Сквозь сумрак

Изнанка выплюнула его грубо, как кость, застрявшую в горле. Гарри тихо опустился на пол старого дома, скрываясь под Мантией-невидимкой. Темнота схлопнулась за спиной с тихим шелестом, словно кто-то захлопнул тяжёлую бархатную штору. Несколько секунд он стоял без движения, привыкая к тишине — такой обманчивой, зыбкой. А потом услышал чужое тяжелое дыхание и шаги. Совсем рядом. Грузный, заросший кудрявыми волосами и бородой мужчина в темном поношенном кафтане прошел из одной комнаты в другую мимо Гарри. Поттер замер и задержал дыхание. Он наблюдал за ним уже три дня. Он пришел за ним по велению Смерти, но пока не предпринял никаких действий, кроме слежки. Хэйдес сказал ему, что колдун создал крестражи, что он балуется с такой темной магией, которой брезговал даже Волдеморт, но при этом не сказал, что его срок подошел к концу. Кольцо на пальце Гарри не притягивало к душе этого колдуна словно сильнейшим электромагнитом, а значит — и Гарри был уверен, что прав — колдуна не было в списке Смерти. По крайней мере, не в ближайшее время. Он понял это не сразу — но даже это понимание не отпугнуло его. Гарри просто решил понаблюдать. Если колдун и впрямь темный маг, каким его расписал Хэйдес — Гарри заберет его душу, не раздумывая. На это у него хватит хладнокровия. И вот, уже третий день подряд Гарри наведывался в его дом под всевозможными чарами, под покровом мантии-невидимки, готовый в любой момент забрать чужую жизнь. Но пока колдун не делал ничего ужасного: готовил нехитрый обед, охотился на маленькую дичь в лесу, читал старые фолианты с весьма сомнительным содержанием, готовил зелья, но не более. Гарри уже даже немного скучал. Он нашел его домик в лесах среди гор. Он был старым, каменным. Дом был напитан защитными чарами до такой степени, что купол вокруг него чуть ли не искрился от напряжения. Но Гарри все равно смог проникнуть под него — через изнанку. Пару раз прочесывал окрестности — относительно недалеко была деревушка, еще чуть в отдалении - старый заброшенный замок, совсем небольшой. Кажется, магглы устроили из него туристическое место, но народу там все равно было немного. Слова на табличках и указателях были незнакомые — знакомая латиница, но совершенно непонятный язык. Свой артефакт-переводчик Гарри оставил в рюкзаке в Форксе, возвращаться за ним совершенно не хотелось. Но по окружавшей его обстановке, Гарри понял, что находится где-то в Восточной Европе. Впрочем, это было неважно. Гари был здесь не за тем, чтобы осматривать местные достопримечательности. Колдун оказался осторожен. Параноидален. Он выходил из дома только затемно, никогда не повторял маршруты, проверял свои же ловушки по три раза. Гарри видел, как он освежевал зайца, попавшего в силки — быстро, безжалостно, даже не поморщившись — и собрал его кровь в отдельную бутыль, убрал в шкаф. Видел, как чертил на полу своего убежища круги, от которых Гарри не ждал ничего хорошего, но пока ничего не предпринимал. Вообще-то, он мог обездвижить и убить колдуна, пока тот спит. Или ест. Или читает свои темные фолианты. И это было бы просто, теперь для Гарри не было непосильных задач. Уж точно не со смертными. Но, как бы он ни был раздавлен и разочарован во всем этом поганом мире, Гарри все еще не хотел быть циничным убийцей. Что-то внутри него сопротивлялось бездушному и молчаливому убийству этого человека, даже если Хэйдес решил, что он не заслуживает жизни. Что-то внутри Гарри, все еще сильное и надеющееся на лучшее, давило на его совесть и терзало его душу. Он смирился с убийством Волдеморта, смирился с убийством людей, за которыми его послал Хэйдес — все-таки они уже прожили жизнь взаймы и по крайней мере они умирали тихо и безболезненно в его руках. И все же он почему-то не мог просто так убить темного колдуна, уже создавшего крестраж и погубившего как минимум одну жизнь. Гарри проклинал себя и ждал. Гермиона наверняка назвала бы его добрым человеком, неспособным на злые поступки, и сказала бы, что в этом и есть его сила; но сейчас Гарри не хотел быть добрым. Это было его слабостью. И все же он ждал. День. Два. Он видел, что колдун готовится к чему-то. Возможно, очередной ритуал. Возможно, что-то непоправимое. Почти наверняка — что-то очень темное. Сегодня колдун начал свои приготовления. Гарри видел это из-под мантии — как тот расставлял чёрные свечи, как вырезал руны на полу, как достал из кожаного мешочка что-то, что пульсировало алым даже сквозь ткань. Наконец-то в доме пахнуло темной магией. Больше нельзя было ждать. Гарри снял мантию, направил палочку на колдуна, но тот его уже заметил. Отработанное до автоматизма движение выдало мощный Экспеллиармус, но заклинание попало в щит. Колдун выругался на своем языке, а затем прорычал что-то непонятное в адрес Гарри, тут же посылая в него целый арсенал из неизвестных заклинаний. Гарри отбил их все, но ему не дали передышки и на минуту — мужчина тут же быстрым движением переместился за большой стол, увеличивая дистанцию между ними, и атаковал снова. Он прорычал нечто непонятное на своем языке, очевидно, что-то спрашивая у него. Об общей сути вопроса и претензий колдуна Гарри догадался и так. — Можешь не стараться, я все равно не пойму тебя, — ответил Гарри, парируя неизвестное заклинание. Он послал Сектумсемпру в ответ, но колдун принял ее на щит. — Ты кто такой? — вдруг на ломаном английском спросил он. — В дом нельзя войти. Я сам ставить заклинания. Он перестал атаковать, но держал палочку наготове, готовый в любой момент начать атаку вновь. — Чужие не проходят. Гарри выпрямился. Он тоже держал палочку перед собой. — Ты задолжал Смерти, — сказал Гарри негромко. Голос звучал ровно — слишком ровно даже для него самого. — Он прислал меня напомнить. Колдун замер на долю секунды. А потом — расхохотался. Гулко, раскатисто, без тени веселья. Холодный смех сходящей с горы лавины. — Смерть? — переспросил он, и уродливый шрам на его щеке исказился, когда его рот исказился в подобии улыбки. — Какая такая смерть? Она работать на меня, мальчик. Я не должен. — Ты взял жизнь взаймы, — Гарри медленно, демонстративно поднял палочку выше. Сам не зная, зачем. Может — для храбрости. Может — по привычке. — Пришло время платить. Колдун перестал смеяться. Его лицо окаменело, и в этом спокойствии было нечто куда более страшное, чем крик или проклятие. — И кто же ты у неё? Сборщик долгов? — он тоже перехватил палочку крепче. — Пёс на цепи? Гарри пропустил оскорбление мимо ушей. Он знал, чего хотел Смерть. Он хотел эту душу. Или не хотел. Может он хотел, чтобы Гарри просто убил его, и отвлекся от своих проблем. В любом случае, Хэйдес хотел, чтобы он, Гарри, убил этого темного колдуна, и сегодня Гарри был склонен с ним согласиться. Может, это отвлечёт. Может, это убьёт. Ему было почти всё равно. — Предупреждаю последний раз, — сказал Гарри, хотя в душе понимал, что предупреждение это — фарс. Но не успел он договорить, как ярко-зеленая вспышка пролетела мимо его уха, беззвучно растворившись в дереве позади него. Смертельное. Непростительное. — Это я тебя предупреждать, мальчик. Ты напасть на меня в моем же доме, а значит, не уйти отсюда живым. — Колдун усмехнулся, вырисовывая палочкой узоры. Движения его были плавными, экономными. Опасными. Гарри выбросил заклинание, но колдун отмахнулся от него движением свободной руки. И тогда Гарри понял, насколько тот силен. Не просто фанатик темных искусств, а настоящий темный маг, сильный и весьма неглупый. За ту секунду, что Поттеру потребовалась, чтобы это осознать, маг поднял палочку — и комната взорвалась тьмой. Гарри едва успел выставить щит. Удар пришёлся в самое основание, отбросил его к стене, и только многолетние тренировки удержали палочку в руке. Чёрная магия скользнула по Протего, как кислота по стеклу, оставляя шипящие следы. Они стояли друг напротив друга в полумраке большой комнаты, и Гарри вдруг с ошеломляющей ясностью понял: он не готов. Не то чтобы он ожидал, что будет легко. Смерть не даёт простых заданий — это он усвоил давно. Но сейчас, когда колдун смотрел на него своими черными глазами, а в воздухе между ними вибрировала чужая, пропитанная кровью магия, Гарри почувствовал то, чего не чувствовал уже много лет. Слабость. Не физическую — нет; тело после нескольких дней голода и бессонницы было на пределе, но это было терпимо. Слабость была другой. Глубинной и подавляющей. Она сидела в самой основе его существа, в том месте, где раньше кипела неукротимая, живая сила, та самая, что позволяла ему подниматься после падений, идти на Пожирателей смерти с голыми руками, смотреть в глаза Волдеморту и не отводить взгляд.. Сейчас там была только пустота. Холодная и бездонная. Она пришла вместе с уходом Эдварда. Слабость разливалась по венам вместо крови. Он надеялся, что задание разбудит его. Заставит кровь быстрее бежать по жилам. Вернёт то, что ушло. Но магия молчала. Колдун атаковал первым — и это решило всё. Гарри едва успел выставить щит. Удар пришёлся в самый центр, и Гарри физически ощутил, как щит трескается под напором чужой силы. Это было похоже на попытку удержать стену из песка перед приливной волной. Магия колдуна была плотной, липкой, пропитанной чем-то хищным и мерзким, она въедалась в щит, как отрава, и Поттер решил опустить щит, чтобы уйти из-под удара. Но он не успел. Очередной вспышкой Гарри отбросило к стене. Спина встретилась с камнем, из груди вышибло воздух. Палочка чудом осталась в руке — пальцы свело судорогой. Колдун наступал не торопясь. Гарри попытался встать. Ноги слушались плохо — мышцы казались чужими, непослушными, словно налились свинцом. Он сделал шаг, второй. Пошатнулся. Он попытался воззвать к собственной магии, она слушалась неохотно, словно в руке была чужая палочка или будто ее не было вовсе. Внутри было пусто. «Нет, — мелькнула паническая мысль. — Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас». Он взмахнул палочкой, вкладывая в жест всё оставшееся отчаяние. — Экспеллиармус! Заклинание вырвалось — но не ослепительной вспышкой, как раньше, когда его Экспеллиармус мог выбить палочку из рук любого противника. Теперь это был бледный, дрожащий сгусток света, который колдун отмёл левой рукой, даже не поморщившись. Он попробовал снова — Конфринго. В этот раз заклинание вышло злее, но ушло в потолок, выбив фонтан штукатурки и обнажив почерневшие балки. Колдун даже не шевельнулся; только огонь в глазах разгорелся ярче. Колдун усмехнулся — и атаковал снова. На этот раз Гарри успел откатиться за кресло, но ударная волна всё равно накрыла его, ударила со спины тяжёлой, вязкой волной. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли разноцветные круги. Он выполз из-под обломков, опираясь на дрожащие руки. Каждый сустав горел, будто его выворачивали наизнанку. Он попытался подняться — и не смог. Ноги просто отказались держать. Они были тяжёлыми, как чугунные тумбы, и совершенно не слушались его. Будто отмерли и волочатся следом чужие, не свои. Да что с ним вообще происходило? Почему сейчас? Колдун заметил его состояние. Остановился в трёх шагах. Смотрел сверху вниз без жалости — с чем-то, отдалённо похожим на разочарование. — Ты не жилец, — констатировал он, как факт. — Смерть прислать мне мертвеца. — Я ещё дышу, — выдохнул Гарри, и этот выдох дался ему так, будто он поднимал штангу. Грудную клетку сдавило, дыхание перехватило. Он осознал вдруг, что каждое движение требует нечеловеческих усилий. Даже просто поднять палочку — и то казалось непосильной задачей. Пустота внутри росла. Превращала его в собственную тень. «Это Эдвард, — неожиданно холодно подумал Гарри. — Он забрал с собой больше, чем я думал». — Зачем ты пришёл? — спросил колдун. Он не торопился его добивать. — В тебе нет ни злости, ни страсти. Ты сражаешься как автомат — по привычке, не веря в победу. Гарри заставил себя подняться. Колени дрожали. Спина мокрая от холодного пота. Он сделал шаг вперёд — и пошатнулся, будто его толкнули. — Я должен… — голос сорвался в хрип. — Должен? — колдун поднял бровь. — Кому ты должен? Ах, эта ваша смерть. Дрянная госпожа, скажу я тебе. Посылает умирать тех, кто уже умер внутри. Гарри стиснул зубы и выпустил Ступефай. На этот раз заклинание вышло почти нормальным — по крайней мере, колдун сбил его не рукой, а палочкой. Искры брызнули в стороны, и Гарри, пользуясь моментом, попробовал атаковать снова. Флипендо, чтобы поднять с пола обломок стола и швырнуть в противника. Инкарцеро, чтобы связать. Сектумсемпра — в отчаянии, хотя тонкую нить заклятья он почти не контролировал. Ничего не работало. Заклинания выходили вялыми, медленными, словно их душили еще на подходе. Обломок стола долетел до колдуна и упал в метре, столкнувшись со щитом. Верёвки Инкарцеро сплелись в воздухе бесформенным клубком и бессильно опустились на пол. Сектумсемпра рассекла воздух где-то в полуметре от цели, даже не поцарапав колдуна. Он устал. Нет — хуже. Он иссяк. Гарри попятился, споткнулся о собственные ноги, упал на одно колено. Палочка дрожала в руке. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью из рассечённой брови. Колдун наклонил голову. — Ты даже не злишься, — сказал он задумчиво. — Знаешь, в чём разница между тобой и мной? Я хочу жить. Я бороться за свою жизнь, я убивать — не потому, что мне это нравится, а потому, что мне страшно умирать. А тебе… — он помолчал и покачал головой. — Тебе всё равно. Ты пришёл ко мне умирать. — Заткнись, — выдохнул Гарри. Губы не слушались. — Ты ничего не знаешь. — Я знаю достаточно. Твоя магия не слушается тебя, потому что ты усыпил её своей пустотой. Ты не веришь в победу, поэтому твои заклинания летят мимо. Ты не хочешь меня убивать — поэтому не можешь. Колдун подошёл ещё ближе. Совсем близко. Гарри чувствовал его запах — старый пот, пряные травы, медь и что-то ещё, неуловимое. Запах могилы. — Смотри, — колдун медленно занёс палочку. — Сейчас я убью тебя. И ты даже не попытаешься уклониться, правда? Потому что какой в этом смысл? Всё равно — не всё равно. Гарри замер. Этот мужчина читал его, как раскрытую книгу — возможно, с помощью своей тёмной магии, возможно просто потому, что горе не спрячешь, сколько ни старайся. Оно сочится через поры, кричит из каждого жеста. «Он прав, — пронеслось в голове. — Я не хочу умирать. Но и жить — не хочу». Колдун что-то прошептал на незнакомом языке — гортанном, лающем. С кончика палочки сорвалась алая молния. И тогда что-то внутри Гарри дернулось. Не решимость, не надежда — просто древний, выработанный годами войны рефлекс: «Не умирать здесь. Не сейчас. Не так просто». Он извернулся — медленно, неповоротливо, словно его тело налилось свинцом, но всё же успел увернуться от основной силы удара. Алая молния чиркнула по плечу, и рука повисла плетью, но Гарри даже не закричал. Он что-то прошипел и выпустил в лицо колдуну облако густого чёрного дыма. Магии на это хватило — какой-то крохотный огарок, последний, что тлел в глубине пустоты. Колдун кашлянул, отшатнулся — на секунду, всего на одну. Но Гарри уже знал, что большего ему не вытянуть. Он растворился в изнанке прежде, чем колдун бы успел сотворить хоть еще одно заклинание, и та приняла его со спасительной прохладой, притупив боль. Гарри сбежал. Опять.

***

Гарри снова вывалился из изнанки с неповторимой грацией мешка костей. Только теперь он и чувствовал себя соответствующе. Тупая, пульсирующая боль отдалась в плече — туда попало последнее проклятие колдуна, и теперь каждый нерв горел, как будто его поливали кипятком. Холодный каменный пол приятно охлаждал затылок, и Гарри подумал: а хорошо бы стать частью этого пола. Просто лежать здесь вечно, не двигаться, не дышать, не чувствовать. Слиться с холодом и забыть, забыть, забыть… Сил вставать не было. Вообще никаких сил. Даже чтобы открыть глаза — и те казались неподъёмными, намертво приклеенными изнутри той самой усталостью, которая пропитала каждую клетку его тела. Гарри был совершенно, абсолютно пуст. Не просто устал, а пуст — как бывает пуст высохший колодец, на дне которого даже песок превратился в пыль. Он лежал на холодном камне и не чувствовал в себе ни капли силы, ни желания, ни надежды. Даже боль — и та казалась чужой, будто принадлежала не ему, а какому-то другому, далёкому человеку. Хотелось остаться на этом полу до скончания времен. Просто лежать. Не думать. Не помнить. Не ждать. Потому что ждать было нечего, а помнить — слишком больно. Всё тело гудело. Равномерно, нудно, как будто внутри поселился целый рой шершней, и они вяло ворочались, переползая с одного больного места на другое. Пустота внутри по-прежнему зияла — огромная чёрная дыра посреди его груди. Она выела его изнутри так, что от прежнего Гарри Поттера не осталось даже эха. Руку жгло. Бок саднил. Грудь горела от алого заклятья, разорвавшего одежду поперёк, оставившего багровый след, который пульсировал в такт медленному, усталому сердцебиению. Гарри слышал, как стучит сердце. Медленно и сонно. Почему оно вообще ещё бьётся? Зачем? Он провалил задание. Хэйдес будет недоволен. Эта мысль скользнула где-то на периферии сознания, зацепилась на миг — и растворилась, не найдя отклика. Даже не полностью сформировавшаяся мысль, скорее предчувствие. Но ему было всё равно. Провалил — значит, провалил. Хэйдес зол — значит, зол. Какая разница? Но почему-то больше всего его мучило другое. Не боль и не страх. Не даже осознание собственной ничтожности. А то, что колдун был прав. Он пришёл не потому, что хотел победить. Не потому, что верил в победу. А потому что больше некуда было идти. Потому что дом — это место, где тебя ждут, а его никто не ждал. Сломанный пёс. Без намордника, без хозяина, без цели. Без желания даже поднять голову. Он провалил первое же испытание. — Ты собираешься вечность лежать на этом полу? — вдруг послышался знакомый голос прямо над ним. Поттер даже не слышал его шагов. Не слышал ничего, кроме собственного дыхания — прерывистого, неглубокого, такого же уставшего, как и всё остальное. Что ж, если Хэйдес захочет поиздеваться над ним, Гарри не будет против. Ему было уже всё равно. Пусть издевается. — Очевидно, ты не убил колдуна, — поразительно ровно произнёс Хэйдес, и в этом голосе не было ни упрёка, ни разочарования. Только констатация факта. — Что же случилось там? — А то ты не знаешь, — хрипом, с огромным трудом выдавил из себя юноша. Каждое слово давалось так, будто он вытягивал его из болота. — Как видишь. Я всего лишь Смерть, а не всевидящее божество. Гарри открыл глаза. Ресницы слиплись от запёкшейся крови, и веки дрожали от напряжения. Перед глазами всё плыло — серые каменные своды храма, колонны, уходящие в темноту, и лицо Хэйдеса — совершенно невозмутимое. — Я проиграл. Признание не вызвало в нём ни стыда, ни злости, ни желания оправдаться. Просто факт. — И почему же? — полюбопытствовал мужчина. В голосе зазвучало искреннее, почти детское любопытство. — Я пуст. И слаб. У меня нет сил. Ни на что. Даже дышать — и то через силу. Я не могу колдовать. Не могу думать. Не могу… — он запнулся, подбирая слово, и понял, что слова просто кончились. — Не могу ничего. Вообще. Внутри не было даже отчаяния. Отчаяние — это когда ещё есть, что терять. У него не осталось ничего. Хэйдес улыбнулся. — Ты ошибаешься, — сказал он спокойно. — Ты не слаб. В тебе заключена часть моей силы. Самой древней силы во вселенной. И если бы ты пожелал, если бы хотя бы на секунду захотел этого по-настоящему — ты не оставил бы и праха от того колдуна. Он замолчал, оглядывая Гарри с головы до пят — и лицо его помрачнело. Свет в глазах погас, уступив место чему-то тяжёлому, понимающему. — Вот оно что, — тихо сказал Хэйдес. — Ты не пожелал. Ты вообще ничего не желал. Ты пришёл туда не сражаться. Ты пришёл умереть. Или быть убитым. Тебе было всё равно, чем закончится — лишь бы закончилось. Гарри закрыл глаза. Слов было не найти. Да и не хотелось их искать. А в следующий момент он почувствовал холодную руку Смерти на своей груди. Холодные пальцы легли прямо на ноющую рану — странное ощущение, такое знакомое… Гарри вздрогнул и распахнул глаза, просто, чтобы убедиться, что это не Его руки… Странный укол разочарования кольнул куда-то в районе сердца, когда он убедился, что это не те руки. Почему? — Ты прав. Ты пуст, — произнёс Хэйдес, и его голос стал мягче, почти задумчивым. — Но не здесь. — Он провёл пальцами по рваной ране на груди, и Гарри почувствовал, как под этими пальцами боль отступает, затихает, превращается в далёкий, едва слышный гул. — Здесь болит тело. Оно восстановится. Оно всегда восстанавливается. А вот здесь… Хэйдес переложил руку — и его ледяные подушечки коснулись лба Гарри. Огладили кожу медленно, почти нежно, и от этого жеста у Гарри перехватило дыхание. — …здесь пусто по-настоящему, — закончил Хэйдес. — Твоя душа словно уснула. Она свернулась в комок где-то глубоко и не хочет просыпаться. Она устала. Устала чувствовать. Устала бояться. Устала надеяться — и снова терять. Пальцы Смерти скользнули ниже — по щеке, по рассечённой брови, стирая запёкшуюся кровь. Хэйдес нежно огладил его разбитое лицо — это заставило сердце Гарри на секунду сжаться, то ли от неожиданности, то ли от страха. То ли от чего-то такого, чему он не смел дать имя. Глаза распахнулись сами собой. Непредсказуемость этого существа всё ещё порой заставляла сжиматься что-то внутри — даже когда Гарри убеждал себя, что его уже ничем не удивить. Но сейчас в лице Хэйдеса не было привычной насмешливой искры. Не было холодного превосходства. Не было той опасной, хищной красоты, которая всегда держала на расстоянии. Над ним нависало удивительно безмятежное лицо. Почти печальное. — Ты был бы хорошим жнецом, — мягко сказал Хэйдес. — Без чувств, без желаний и стремлений. Без страха, без любви, без боли. Пустой сосуд, готовый всегда подчиниться своему господину. Я бы с радостью сделал тебя своим первым жнецом. Гарри ошеломлённо замер. Где-то глубоко внутри — там, где, казалось, уже ничего не осталось — шевельнулось что-то. — Но… разве я уже не… — с трудом прошептал он. Хэйдес покачал головой — медленно, почти печально — и прикрыл его губы пальцем. Прикосновение было холодным, но не обжигающим, оно заставило Гарри замолчать. — Ты всё ещё живое существо, — сказал Хэйдес, и каждое слово падало в тишину тяжёлой каплей. — Чувствующее. Страдающее. Переживающее радости и боли. Гнев, злость, ярость — но и радость, сочувствие… любовь. Ты мучаешься, Гарри. Твоя пустота — не отсутствие чувств. Ты просто устал их чувствовать. — Он помолчал, вглядываясь в лицо Поттера своими бездонными глазами. — И, как ни странно, таким ты мне нравишься больше. Живым. Настоящим. Хэйдес склонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то почти человеческое. — Поэтому продолжай жить, Гарри Поттер. Продолжай чувствовать. Даже если больно. Даже если нет сил. Глаза Гарри распахнулись в изумлении. Он хотел что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни звука. Не то Хэйдес наложил на него чары немоты, не то он сам онемел от этих слов. Хэйдес улыбнулся ему. — Отдыхай, — прошептал он. — Ты заслужил. А затем Гарри понял, что его сознание проваливается во тьму.

***

Когда Гарри вновь открыл глаза, в помещении было темно. Он лежал на чем-то мягком, это были не хлопковые простыни из его дома в Форксе и уж точно не ужасные синтетические из мотеля — потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать: он находится в одной из комнат храма Хэйдеса. Хотя теперь это место больше напоминало ему дворец — слишком уж грандиозным и величественным оно казалось. Большая комната поражала своей пустотой и монументальностью — как и всё в этом храме. Никаких лишних деталей и украшений. Ни пыльных ковров, ни вычурных люстр, ни портретов на стенах. Лишь белизна камня и строгость линий, уходящих вверх, к высокому потолку, который терялся в темноте. Грандиозность самой постройки, которая не нуждалась в декоре — она говорила сама за себя. Всё. И Гарри вдруг понял, что ему нравится подобная обстановка. Это осознание пришло не сразу — скорее, просочилось куда-то из глубины, где спала его усталая душа. Здесь не было ничего лишнего. Только камень, тишина и покой. Тягучий, почти осязаемый покой, которого он так долго искал и никак не мог найти в мире живых. Возможно, эта комната немного напоминала ему Хогвартс. Конечно, Хогвартс был другим: тёплым, живым, полным тайн и загадок. Но было в этом дворце то же самое чувство — чувство защищённости. То самое, которое он испытал много лет назад, когда впервые увидел замок, возвышающийся над чёрной гладью озера. Гарри вспомнил тот момент — как замер на лодке, задрав голову, и смотрел на горящие сотнями огней окна. Как сердце колотилось где-то в горле, а внутри разливалось что-то огромное, почти болезненное — надежда. Хогвартс обещал ему пристанище. Обещал защиту. Обещал, что он больше не один. И сдержал обещание. Целых шесть лет. А потом — мир рухнул, как это обычно бывает. Теперь этим пристанищем стала обитель Смерти. Гарри не знал, смеяться ему или плакать от этой мысли. Когда-то он боролся со Смертью. Бежал от неё. Побеждал её. А теперь лежал в его дворце, на его камне, под его тёмным сводом — и чувствовал себя… в безопасности. Впервые за долгое время. Возможно, это было неправильно. Возможно, так быть не должно. Но Гарри слишком устал, чтобы спорить с иронией судьбы. Он лежал в тишине, смотрел в потолок, который терялся где-то в вечности, и слушал, как внутри постепенно затихает боль. Пустота никуда не делась — она по-прежнему зияла где-то глубоко, чёрная и бездонная, но сейчас, в этой комнате, в этой темноте, она не казалась его врагом. И Гарри закрыл глаза, позволяя тишине забрать его снова. — Долго там собираешься валяться? — послышался знакомый голос. Гарри чуть вздрогнул — не от страха, а от неожиданности. Тишина здесь была такой плотной, что любой звук казался чем-то инородным и опасным. Он повернул голову и заметил тёмную фигуру, стоящую у выхода на балкон. Та замерла в проёме, почти сливаясь с ночным мраком за спиной. — Поверить не могу, что ты проиграл тому колдуну… — Голос приблизился — медленно, с ленивой грацией хищника, обходящего добычу. Но сам говорящий оставался в тени. Впрочем, здесь везде были только тени и сплошная тьма. — Какая бездарность. Какая непростительная, жалкая бездарность. Гарри подслеповато прищурился, силясь разглядеть черты лица. И тут же — будто кто-то прочитал его желание — в комнате вспыхнули огни. Теплые, рыжие, они разлились по углам, не столько разгоняя тьму, сколько делая её более… изысканной. Гарри с долей раздражения подумал, что настроение Хэйдеса меняется чаще, чем хотелось бы. Не то чтобы такого раньше за ним не наблюдалось — Смерть всегда была капризна. Однако казалось, что Хэйдес всё же относится к нему благосклонно. По крайней мере, до сих пор. Фигура шагнула вперёд. Вышла к нему из тени. Секунда. Две. Гарри пытался понять — что не так. Что-то было неправильно. Что-то резало глаз, царапало память, не давая сложить картину. Знакомый голос. Знакомая интонация. Знакомое презрение, от которого когда-то стыла кровь в жилах. Но… — Смотрю на тебя и удивляюсь, — голос сочился холодной насмешкой. — Как я мог проиграть тебе? Всё то же лицо Тома Реддла смотрело на него с высоты — с долей холодного презрения, застывшего среди пустыни равнодушия. Те же острые скулы и изгиб губ. А еще — та же бездна в глазах, которая когда-то заставила одиннадцатилетнего Гарри впервые в жизни по-настоящему испугаться. И всё же это не было похоже на него. Гарри нахмурился, вглядываясь, и вдруг понял. Он был не так высок. Чуть ниже, чем в их последнюю встречу. Лицо — моложе. Значительно моложе. Не та хищная, высушенная магией маска Волдеморта, которую он запомнил навсегда. И не тот взрослый, змеиный Реддл из воспоминаний. Этот был… Кудри. Тёмные, густые, уложенные в аккуратную причёску, но всё равно вьющиеся, непослушные. Лицо — точь-в-точь как на втором курсе, когда перед ним впервые появилось воспоминание из дневника Тома Реддла. Та же надменная красота. Та же холодная, расчётливая привлекательность, которая заставляла людей верить ему. Лишь мантия изменилась — на привычный безликий чёрный костюм, сидящий идеально, как броня. Это был не Хэйдес. Эта мысль ударила Гарри с такой силой, что перехватило дыхание. Перед ним стоял Том Реддл. Настоящий. Сам Волдеморт. Не иллюзия. Не воспоминание. Не маска, которую он видел на Хэйдесе каждый день. Собственной персоной. Гарри тут же вскочил с кровати — тело отозвалось глухой болью, но он не обратил внимания. По инерции, выработанной годами войны, рука рванулась к карману, к палочке… Пусто. Карман был пуст. Палочки не было. Где-то в глубине сознания мелькнула паническая мысль, что он беззащитен, но Гарри подавил её. Он смотрел на Реддла, не отводя глаз, и чувствовал, как внутри — там, где была пустота — начинает разгораться что-то знакомое. Настороженность. Готовность к бою. И хотя в руках Волдеморта тоже не было палочки, это не делало его хоть чуточку менее опасным. Гарри знал это лучше, чем кто-либо. — Что ты здесь делаешь? — спросил он. Голос звучал напряжённо, но ровно — Гарри заставил его быть ровным. Реддл склонил голову к плечу — жест, который Гарри помнил до мельчайших подробностей. Тот самый, которым Волдеморт любил встречать своих Пожирателей смерти перед тем, как наградить или наказать. — Мы во дворце Смерти, Поттер, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то скучающее, почти раздражённое. Будто он объяснял очевидное глупому ребёнку. — А я, насколько мне не изменяет память… умер. На несколько секунд между ними повисло молчание — тяжёлое, звонкое, как натянутая струна. Они изучали друг друга. Гарри — тощий, растрёпанный, побитый, Реддл привык видеть его именно таким — битым, но несломленным. И Реддл — как всегда безупречный, холодный и пугающе спокойный. Ни единой складки на идеальном костюме. Ни тени сомнения в стальных глазах. Гарри не смог удержаться. Слова сорвались с языка прежде, чем он успел их обдумать. — Ты удивительно спокоен для человека, который больше всего на свете боялся смерти. Всеми способам пытался избежать смерти, а теперь… Реддл на мгновение замер. В его взгляде — холодном, пронзительном — мелькнуло что-то на долю секунды. Сожаление? Боль? Гарри не успел понять. Лицо Тома снова стало непроницаемой маской. — После смерти уже нечего бояться, — Том сделал шаг вперёд, и свет от огня в жаровне упал ему на лицо, отплясывая отбликами по его мраморной коже, оживляя мёртвые черты. — Чувства здесь притупляются. Особенно по сравнению с тем… пеклом, которое я носил в себе. Когда твоя душа разорвана на семь частей, ты не чувствуешь ничего, кроме ярости. Пустой, бессмысленной ярости. И гнева. И вечной подозрительности. — Он помолчал, и в его голосе впервые проскользнуло что-то человеческое — усталость. — Я не осознавал, как это утомляет, пока не оказался здесь. Он отвернулся к тёмному окну, за которым царила бесконечная ночь, и на несколько секунд замер — статуя среди теней. А затем заговорил снова, тише, но не менее твёрдо: — Смерть собрала кусочки моей души воедино. До того момента я даже не осознавал, что умер или что существовал когда-то. И я хочу знать — почему? — В голосе Реддла прорезалась сталь, и он снова повернулся к Гарри — как к главному источнику всех своих проблем. — Ты уничтожил мои крестражи один за другим. Ты убил меня в Хогвартсе, так зачем ты велел ей собрать меня обратно? Гарри отвёл взгляд. Ему стало неуютно под этим прожигающим взглядом — слишком пристальным, слишком проницательным. Казалось, Реддл был очень зол. Почти взбешён. Но что-то не давало его эмоциям вырваться наружу — потоком бурлящей магии разрушения, который Гарри так хорошо помнил. И понял. Чувства — удел живых. Поэтому Хэйдес сказал ему жить и чувствовать. — Я не знаю, — честно ответил он, — просто почувствовал, что так будет правильно. Реддл издал тихий смешок — холодный, пустой, как сквозняк в склепе. — Твоё чувство справедливости, Поттер… Оно едва не стоило мне посмертия. Когда Смерть собрала мою душу воедино, её едва не утянуло в Хаос. — Он замолк, и Гарри увидел, как сильно стиснулись его челюсти — единственный признак сдерживаемой ярости. — Я слышал его зов. Там нет ничего, кроме забвения. Она оставила меня здесь, привязав к себе. Сделала своим инструментом. — Он выдохнул, и в этом выдохе прозвучала вся его горечь и ненависть, на которую он сейчас был способен. — Она сделала меня жнецом. Своим слугой. Гарри расширил глаза. Уж такого он точно не представлял, когда поручал Хэйдесу собрать куски души Реддла. Честно говоря, он вообще ни о чём не думал тогда. Просто сказал — и всё. — И ты… согласился служить ему? Мысль проскользнула мимолётно: “Он называет Смерть “она”. Кого же он видит?” — Это было нужно для выживания, — произнёс Том с ледяной простотой, будто объяснял прописную истину. — Не более. Души в Хаосе не выживают. Их ждёт полное растворение и забвение. Это гораздо хуже, чем смерть. — Значит, ты всё ещё боишься смерти, даже будучи его слугой, — безрадостно усмехнулся Гарри. Горькая усмешка скривила его губы. — Мы оба стали его слугами, хотя оба боролись за жизнь… в каком-то смысле. Ирония, да? — Мы с тобой не похожи, — прошипел Реддл презрительно. — Как бездарный мальчишка смог собрать все Дары Смерти? То, что даже я считал детской сказкой, тебе преподнесли на блюдечке с голубой каёмочкой. Ты стал Повелителем Смерти — и всё равно проиграл в бою какой-то падали из Лютного переулка. Позволил вытереть об себя ноги какому-то колдуну-недоучке. Он сделал шаг вперёд, и Гарри почувствовал, как воздух вокруг стал тяжелее. — И пусть я заперт здесь на сотню лет — может, на тысячу, — я найду способ возвыситься даже здесь. Своими силами. Своими способностями. Как всегда. А ты продолжай плакаться в жилетку Смерти, её любимый неудачник-избранный, которому разбил сердце очередной мертвец. Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь горячей волной хлынула к лицу. Он едва не кинулся вперёд — но сдержал себя. Сцепил зубы и заставил себя стоять на месте. — Оставь Эдварда в покое, — выдавил он сквозь зубы. Голос дрожал — от ярости, от боли, от унижения. — Ты ничего не знаешь. — А что тут знать? — Том наклонил голову к плечу, и в его глазах зажглась опасная искра — отблеск того, кем он был при жизни. Того, перед кем трепетал магический мир. — Весь мир теперь знает: Гарри Поттер — Повелитель Смерти, который теряет силу, когда его отвергают. Ты позволяешь другим влиять на свою магию. На свою волю. Ты всегда был слаб в этом — с Дамблдором, с Орденом, со своими друзьями. И сейчас. Ты мог бы раздавить того колдуна одной мыслью — но твоя депрессия, твоя бесконечная, тошнотворная жалость к себе…— Он почти выплюнул это слово, и оно повисло в воздухе, ядовитое, как змеиный яд. — …стянула тебя по рукам и ногам. Сделала беспомощным. Жалким. Ничтожным. — Заткнись! — выдохнул Гарри. В комнате стало душно — воздух сгустился, наполнился электричеством. Тени на стенах дрогнули. — Заставь меня, — тихо произнёс Том. В голосе зазвучал вызов — холодный и расчётливый. — Покажи, что внутри тебя ещё что-то осталось. Или ты снова сбежишь к своей госпоже и будешь ныть ей в подол, какой ты бедный и несчастный? Жалкое зрелище, — презрительно протянул он, и каждое слово было как пощёчина. — Ты хоть понимаешь, как я тебя ненавижу, Поттер? Гарри почувствовал, как злость — не та вялая, холодная, что жила в нём последние дни, а настоящая, первобытная — начала разливаться по венам. Она жгла и требовала выхода, будто была живой. — Ненавижу тех, кто сдаётся, — прошептал Том одними губами, не отрывая от Гарри своих бездонных глаз. — Ты был сильным, Поттер. Был. А теперь — тряпка. Это была последняя капля. Гарри не помнил, чтобы он когда-либо так ненавидел кого-то как в эту секунду. Возможно, лишь Беллатрикс, когда она убила Сириуса у него на глазах. Эта ненависть была чистой. Ослепительной. Она не оставляла места ни страху, ни сомнениям, ни той тягучей пустоте, что пожирала его изнутри. И — что хуже всего — он понимал, что Том прав. Прав насчёт главного. Что он позволил Эдварду, поражению, всему чёртову миру согнуть себя в бараний рог. Что он сдался. Внутри него поднялась не просто ярость — праведный гнев — чистый и ослепительный, как раскалённый металл. Он не думал о заклинании. Не искал палочку. Это не было магическим выбросом, как это часто бывало в последнее время, когда эмоции били через край. Просто сила — та самая, древняя, что спала в нём всё это время — проснулась. И по одному его желанию она вырвалась наружу. Стена справа от Тома Реддла прогнулась внутрь с грохотом, подобным грому. Мрамор вмялся, оставляя вмятину глубиной в целую ладонь. Потрескался, как сухая глина в засуху — по комнате разлетелась каменная пыль. Гарри тяжело задышал — хрипло, прерывисто, как после долгого бега. Он почувствовал, как из носа потекла горячая кровь — тонкая струйка, щекочущая верхнюю губу. Но при этом ему было… хорошо. Удивительно, почти пугающе хорошо. Так, как не было уже очень давно. Том Реддл улыбался. Медленно. Довольно. Как наставник, который увидел, что его бездарный, вырожденный ученик наконец-то стал на что-то годен. В его глазах плясало что-то опасное — не злорадство, нет. Что-то вроде уважения. Или, по крайней мере, его холодного подобия. — Запомни это чувство, — произнёс он вполне довольным голосом, и в этом голосе не осталось и следа недавней насмешки. — Это и есть сила. Не жалость. Не любовь, которой тебя кормили с ложечки. Праведная злость. Не та слепая ярость, что овладела мной. А та, что знает цель. Та, что даёт тебе силы подняться и сражаться дальше. Даже когда весь мир против тебя. И особенно — когда ты сам против себя. Он развернулся к выходу и сделал несколько шагов, растворяясь в тенях колонн. Гарри стоял, поражённо глядя на свои ладони. Они дрожали — мелкой, нервной дрожью. Он будто надеялся разглядеть в них ответ. Разгадку. Он поднял голову в спину удаляющемуся Реддлу. — Реддл, — хрипло, с трудом позвал он. Голос сел, сорвался. — Зачем тебе это? Том обернулся на мгновение. Лунный свет, хлынувший из окна, сделал его похожим на статую падшего архангела. — Потому что, как бы я тебя ни презирал, Поттер, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее честность, — ты мой враг. Только я имею право тебя убить. Когда-нибудь я верну тебе долг. И он ушёл — бесшумно, как призрак, растворившись в глубине колоннады. Оставив Гарри одного среди тьмы, холодного сияния луны и трепещущих огоньков живого света, что всё ещё танцевали на стенах, будто ничего не случилось.                                                                        *** [Ghosts - James Vincent McMorrow] Эта злость оказалась лучшим лекарством. Или, по крайней мере, лучшим наркотиком. Гарри не думал, что Реддл — тот, кто пытался его убить ещё до его рождения, — станет голосом, который вытащит его из трясины. Но вышло именно так. Его слова («только я имею право тебя убить») засели под кожей и работали как яд, который не убивает, а закаляет. Гарри не думал о том, что он стал другим. Он просто действовал. Он больше не лежал на кровати во дворце Хэйдеса, уставившись в потолок и перебирая в голове каждое слово Эдварда перед побегом. Теперь он вскакивал в любое время суток, натягивал стандартный костюм жнеца, который дал ему Хэйдес, и отправлялся на охоту. Впервые за долгие недели его тело перестало быть свинцовым мешком. Та праведная злость, которую Реддл выжег в нём той ночью, теперь пульсировала где-то глубоко в груди, заменяя собой тот звенящий вакуум, который оставил после себя Эдвард. Он понял простую вещь: уныние, словно стоячая вода, оно разъедало всё, к чему прикасалось; а злость была бурным потоком, срывающим камни. И если направлять её в нужное русло, она не разрушает его изнутри, а толкала вперёд. Он злился. На Реддла, за его правду. На себя, за свою слабость. И, конечно, на Эдварда. За то, что сделал его таким, за то, что позволил ему приблизиться к себе, что-то почувствовать. А затем ушел и оставил после себя разрытый котлован. Хэйдес давал ему списки. Души, которые задержались. Те, кто отказывался уходить. Те, кого нужно было забрать силой. Раньше Гарри ненавидел эту часть работы. Она напоминала ему о том, что он — не герой, не спаситель, а всего лишь жнец. Иногда слуга. Иногда — орудие. Но теперь… теперь он понял кое-что. Когда он представлял, что забирает душу упрямого старика, цепляющегося за жизнь зубами, — он видел Эдварда, который оставил его без объяснений. Когда он вырывал призрака из его привязки к месту трагедии — он разрывал в себе ту нить, что тянула его обратно в Форкс, к дому Калленов, к запаху вереска и кедра. Боль не уходила, но теперь хотя бы меняла форму. Гарри стоял на крыше заброшенного склада в Форт-Льюисе, глядя на душу женщины, погибшей в автокатастрофе. Она металась меж машин, не понимая, что мертва. В груди у Гарри привычно заныло — сочувствие, старая привычка жалеть каждого. Он задушил это чувство. И вместо него выпустил наружу злость. — Ты мертва, — сказал он холодно. — Хватит мучить живых. Иди дальше. Женщина закричала. Гарри протянул руку — и сжал её душу так, как когда-то давно, на поле боя, сжимал палочку против Волдеморта. Со злостью и решительностью. Она исчезла, оставив после себя серебристую пыльцу на его пальцах. Хэйдес, наблюдавший из тени, видел эти перемены и был рад. Не похвалил — он никогда не хвалил. Но на его красивом лице появилась тень довольства. Гарри научился черпать силу из гнева. Каждый раз, когда внутри поднималось желание лечь и не вставать, он вспоминал лицо Эдварда — его виноватые глаза, его «мне жаль, что я появился в твоей жизни, Гарри». И злость накатывала снова, чистая и обжигающая. Она была лучше, чем боль. Боль заставляла его сворачиваться калачиком и плакать в подушку. А злость заставляла его действовать. Иногда Гарри заглядывал к Белле Свон. Она не видела его — он всегда оставался в тени, на границе между мирами. Но ему было достаточно просто убедиться, что она жива, ходит к психологу, что Чарли не пьёт в одиночестве слишком много. Лишь пару раз он позволил себе проведать ее как обычный человек, не как призрак. По большей части они просто молчали. Не как в первый раз, когда оба утонули в собственной скорби настолько, что лишнее слово могло потопить обоих, но как-то поддерживающе — кажется, это помогало обоим. Белла была… странной. Она носила в себе пустоту, похожую на его собственную. Только её пустота была от отсутствия Эдварда. А его — от всего сразу. Он не заговаривал с ней. Не потому, что не хотел. Просто не знал, что сказать. “Знаешь ли ты, что мне больно настолько же сильно, как и тебе от его ухода? Что я чувствовал к нему то же, что и ты?” Нет. Он просто смотрел, как она сидит в своем кресле-качалке, уставившись в одну точку, и понимал: они оба тонут. Только она ждёт, что её спасут. А он уже понял, что спасать себя придётся самому. И злился на это. В свой дом в уютном тупичке он не возвращался. Там всё пахло сосной и пылью — тем лесом, который окружал их на ранней заре, когда Эдвард сказал ему: “Это была ошибка. Большая, непростительная ошибка с моей стороны”. Дворец Хэйдеса стал его убежищем. Пустые белые залы, где время текло иначе. Иногда Том Реддл появлялся в коридорах — молчаливый, как тень, и всё такой же холодный. Они не разговаривали. Гарри ловил на себе его изучающий взгляд и чувствовал что-то вроде мрачного одобрения. Начался сентябрь. В Форксе листья пожелтели раньше времени, будто лес решил не ждать календаря. А в храме Хэйдеса сезоны и вовсе никогда не сменяли друг друга, будто этот мир навсегда застыл в вечном лете, только в таком, где солнце не греет, и луга не пахнут цветами и свежей травой. Где птицы не поют, и счастливые дети не бегают у реки. Гарри сидел на террасе между колонн, сжимая в руке перо. Перед ним лежал лист плотного желтоватого пергамента. Он писал письмо. “Гермиона. Я знаю, ты волнуешься, потому что не получала от меня вестей с июля. Прости. Многое случилось, и я не был готов об этом говорить. Возможно, не готов до сих пор, но ты заслуживаешь знать, что я жив, и это главное. Каллены уехали из Форкса. Ты была права. Насчет Беллы. И насчет меня тоже. Но я в порядке. Не отправляй сов на мой старый адрес в Форксе. Там больше никого нет, и письма просто пропадут. Если хочешь что-то сказать — пошли Патронуса. Скажи Рону, что я не умер. Он будет драматизировать. Береги себя. И не волнуйся. Я со всем справлюсь. И помогу справиться Белле. Гарри.” Он свернул письмо и сунул его в карман — позже отправит его откуда-нибудь совой. Гарри посмотрел вниз. За стенами храма не было привычного Форкса — только безбрежная пустая долина, где иногда проплывали силуэты застрявших душ. «Посмотрим, — подумал Гарри, спрыгивая с парапета. — Чего я стою, когда у меня отняли всё, кроме гнева». За его спиной, в коридоре, послышался тихий смех Тома Реддла. Одобрительный. И оттого — ещё более жуткий.                                                                        *** [Rosyln - Bon Iver, St. Vincent] Однажды он снова пришел проведать Беллу. Листья тогда уже совсем пожелтели, а трава по утрам начала покрываться инеем. Гарри не знал, зачем пришел. На сегодня больше не было дел. Его список был пуст. Хэйдес молчал — это означало “отдыхай, ты заслужил”, хотя он никогда не произносил этого вслух. Можно было вернуться во дворец, рухнуть на холодный мрамор и смотреть в потолок, перебирая в голове все то же самое. Сегодня в ее окне горел теплый свет настольной лампы. Это было необычно для ее нынешнего состояния, так что Гарри решил зайти. Короткий стук и полминуты ожидания. Чарли встретил его тепло, почти как блудного сына, вернувшегося домой — и Гарри тепло улыбнулся ему в ответ. Он прошел вверх по знакомой лестнице — третья ступенька негромко скрипнула ему в ответ. Белла сидела за своим столом и что-то писала в неярком свете лампы. Она обернулась, когда он вошел. Гарри замер. Он привык быть призраком в этой комнате — раньше Белла словно смотрела сквозь него, не замечала ничего и никого вокруг себя, а теперь очнулась от этого затяжного оцепенения. Еще не блеск в глазах, но что-то вроде… присутствия. — Привет, — негромко произнесла она хрипловатым голосом — он перестал ее слушаться после столь длительного молчания. Гарри отмер через секунду — он отвык от ее голоса за какой-то месяц. — Привет, — так же тихо ответил он. — Проходи. Поттер кивнул и прошел к креслу-качалке. Теперь ему было неловко. О чем им говорить? Раньше ему не приходилось придумывать темы для разговоров и думать над словами. Раньше они могли говорить практически о чем угодно. Потом они могли молчать о чем угодно. Сейчас Гарри не мог придумать тему, чтобы заполнить эту неловкую паузу между ними. — Что ты пишешь? — взгляд зацепился за блокнот. Девушка подогнула под себя ногу и повернулась к нему. — Мисс Хэллоуэй порекомендовала мне вести дневник, чтобы я записывала туда свои мысли и чувства. Она говорит, что это поможет мне легче пережить… все это. Белла казалась бледной тенью самой себя — совершенно тихий голос и кожа, больше похожая на тонкий пергамент. Но теперь она хотя бы не выглядела как призрак. — А мисс Хэллоуэй это… — Мой психолог. Чарли записал меня к ней на прием пару недель назад. Гарри кивнул. Чарли послушал его совета. Чарли Свон — хороший и весьма заботливый отец. — Ты выглядишь лучше, — улыбнулся он. — И ты разговариваешь. Девушка не ответила. Только скривила гримасу и уткнулась подбородком в согнутое колено. — Как ты? — вдруг спросила она. Возможно, как и он,чтобы заполнить вопросом пустоту между ними, возможно, чтобы перевести тему от себя самой. Почему-то Гарри даже в голову не пришло, что вопрос может быть искренним. — Нормально. — Ты не появлялся в школе. Гарри прикусил язык. — У меня… были дела. Не здесь. — Ты тоже уедешь? — поразительно ровно спросила Белла, отвернувшись к блокноту на столе. — Я… — Гарри запнулся. Пока он и сам не знал, что ему делать. Он не планировал больше ходить в школу, ведь в этом не было необходимости. Ему не нужно было больше разведывать про воина-духа, не нужно было разгадывать загадку таинственного семейства и… больше не было того, ради кого ему хотелось бы туда ходить. Он посмотрел на девушку перед ним. Белла побледнела — еще больше, чем уже была. Ее пальцы вцепились в ручку так, что побелели костяшки. Она смотрела на него глазами, полными ужаса — не панического, нет, но того тихого, затравленного ужаса человека, который уже потерял слишком много и не готов потерять еще. Гарри понял. Он видел это выражение раньше — на лицах тех, кто оставался после смерти близких. На лице Рона после финальной битвы. На лице профессора Макгонагалл, когда она смотрела на пустой кабинет Дамблдора. “Она не справится. Если я уйду — она развалится. И в этом будет и моя вина тоже. Потому что Он ушел из-за меня”. Он не знал, почему это стало его проблемой. Они не были лучшими друзьями. Лишь друзьями из общей компании с общими проблемами. Но Гарри вдруг вспомнил, как сам сидел в палатке с Роном и Гермионой, когда мир рушился, и как одно только присутствие живых людей — даже молчаливых и уставших — спасло его от того, чтобы просто лечь и не вставать. Белла закрыла свой блокнот и убрала его в стол, а затем молча села на кровать и завернулась в плед, словно в комнате вдруг стало очень холодно. — Нет, я не уеду. Слышишь меня? — Гарри порывисто вскочил из своего кресла и опустился на кровать рядом с ней. Взял ее ледяные руки в свои. — Я тебя не оставлю. Ты не одна, Беллз. Девушка тихо выдохнула — судорожно, как человек, который даже не знал, что задерживал дыхание. — Правда? — Правда. Она кивнула, и Гарри заметил, как напряжение отпустило ее плечи. Не полностью, но хотя бы чуть-чуть. Он придвинулся ближе. Теперь они сидели совсем близко, соприкасаясь плечами. Стало как-то тепло на душе. Они говорили обо всякой ерунде, совсем как раньше. Или почти. Белла рассказала про школу, что в спортзал завезли новый инвентарь, и парни теперь зависают там все свободное время, совсем как мальчишки. Гарри пожаловался, что в мотеле, где он иногда останавливается, перестали давать дополнительные одеяла, а ведь по ночам на улице уже заметно холодает. Белла едва усмехнулась — один раз, коротко и горько, но это была почти улыбка. Гарри рассказал, что видел в лесу лисенка, который не боялся людей. Ни слова о Калленах. Ни слова о Нем. Они говорили о том, что не болит. Почти как когда-то прежде, будто ничего и не произошло. А потом — в одну из пауз, когда Гарри закончил фразу про то, что в Англии дожди идут столько же, сколько в Форксе, — Белла замолчала. Гарри повернулся к ней и увидел. Ее лицо было спокойным. Почти. Но по щеке спускалась одна слеза. Потом вторая. Она не всхлипывала, не дрожала — просто слезы текли сами, как вода из переполненной чаши. Гарри не стал спрашивать, в чем дело. Он и так знал. И еще совсем недавно точно так же сам сидел на краю обрыва, роняя беззвучные слезы в пустоту. Она вспоминала. Или думала о Нем все это время, просто молчала, но сейчас — когда разговор затих — воспоминания снова всплыли наружу, словно не утопший до конца мертвец. Он медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть, подвинулся вплотную и обнял за плечи — неловко, потому что никогда не умел делать это правильно. И притянул к себе. Белла не сопротивлялась. Она уткнулась лицом в его плечо — замерла. И заплакала. Слезы полились бурным потоком — не истерика, но просто слезы, которые копились в ней неделями, и, наконец, получили разрешение выйти наружу. Гарри гладил ее по волосам. Длинным, темным, пахнущим дождем и яблочным шампунем. Он не говорил “все будет хорошо”, потому что не знал, будет ли. Он просто водил рукой по ее голове, иногда останавливаясь на затылке, иногда спускаясь к плечам. Этот жест — поглаживание по волосам — было единственным утешением, которое он мог ей дать и чем мог помочь. По иронии — Эдвард когда-то делал так же. Иногда, в самых глубоких уголках его подсознания, всплывало воспоминание: чьи-то (вполне ясно чьи) холодные руки, бархатный голос и чувство защищенности окутывали его. Теперь он дарил это чувство Белле. Это было правильно. И странно — дарить ей то, что когда-то сам получил от Эдварда. — Все пройдет, — сказал он наконец очень тихо. — Не сейчас. Но пройдет. Белла не ответила. Ее плечи еще вздрагивали, но слез становилось меньше, всхлипывания — тише. Она устала — Гарри чувствовал это по тому, как тяжелело ее тело, как она все сильнее прижималась к нему, ища опору. Через пятнадцать минут она заснула. Просто выключилась без сил посреди беззвучных рыданий у него на плече. Ресницы мокрые от слез, дыхание ровное, руки вцепились в рукав его толстовки, как в спасательный круг. Гарри не шевелился. Он смотрел в окно, на темное небо и улицу, и думал: “Сколько еще людей мне придется удерживать, чтобы они не упали? И кто удержит меня?” Но ответа не было. И он не ждал. Вместо этого он осторожно — очень осторожно, чтобы не разбудить ее — устроился поудобнее, прислонившись спиной к стене. Он остался в этой неудобной позе, с Беллой на плече, и почти задремал. Поздно ночью он проснулся от сдавленного крика. Это Белла, вцепившись в его рукав, кричала во сне. Гарри потребовалось полминуты, чтобы понять, что происходит, и пару минут, чтобы ее разбудить и успокоить. А когда Белла снова уснула, он устроился в кресле-качалке и не сомкнул глаз до утра. С утра заглянул Чарли и увидел их обоих: дочь, мирно спящую под ворохом одеял, и Гарри — с открытыми глазами, полными какой-то старой, древней усталости. Шериф ничего не сказал. Только кивнул Гарри — коротко, по-мужски — и прикрыл дверь. Гарри остался. Потому что пообещал.

***

Найти осколок души колдуна, спрятанный в крестраже, для Гарри не составило труда. Это было иронично. Пару лет назад он бы все отдал за эту возможность. Крестражем оказалась старая металлическая подвеска в виде орла, которую колдун закопал в горной глуши под деревом. С одной стороны — это было умно — спрятать свой крестраж там, где его бы никто не нашел, с другой — Гарри задавался вопросом — как бы нашел эту подвеску тот, кому она бы понадобилась для воскрешения колдуна. Да и вообще, кто бы стал его возвращать к жизни? Неужели у него был кто-то, на кого он мог бы положиться в этом случае? Впрочем, это мало волновало Гарри, который без всяких колебаний поглотил осколок души из подвески с помощью кольца. Злость разгоралась в нем, подкармливаемая воспоминаниями о лице Беллы — разбитом, пустом, таком же, как его собственное. О том, как она плакала и не могла остановиться. О том, как Чарли смотрел на дочь, и в его глазах была такая беспомощность, что хотелось выть. Гарри чувствовал, как она придавала ему сил. В следующее мгновение он переместился к колдуну. Из той хижины тот, разумеется, ушел — не дурак. Только все это было бессмысленно, потому что Гарри не составило большого труда найти осколок его души через изнанку. В этой холодной тьме даже самая тусклая душа сияла ярко. И Поттер ее нашел. Колдун ушел далеко на восток. Но уйди он даже на другой конец света, это было бы недостаточно далеко для Гарри. Он всегда был на расстоянии вытянутой руки. Он вывалился из темноты посреди старой гостиной — обстановка была скудна, но мебель была старой, резной. Колдун стоял у камина. Он замер, почувствовав, как пространство за спиной разорвалось на части, а затем резво обернулся — и Гарри увидел на его лице такое искреннее, такое человеческое изумление, что ему едва не стало смешно. — Ты… — колдун не договорил. Он уставился на Гарри расширенными черными глазами, и впервые в них не было холодного превосходства. Было непонимание. — Как ты меня найти? — Я Повелитель Смерти, — пожал плечами Гарри. Свою палочку он держал опущенной — пока. — Смерть не спрашивает адрес и не стучит в двери. Колдун оскалился. Рука метнулась к палочке, и в этот момент Гарри увидел нечто неожиданное — во взгляде противника мелькнул не только страх. Там был и азарт. — Ты вернуться, — сказал колдун, и его акцент стал резче, как сталь. — После того, как  сбежать, поджав хвост. — Он усмехнулся. — Я думал, больше не увидеть тебя. А ты здесь. И ты наконец-то злой, мальчик. Я чую это. Он был прав. Гарри не пытался скрывать. Злость текла по его венам вместо крови — холодная, живая, свирепая. Пустота отступила, съёжилась в маленькую чёрную точку где-то в глубине, а по краям её полыхало пламя — жуткое, мёртвое. Колдун выхватил палочку, и из нее вырвалась первая вспышка. На этот раз Гарри был готов. Он не уворачивался — он встречал атаки. Щит встал перед ним плотной стеной, отразив первое проклятие. Второе он сбил движением кисти, ощутив, как чужая магия скользит по его щиту, как вода по стеклу. — Ты стать сильнее, — констатировал колдун, и в его голосе прозвучало что-то вроде уважения. Не к Гарри, но к его силе как таковой. — Хорошо. Так интереснее. Они атаковали одновременно. Гарри выпустил Ступефай — настоящий, плотный, не бледный, как прежде. Колдун отбил его, но отшатнулся — удар ушёл в стену, проломив штукатурку до кирпича. Не дожидаясь ответа, Гарри пошёл вперёд — не отступая, а только сокращая дистанцию. Заклятье вырвалось из его палочки, скручивая воздух, но колдун исчез, переместился в другой конец комнаты и ответил Флипендо, швырнув в Гарри тяжёлый дубовый стол. Гарри убрался с линии атаки через изнанку — и выскочил из нее уже с новым заклинанием на губах. Конфринго. Инсендио. Сектумсемпра. Заклинания рвались из него мощно, ровно, без запинки. Пустота внутри дрогнула — и Гарри почувствовал, как на её место заливается что-то тёмное и огромное. Сила Смерти. Та самая, о которой говорил Хэйдес, и которая промяла стену в его дворце. Он перестал сдерживаться. Колдун уходил, уклонялся, парировал, но Гарри видел, как тяжело ему приходится. Без крестража он был сильным — но не бесконечным. У него были пределы. — Сдавайся, — бросил Гарри, на секунду задержав град проклятий. — Тебе все равно не убежать от смерти. — Смерть? — колдун расхохотался — на этот раз искренне, почти безумно. — Смерть — не для меня. Я её перехитрил. Я пережил свой срок на столетия! — Ты взял взаймы, — сказал Гарри, и в его голосе проступило что-то древнее, нечеловеческое. — А теперь пришло время платить. Колдун вдруг замер. Глаза его расширились, когда он заметил, что Гарри достаёт из-за пазухи что-то маленькое, на цепочке. Подвеска. Та самая, в которой когда-то была заключена его душа. Пустая теперь. Бесполезная. Но колдун узнал её. Конечно, узнал. — Откуда она у тебя? — прошептал он, и впервые в его голосе не было превосходства. Только неприкрытый ужас. — Где ты её взял? — Там же, где и твою душу, — Гарри медленно покачал подвеску перед собой. Та раскачивалась на цепочке, ловя отблески огня из камина. — Я забрал её. Колдун побелел. Лицо его стало пепельно-серым, чернота глаз потускнела. Он попятился — впервые за всё время поединка. Гарри бросил пустую подвеску колдуну, и тот жадно ее поймал, словно от этого зависела его жизнь. Но теперь, конечно, уже нет. Она была пуста, и колдун сразу это понял. Колдун взвыл, схватился за сердце, словно почувствовал боль внутри. Беспомощность. А потом в нём что-то сломалось — и он атаковал. По-настоящему. Без резервов, без попытки сохранить силы. Всё, что у него было, он обрушил на Гарри в бешеном, ослепительном потоке тёмной магии. Гарри улыбнулся. Наконец-то. — Вот так, — сказал он, принимая удар на щит и чувствуя, как тот трещит, но держится. — Вот так надо было с самого начала. Он не отступал. Он шагнул в поток проклятий — и его собственная магия ответила. Сила, дарованная Хэйдесом, рванулась наружу. Не заклинания — просто воля, гранитная, несгибаемая, подкреплённая древними обязательствами. Магия разбушевалась внутри этой комнаты. Стены дома треснули. Люстра рухнула, разбившись вдребезги. Пол пошёл волнами. Колдун закричал — от ярости, от боли, от понимания, что проигрывает. — НЕТ! Гарри чувствовал, как магия повинуется его злости, как та придает ему сил. и чем больше он злился, тем лучше ему подчинялась сила Смерти. Это было удивительно — и захватывающе. Он поднял руку с кольцом — и сила хлынула из нее, как цунами, заполонив собой все пространство внутри. Дом вспучился изнутри, не выдерживая такого напряжения, стены выгнулись наружу, крыша пошла трещинами и начала разрушаться под давящей мощью магии и рухнула вниз грудой обломков — Гарри едва успел закрыться полным щитом. Взрывная волна выбила все окна в доме. Зеленые глаза распахнулись в ужасе и восторге от собственной мощи. Когда пыль осела, колдун лежал на полу — едва живой, придавленный толстой потолочной балкой. Кровь стекала по его виску и лбу, заливая глаза. Грудь вздымалась прерывисто, с хрипом. Он смотрел на Гарри и не верил, что этот исхудавший, измотанный мальчик, которого он размазал по стенке несколько дней назад, сейчас стоит над ним, как сама Смерть. Гарри опустился на корточки рядом с ним. Смотрел в черные глаза — теперь мутные, умирающие. — И чего ты ждешь? — прошептал колдун. В голосе не было горечи. Только усталость. Столетняя, чудовищная усталость. — Забери, что пришёл забрать. Гарри поднялся на ноги. — Парис, — призвал он жнеца. Парис был к нему благосклонен, судя по всему. Он часто видел его в храме Хэйдеса, и тот всегда обращался к нему исключительно вежливо и даже благодушно. Гарри он нравился больше, чем Антоний и Кассий — те всегда смотрели на него надменно, словно на букашку, возомнившую себя особенной. Любой другой жнец был предпочтительнее, чем Антоний. Воздух задрожал. Тени сгустились и сплелись в высокую фигуру в черном стандартном костюме. Гарри в последнее время часто ходил в таком же. Как обезличенная тень. — Ты звал, господин, — юноша вежливо ему улыбнулся. — Забери его душу, — кивнул Гарри в сторону колдуна. — Я сожалею, но я не могу этого сделать. Он ещё жив. Его сердце бьётся. Он дышит. — Жнец покачал головой. — Я не имею права забирать тех, кто ещё цепляется за жизнь. Это закон. Нам не позволено вмешиваться в жизнь смертных. — То есть… — Гарри сжал челюсти. — Ты не можешь его убить? — Не могу, — подтвердил жнец. — Я — проводник в тот мир, а не убийца. Я прихожу, когда сердце уже остановилось. А пока оно бьётся… он вне моей власти. Гарри сжал кулаки. Неужели это все было напрасно?! — Но вы можете. — А? — Гарри недоуменно посмотрел на жнеца. — Вы всё ещё живы, хоть и находитесь в распоряжении нашего Повелителя. Поэтому вам решать, что с ним делать. Вы можете забрать его душу и жизнь. Жнец поклонился и растворился в тенях, оставив Гарри одного, наедине с умирающим колдуном и собственным ворохом смятённых чувств. И зачем он сюда пришёл? Колдун открыл глаза. Сквозь трещины на лице проступала нечеловеческая усмешка. — Не выйдет, мальчик, кха-хах, — прошептал он, закашлявшись от пыли, осевшей в горле. — Ты меня побить, да. Ты сильнее. Но я не дамся. Я буду лежать здесь и дышать, пока ты не уйдёшь. А когда уйдёшь — восстановлюсь. Начну заново. Потому что ты не убьешь меня. Все еще слаб, — он кивнул на лоб юноши, — вот здесь. Гарри молча смотрел на него. Внутри бушевала злость — холодная, ясная, готовая к действию. Опять кто-то говорил, что он слаб. Это раздражало. Но где-то там, глубоко, шевелилось что-то ещё. Отвращение. К себе — за то, что он сейчас сделает. — Ты не оставляешь мне выбора, — сказал он. — Нет, — согласился колдун, и его губы скривились в торжествующей улыбке. — Ты сам свой выбор сделал, когда пришёл ко мне. Теперь либо я выживу — либо ты стать убийцей. Он хрипло рассмеялся, убежденный в своей гениальности. Или в том, что Гарри не посмеет поднять палочку. Разлилась тишина. Гарри опустил палочку. — Ты не прав, — сказал он тихо. — Я не стану убийцей. Колдун понял, что Гарри задумал, за секунду до того, как кольцо коснулось его груди. — Я уже давно им стал. Глаза колдуна расширились в немом ужасе. Он почувствовал, как кольцо вытягивает из его тела осколок того, что когда-то было его душой, и леденящее дыхание смерти вслед за ним. Казалось, что даже коварное змеиное кольцо Мраксов жаждало страданий этого жалкого ненавистного существа и продлевало его мучения тёмными ужасающими прикосновениями изнаночной стороны. А потом всё кончилось. Колдун обмяк. Глаза его — черные, мутные, будто остекленевшие — смотрели в потолок, ничего не видя. Грудь больше не вздымалась. Гарри убрал кольцо и долго сидел рядом с телом, глядя в одну точку. Он чувствовал внутри что-то новое. Не силу. Сила была и раньше. Это было… бремя. Ещё одна чудовищная тяжесть. Он только что сам, собственными руками, забрал жизнь. Не Смерть. Не жнец. Он. — Я не убийца, — прошептал Гарри в пустоту. — Я сборщик долгов. Хэйдес сказал, и я сделал. Пустота не ответила. Но кольцо на пальце довольно пульсировало, и Гарри знал: Смерть доволен. Этой души не было в списке тех, чей срок давно подошёл, но Гарри сам внёс её в список и сам исполнил приговор. Он медленно поднялся, накинул капюшон и вышел из руин когда-то роскошного дома, не оборачиваясь. Он ожидал триумфа победы над этим темным магом, сгубившем кучу жизней на своем долгом веку, но внутри была очередная паршивая пустота.

***

В холодном храме Смерти его встретил сам хозяин дома. Время здесь текло иначе, чем в мире живых, и из высоких окон между колонн лился теплый закатный свет. Гарри не знал, зачем пришел сюда. После последней битвы и обрушившегося дома он с ног до головы был покрыт пылью и каменной крошкой. Тергео счистило всю грязь с одежды, но Поттеру все равно хотелось залезть в горячий душ и помыться. — Уже можно тебя поздравить? — довольно спросил Хэйдес, оборачиваясь к Гарри от окна. — С чем? — Ты все-таки справился с тем колдуном. И раскрыл силу, сокрытую в тебе. Как ощущения? — полюбопытствовал он. Гарри заметил, что в последнее время тот был в поразительно хорошем расположении духа — в такие моменты он был удивительно похож на обычного человека. — Как ощущения? — нахмурился Гарри. — Я только что убил человека. Какие, по-твоему, у меня могут быть ощущения? — Ты воспринимаешь все слишком близко к сердцу, — махнул рукой Хэйдес. — Все еще судишь, как человек. — Я и есть “все еще человек”, — раздраженно бросил Гарри. — Ты сам сказал мне им быть. Его собеседник лишь цокнул языком. Гарри не видел, но очень четко представил, как тот закатил глаза. Они шли по длинному коридору, освещаемые лишь последними лучами алого солнца. Холодный сумрак теней здесь перемежался с рамками чистого золота, разбавленного теплым кармином. — Как там твоя смертная подруга? Гарри остановился. — Белла? — все внутри насторожилось от такой смены темы. — Почему ты спрашиваешь? Хэйдес остановился и развернулся, когда понял, что Гарри больше не идет за ним. — А разве нельзя? Мне казалось, вы, люди, всегда интересуетесь подобными вещами, чтобы поддержать разговор. — Так ты просто поддерживаешь разговор? — уточнил Гарри. — Нет, мне правда интересно. Ты ведь провел с ней всю ночь сегодня. — И после этого ты говоришь мне, что не всеведущ, словно бог, — закатил глаза Поттер, возобновляя ход. — Просто заглянул, — пожал плечами Хэйдес. — Из любопытства. — Из любопытства? — Гарри остановился, не дойдя до собеседника пару шагов. В голосе его зазвенело что-то острое, почти обвиняющее. — Ты заглядываешь в мою жизнь, когда тебе вздумается? Следишь за мной? — Не слежу, — поправил Хэйдес с лёгкой усмешкой. — Просто приглядываю за своим подопечным. Ты носишь мою метку, Гарри Поттер. И пока носишь — я буду знать, где ты, с кем и что чувствуешь. Особенно, учитывая твое недавнее состояние. Это не слежка. Это… Хэйдес задумался над подходящим словом, а Гарри пришло в голову одно слово — “забота”. Что за чушь. Гарри стиснул зубы. Ему хотелось возразить, сказать что-то резкое, но внутри заворочалось неприятное понимание: Хэйдес прав. Кольцо на пальце — не просто украшение. И он больше не просто Гарри Поттер — Мальчик-Который-Выжил-Сто-Тысяч-Раз. Кольцо и его новый статус связывали их куда сильнее, чем всякие обеты и любая магия этого мира. Он был в своем праве. — Белла в порядке, — ответил он сухо, отводя взгляд. — Насколько это вообще возможно. — В порядке? — Хэйдес склонил голову к плечу, и в его глазах — бездонных, вечных — мелькнуло что-то похожее на скепсис. — Ты называешь порядком состояние девушки, которая рыдает в подушку каждую ночь и спит только в обнимку с чужой кофтой, потому что на ней остался запах ушедшего? Гарри дёрнулся, будто его ударили. — Откуда ты… — Я же сказал. Заглянул. — Хэйдес отвернулся к окну, и алый закат окрасил его бледное лицо кровавым отсветом. — Она не в порядке, Гарри. И ты это знаешь. Ты видел её. — Да, — выдохнул Гарри. Голос сел, стал тихим, почти чужим. — Я был у неё. И я остался. Потому что ей нужна моя поддержка. Хэйдес медленно повернулся к нему. В его взгляде не было насмешки — только странная, пугающая серьёзность. — И я всё никак не пойму — почему? Поддержка? Ты думаешь, это поможет? — Я знаю, что поможет, — Гарри шагнул вперёд, и в его голосе зазвучала глухая, болезненная уверенность. — Без меня она не справится. Ты же сам видел её, Хэйдес. Ты видел этот взгляд — совершенно пустой. Она месяц сидела в комнате с задёрнутыми шторами, не ела, не пила, не говорила. Она просто... От неё осталась одна оболочка. — И ты — тот, кто вернёт её к жизни? — тихо спросил Хэйдес. — Я — тот, кто обязан хотя бы попытаться, — отрезал Гарри. — Потому что это из-за меня. Тишина повисла в коридоре, тяжёлая и ядовитая, как свинец. Хэйдес не перебивал. Он ждал. И Гарри, чувствуя, как слова раздирают горло изнутри, продолжил: — Я знаю, что Эдвард ушёл не только из-за своих дурацких представлений о том, что он для неё опасен. Я знаю, что он догадывался о моих чувствах. И он испугался. Либо моих чувств к нему, либо своих, я не знаю… Может, того, что почувствует Белла из-за этого…— Гарри горько усмехнулся, провёл рукой по лицу, будто пытался стереть усталость. — Я злюсь на него. Безумно злюсь. За то, что он просто взял и ушёл, даже не попытавшись поговорить. За то, что оставил её — нас — в таком состоянии. Но я понимаю… что и сам виноват. Частично. Не знаю, насколько. Но если бы меня там не было… может, он остался бы. — Возможно, — согласился Хэйдес. — А возможно, ушёл бы всё равно. Это не важно. — Важно! — Гарри повысил голос, и эхо заметалось меж колонн. — Важно, потому что я каждую ночь спрашиваю себя: что, если бы я тогда не приехал в Форкс? Что, если бы держался от него подальше? Что, если бы… — Что, если бы ты не полюбил? — закончил за него Хэйдес. Гарри замолчал. Слова застряли в горле острыми осколками. — Любовь не выбирают, Гарри, — тихо сказал Хэйдес. Он подошёл ближе — бесшумно, как тень, и теперь стоял так близко, что Гарри чувствовал исходящий от него холод. — Ты не виноват в том, что чувствуешь. Ни к ней. Ни к нему. — Виноват в том, что не смог это контролировать, — глухо ответил Гарри. — А должен был? Гарри не ответил. Хэйдес вздохнул — странный, почти человеческий звук, неожиданный для того, кто был воплощением вечности. — Тогда слушай меня, Гарри Поттер, — сказал он, и в голосе его зазвенел металл. — Ты хочешь помочь этой девушке. Я понимаю. Но знаешь, что будет лучшей помощью? Гарри поднял на него тяжёлый взгляд. — Что? — Стереть ей память. На секунду Гарри показалось, что он ослышался. — Что? — переспросил он, и в голосе его закипало нехорошее. — Стереть. Память, — повторил Хэйдес, чётко разделяя слова. — Убрать все воспоминания об Эдварде. О том, что он был. О том, что он ушёл. О боли. О тоске. Оставить только пустоту там, где раньше была рана. И тогда она сможет жить дальше, не мучая себя. И тебе не придётся мучить себя, глядя на её страдания. Гарри смотрел на него так, будто видел впервые. — Ты… ты серьёзно? — Абсолютно, — Хэйдес не отводил взгляда. — Это практично. Это милосердно. Она перестанет страдать. Ты перестанешь терзаться чувством вины. Все будут счастливы. — Счастливы? — Гарри сорвался на крик, и голос его эхом разнёсся по храму, ударив в своды. — ТЫ НАЗЫВАЕШЬ ЭТО СЧАСТЬЕМ? Стереть часть её личности? Уничтожить всё, что она пережила — хорошее, плохое, всё, что сделало её той, кто она есть? — Это избавит её от боли, — спокойно возразил Хэйдес. — ЭТО НЕ ИЗБАВЛЕНИЕ! — Гарри шагнул к нему, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Это надругательство! Ты предлагаешь мне украсть у неё часть жизни! Часть души! Даже если эти воспоминания приносят боль — они её. Они принадлежат только ей! И никто — слышишь, НИКТО — не имеет права отнимать их без её согласия! — Кажется, вы уже провернули подобное недавно. — Хэйдес склонил голову. — Даже если она была согласна в тот раз, думаешь, она в состоянии дать осознанное согласие сейчас? — Это не важно! — выпалил Гарри. — В прошлый раз была совсем другая ситуация! А сейчас это… это ужасно. Это неэтично. Это… — Он запнулся, подбирая слова, и выдохнул почти с отчаянием. — Ты ничего не понимаешь в человеческих отношениях, Хэйдес. Ничего. Хэйдес замер. Его лицо — прекрасное, ледяное, нечеловеческое — на мгновение утратило всякое выражение. А потом по нему скользнуло что-то отдалённо похожее на улыбку. — Ты прав, — сказал он просто. Гарри опешил. — Я… что? — Ты прав, — повторил Хэйдес без тени насмешки. — Я ничего не понимаю в человеческих отношениях. Кое-кто уже пытался объяснить мне это давным-давно. Но я так и не научился их понимать. И никогда не пойму. Потому что я не человек. Я могу перенять человеческое лицо и ваши повадки, но я никогда не стану таким как вы. Я — то, что было до людей. И будет после. Он сделал шаг назад, разводя руки в жесте, который мог означать всё и ничего. — Для меня боль — это просто сигнал. Ошибка в системе, которую можно вырезать или переписать. Для вас… — он покачал головой, — для вас боль — это часть пути. Вы растёте на боли. Меняетесь. Становитесь другими. Иногда — лучше. Иногда — хуже. Но никогда — не прежними. Я не понимаю этого. Но я принимаю, что для тебя это важно. Гарри молчал. Гнев медленно остывал, уступая место чему-то горькому и усталому. — Я не буду стирать ей память, — сказал он твёрдо. — Я и не прошу, — ответил Хэйдес. — Просто предложил. — Ужасное предложение. — Возможно. — Хэйдес вдруг улыбнулся — тепло, почти по-человечески. — Потому-то я и не правлю миром, Гарри Поттер. Я лишь собираю то, что остаётся в конце. Он поднял руку и мягко коснулся пальцами кольца на руке Гарри. — Ты позволишь? Гарри вздрогнул. Кольцо замерцало — чёрным глубоким сиянием. Он не стал сопротивляться. Души были тем, с чем он приходил сюда. Это была его работа. Он протянул руку, раскрыл ладонь — и Хэйдес наклонился. Поцелуй — холодный, как лунный свет, сухой, как осенний ветер, — коснулся камня кольца. И Гарри почувствовал, как тяжесть, что копилась там последние дни, уходит. Утекает из кольца в уста Смерти, как вода в песок. Исчезают те липкие, жуткие ощущения от поглощённых душ. Уходит недавний крик колдуна, застывший в камне кольца навечно. Уходит тяжесть, которая тянула руку к земле. Хэйдес отстранился. Его глаза — те самые бездонные, холодные, как космос, — теперь светились изнутри тихим, почти ласковым свечением. Не белым и не светлым, но тем особенным, первородным светом, который был задолго до того, как первые звёзды зажглись на небе. — Спасибо, — сказал он тихо, — ты хорошо поработал, мой Танатос. Лучше, чем я ожидал. — Не ради твоей благодарности, — буркнул он. — Знаю. — Хэйдес отвернулся к окну, и алый свет снова окрасил его фигуру. — Это ради неё. Ради того, чтобы искупить вину, которой, возможно, и нет. Ради того, чтобы почувствовать себя живым. У Гарри сложилось впечатление, что он знает, о чем говорит. В его глазах отражались тысячелетия, но в этот момент в них было что-то ещё. То, что Гарри не мог прочитать. Может, уважение. Память. Воспоминание о ком-то? Может, что-то, для чего у людей и названия нет. — Ты странный, Гарри Поттер, — наконец сказал он. — Люди обычно пытаются забыть боль. Стереть. Похоронить. А ты — идёшь в неё, как в огонь. Обжигаешься. И снова идёшь. — Значит, я дурак, — усмехнулся Гарри. — Значит, живой, — поправил Хэйдес. Повисла тишина. Не тяжёлая, а такая, которая бывает после долгого разговора, когда все слова сказаны, и осталось только дышать и слушать тихое дыхание по соседству. Закатное солнце за окнами почти скрылось за горизонтом, и храм погружался в сумерки — мягкие, бархатные, полные теней. Гарри развернулся к выходу. — Мне пора, — сказал он. — Знаю, — ответил Хэйдес ему в спину. — Ты нужен ей, Гарри. Больше, чем ты думаешь. Но и она нужна тебе. Гарри замер на мгновение. Не обернулся. — С чего ты взял? — спросил он. — Просто заметил, — пожал плечами Хэйдес. — Как ты сжимаешь зубы, когда боль становится невыносимой. Как встаёшь, когда хочется лечь и не подниматься; просто сидишь рядом с ней, когда у неё нет сил держаться самой. Ты думаешь, что спасаешь её, но и она спасает тебя. Не будь её, что бы с тобой было сейчас? Взял бы ты себя в руки? Гарри сглотнул. В горле встал ком — горький и колючий. — Не надо, — выдавил он. — Не надо делать из этого что-то большее. Я просто… помогаю. И всё. — Конечно, — легко согласился Хэйдес. — Просто помогаешь. Просто сидишь рядом с ней до рассвета. Просто забываешь о себе, когда она плачет. Просто… — Хватит, — Гарри резко обернулся. Глаза блестели — от усталости, от злости, от чего-то ещё, что он отказывался называть. — Что тебе за дело? Ты — Смерть. Какая тебе разница, кто кого спасает? Главное, что долги собраны. Души при тебе. Всё остальное — не твоя забота. Хэйдес — впервые за весь их разговор — не улыбнулся. — А если моя? — спросил он вдруг. Тишина стала другой. Почти осязаемой. — Что? — не понял Гарри. — Что, если твоя жизнь — теперь моя забота? — медленно повторил Хэйдес, делая шаг вперёд. Его тень на полу росла, но не пугала — обволакивала, как одеяло. — Ты носишь мою метку, Гарри. Ты — Повелитель. Мои руки в мире живых. Мой голос. Моя… — он запнулся, подбирая слово, — воля. Если ты развалишься на части, кто будет собирать мои долги? Кто будет возвращать мне то, что по праву моё? — Найдёшь другого, — пожал плечами Гарри, хотя внутри всё похолодело. — Найду, — согласно кивнул Хэйдес. — Через тысячу лет. Через две. Только я больше не хочу ждать. Ты знаешь, насколько ты уникален? Насколько редко выпадает такая возможность… Гарри посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты… сейчас о чём? Хэйдес улыбнулся — не насмешливо, не холодно. Устало. — Сам не знаю, — он прикрыл глаза. — Наверное, о том, что даже Смерти иногда нужен кто-то, кто напомнит ей, зачем всё это. Зачем приходят души. Зачем продолжается этот бесконечный, утомительный круговорот. Он вздохнул — и махнул рукой, отпуская. — Иди, Гарри. Пока ещё есть, к кому возвращаться. Гарри кивнул, развернулся — и сделал шаг к выходу. Но на пороге обернулся. — Хэйдес? — М? — Спасибо, — сказал Гарри. Мастер душ лишь кивнул. Он не стал уточнять, за что, но они поняли друг друга и так. Гарри уже решил, что ответа не будет, и шагнул в проём двери, но услышал: — Я не понимаю этого, Гарри. Я принимаю. Это не одно и то же. Гарри криво усмехнулся и вышел в ночь, оставив Смерть одного в его холодном храме. А в пустом, залитом закатной тишиной зале Хэйдес повернул вокруг пальца кольцо, идентичное тому, что было на руке его маленького Повелителя, — и прошептал в пустоту: — И всё же, Гарри Поттер… ты слишком хорош для этого мира. Слишком живой. Слишком настоящий. Он помолчал, а потом добавил, почти неслышно: — Жаль, что это не спасёт тебя от того, что грядёт. За окном последний луч упал за невидимый горизонт, и холодный храм погрузился во тьму — чтобы когда-нибудь снова зажечь свет для того, кто вернётся.