватило дыхание. Он забыл про усталость, про стыд, про все на свете. Он смотрел на эти клыки, на эти горящие глаза, и единственной мыслью, яркой, как вспышка, было: «Мерлин… И если они вопьются — это должен быть я». Мысль была настолько ясной, настолько обнажающей, что он внутренне содрогнулся от ужаса и стыда. «Что с тобой? Он твой друг!» — закричал внутренний голос. Но тело, предавшее его, все еще слабо дрожало от адреналина и этого нового, запретного ощущения. И Эдвард дернулся. Так резко, словно получил пощечину. Пламя в его глазах погасло, сменившись шоком, а затем — ледяной волной сожаления и ужаса. Он отпрянул, как от раскаленного металла, отступив на несколько шагов, оставив Гарри одного у стены с дико колотящимся сердцем и пустотой на месте тепла. И Гарри понял. «Нет! Не мог!» — в панике он проверил оклюментивные щиты. Они стояли. Но в тот миг полного потрясения, в миг чистого, незащищенного ощущения… могла ли мысль прорваться наружу сама, силой этой эмоции? Эдвард обернулся. Теперь это был снова тот Эдвард, которого он знал — сдержанный, печальный, с огромной печатью вины на лице. Клыков не было видно. — Прости меня! — выпалили они одновременно и замерли, смотря друг на друга в полном недоумении. Гарри не понимал. Почему извиняется он? Единственный, кто здесь отвратителен — это он сам со своими непозволительными мыслями. — Прости, это больше не повторится, — повторил Эдвард, голос его был надломлен. — Что? Почему ты извиняешься? — Я… напугал тебя. Это был инстинкт охотника. Хотя это не оправдание, — он говорил быстро, сбивчиво, избегая взгляда. — Я виноват… — Ты не напугал меня! Это не так! — Гарри шагнул к нему, отчаяние прорывалось в голосе. — Не успокаивай меня. Я видел твое лицо. Слышал твое сердце! — Я не лгу! — вспыхнул Поттер. Старая рана, обвинения во лжи — все всколыхнулось. И тут же его накрыла новая волна стыда. Он схватил Эдварда за предплечье, не давая тому отдалиться дальше. — Извини. Я правда не хотел кричать. — О чем ты? Почему ты извиняешься? Я не понимаю. Они говорили на разных языках, разминулись в самом главном. Гарри сделал глубокий вдох, пытаясь собрать в кучу разбежавшиеся чувства. — Во-первых, за то, что накричал. А во-вторых… за то, что я так о тебе подумал. Это вышло нечаянно. Обещаю, не повторится. «Я укреплю щиты. Замурую эти мысли навсегда». — Я все еще не понимаю. Ничего страшного, что ты вспылил, я сам начал. Но… что ты подумал? Я же не слышу твоих мыслей, помнишь? — Так… ты не слышал? — Гарри распахнул глаза. Гора с плеч. Светлая, головокружительная волна облегчения едва не сбила его с ног. — Я… я подумал, что щит на секунду спал, и ты все… Он нелепо закрыл лицо руками, чувствуя, как жар стыда заливает щеки. Мерлиновы кальсоны! — И что же ты подумал? — голос Эдварда стал тише, вкрадчивее. Он, казалось, снова обрел контроль, и теперь в его интонации была нежная, почти опасливая настойчивость. Он осторожно присел рядом с Гарри, положил холодную, твердую руку ему на затылок. Это прикосновение обожгло. — Обещаю, что не обижусь, — прошептал Эдвард, но Гарри покачал головой. — И не засмеюсь. Гарри лишь мотал головой, уткнувшись лицом в колени. Сказать? Никогда. Ни за что. Эдвард мягко потрепал его по волосам. — Хорошо. Не буду настаивать. Но… я точно не напугал тебя? — Мерлин, конечно, нет! — Хорошо, — он кивнул, и в этом жесте была усталая покорность. — Признаться, за все годы я так привык знать, что у людей в голове, что теперь, с вами с Беллой… мне сложно разгадывать ваши мысли. Я увидел твой испуганный вид, услышал сердце… и решил самое очевидное. — Я подумал, что ты красивый, — выдохнул Гарри в свои колени, слова прозвучали глухо, сдавленно. Это была жалкая полуправда, трусливая замена тому, что бушевало у него внутри. Но сказать хоть это — уже требовало мужества. Все считали Калленов красивыми. Это было чем-то общепризнанным, безопасным. Но сказать это сейчас, после всего, глядя в эти понимающие глаза — было равносильно признанию в куда большем. Казалось, Эдвард увидит насквозь, поймет все и отвернется с омерзением. — Что? — Эдвард замер. Слово «красивый» отпечаталось в его сознании четко и ясно, как надпись на отполированном мраморе. Но его смысл, обычно такой простой и плоский, вдруг потерял все очертания. Какая-то часть его разума, та, что отвечала за холодную логику и сортировку чувств, словно отключилась, оставив после себя лишь странный, вибрирующий резонанс. Он привык к этому слову. Оно было фоновым шумом его существования — неотъемлемым, как шелест листвы. Он слышал его в мыслях окружающих: в смущенно-восторженных внутренних монологах девушек, в завистливых или раздраженных мысленных вздохах юношей, в робких, обрывочных фантазиях, которые люди пытались спрятать поглубже. Он давно научился не замечать этот шум, пропускать его мимо себя, как сквозь сито. Это была просто данность, часть маскировки хищника, ничего более. Но сейчас это слово звучало иначе. Оно не пришло извне, как эхо чужого разума. Оно было высказано. Выдохнуто голосом, который за последние месяцы стал для него тишиной и музыкой одновременно. Голосом Гарри. Помнится, Гарри уже говорил ему однажды, что он «ослепляет и поражает». Но тогда это было о другом, о его «талантах», как шутливо назвал это Поттер. Ни слова о мраморной коже, о чертах лица, высеченных будто резцом забытого бога, о том совершенстве формы, что была его проклятием и инструментом охоты. И хотя следовало бы ожидать подобного — ведь все люди, рано или поздно, отмечали это — Эдвард как-то никогда не задумывался, что Гарри тоже может это видеть. Или, что важнее, — что он может это озвучить. Гарри видел его клыки, увидел его звериную сущность и сказал на это «красивый». Тушите свет. Мысль резким, болезненным скачком перенесла его в другую тьму — ту, где он, пытаясь оттолкнуть Беллу, выкладывал перед ней горькую правду: его голос, его запах, его красота — всего лишь приманка. Оружие в арсенале монстра. Тогда эти слова были щитом, броней из отвращения, которую он надеялся надеть на нее, чтобы она сама захотела оттолкнуть его. Но Гарри… Гарри отталкивать не хотелось. Мысль была пронзительной и ясной. Совершенно иррациональной, но от этого не менее истинной. Когда он наконец вынырнул из водоворота размышлений, реальность предстала перед ним обновленной, будто проявленной на фотобумаге. Гарри стоял у деревянных перил террасы, спиной к нему. Стройная фигура, очерченная серебристым светом пробивавшейся сквозь тучи луны, казалась хрупкой на фоне бездонной, бархатной тьмы леса. Он был похож на одинокого дозорного на краю мира. — … Глупая вышла ситуация, — его голос, тихий и уставший, раздался в тишине, полной несказанного. — Очевидно, нам уже надо научиться говорить друг с другом. По-настоящему. — Говорить о чем? — спросил Эдвард, и его собственный голос прозвучал мягче, чем он предполагал. Гарри повернулся. Лунный свет скользнул по его взъерошенным волосам, осветил усталую, но открытую гримасу на лице. — Не знаю, — он пожал плечами в простом, смиренном жесте. — Обо всем. Обо всем, что важно. Иначе мы так и будем вечно ходить вокруг да около, спотыкаясь о недоговоренности. — Тогда я обещаю, — сказал Эдвард без малейших колебаний. Слова вышли сами, рожденные новой, хрупкой решимостью. — Буду говорить с тобой. Буду говорить тебе всю правду, какой бы она ни была. Если для тебя это важно. Взгляд Гарри встретился с его взглядом, и в темноте зеленые глаза казались глубокими, как лесное озеро. Он благодарно кивнул, и в этом кивке было больше понимания, чем в десятках слов. — Я тоже, — выпалил Гарри, словно бросая вызов самому себе. — Буду говорить тебе, о чем я думаю. Если… если ты хочешь этого. — Хочу, — ответил Эдвард немедленно, и его кивок был твердым, почти жадным. В этом «хочу» слышалось нетерпение, любопытство и что-то еще, трепещущее на самой грани осознания. — … Но не сегодня, — Гарри закончил фразу, и его плечи слегка обмякли под невидимой тяжестью. Он выглядел изможденным, выдохшимся до дна. — Кажется, сегодня и так… слишком много правды для одного дня. Эдвард тихо рассмеялся. Звук его смеха, низкий и бархатистый, как прикосновение к самой темноте, прошелся по воздуху и пробежал легкой, электрической дрожью по спине Гарри, оставив за собой след мурашек. Нет. Сегодня и правда хватит. Слишком много нового. Слишком много чувств, нахлынувших, как прилив, едва не смывших привычные берега. Нужно время, чтобы отдышаться, чтобы все это осело. — Спокойной ночи, Гарри, — произнес Эдвард, и его голос был теперь как шелк, обволакивающий и теплый. Но ему нужно было еще. Всего мгновение. Один последний взгляд, чтобы запечатлеть эту картину: мальчик на пороге своего дома, окутанный ночью и пиджаком, пахнущим чужим холодом и собственным теплом, с лицом, на котором усталость смешалась с чем-то неуловимым, будто отблеском далекой звезды. Чтобы унести это с собой в предрассветную тьму.